Lolitas

В пустой квартире была привычная тишина, из-за чего капли, падающие каждые три секунды, казались сверхгромкими. Стянув свои ботинки за задники, Чонгук со вздохом кинул связку ключей на полку рядом, в кучу другого барахла: визитки, рекламы, неоплаченные счета. Всё казалось таким привычным, однако что-то было не так. Его пистолет был заправлен в штаны — небольшой, с шестью пулями. Он вышел из прихожей и огляделся, неспешно направляясь в гостиную. Похоже, ему придется сменить место жительства. Ругательства вырвались сами собой, когда он увидел розоволосого, сидящего на его любимом кресле, с пистолетом в руке и ухмылкой на лице. — У меня проблемы, — устало выдохнул Пак, опуская голову на спинку. — Чё? — Я прошёл тест в интернете, и у меня все признаки депрессии. — Вали нахрен из моего дома! Чимин цокает, немного раздражаясь от чужого равнодушия и в следующую секунду поднимаясь с кресла. Хочется вести себя как маленький ребёнок, требуя чужого внимания и заботы, но в данный момент он готов показать себя гордым человеком, никогда не падавшим лицом в грязь. — Не хочу. Он делает пару-тройку неспешных шагов, улыбаясь, с грациозностью обходя старый, потрепанный жизнью столик в центре. — Уходи, — заводя руку за спину, произносит Чонгук, неотрывно смотря на парня. Чимин же смотрит на него с коктейлем из вожделения во взгляде и всё больше сокращает дистанцию, склонив голову к плечу, безумно хихикая: — Почему я должен уходить, если не хочу? Он легко дотрагивается небольшой рукой до плеча Чона, смотря снизу вверх, покусывая свои пухлые губы. — Позволь мне остаться, — его шепот был чувственным и наводящим, — пожалуйста. Взгляд Чонгука меняется. Он резко толкает парня к стене, приставляя пистолет к губам розоволосого, отчего тот тихо стонет от небольшой боли. — На колени. Ухмыльнувшись, парень не спеша проводит дулом, слегка нажимая и просовая его в рот. Холодный металл контрастировал в тепле, заставляя чувствовать мурашки. Чимину хотелось повиноваться ему, хотелось довериться. — Соси, — командует Чон. Пак сжал рукава кофты, покорно начиная посасывать и облизывать ствол. Его язык порхал вокруг и внутри, мягко оглаживая выпуклые детали, улавливая вкус пороха, железа. Чимин начинал чувствовать возбуждение и азарт, но Чонгук вытащил ствол изо рта, напоследок проводя по нижней губе, наблюдая, как тянется ниточка слюны. — Вон из моего дома. *** Прохладный свежий ветер стремительно развивал черные волосы, шевеля каждую прядку. Играясь и путая их, из-за чего на голове создавался некий беспорядок человека, который только что встал с кровати. Так ветер делился с жителями города своей чистотой и игривым настроением. На мягкой, недавно выросшей траве лежали руки ладошками к земле, которые она приятно обволакивала. Они были чуть мокроватые из-за утренней росы, не успевшей высохнуть под только что взошедшим солнцем. Было раннее утро. Совсем недавно птицы проснулись в своих гнёздах, начиная петь привычный им мотив. Со всем живым просыпался и город. В парках на беговых дорожках можно было заметить несколько бегающих или же просто наслаждающихся природой людей. Сонные водители направлялись на свою работу, чтобы вскоре начать развозить всех по своим делам. На дорогах потихоньку собирались машины, оживляя их после ночного отдыха. Всё было как обычно. Те же события, те же действия. Каждый день мир сталкивается со всем одинаковым. Чонгук усмехается, разглядывая одиноко плывущий по реке листик. Это так скучно. На часах пять с половиной утра, а рядом полупустая бутылка воды. Вместе с новым порывом ветра он лег на землю, расправив руки, будто подталкиваемый им. Ночью спать не хотелось, впереди ещё целый день, на который нужна энергия. Не факт, что у него получится бодрствовать как минимум восемнадцать часов. Бессонница подкралась неделю назад, когда озадаченный парень покинул его квартиру. Каждую ночь, каждый день Чон видит те грустные бездонные глаза, заточённые в не очень широкий разрез. Глубина его взгляда поражает и заставляет внутри что-то сжиматься. Та печаль на дне зрачков застряла где-то голове и никак не хочет уходить, будто показывая всё то недосказанное вслух, закрытое ото всех. Трава подминается под чужим весом. Руки прикрывают теплые рукава белого вязанного свитера. На лице играет грустная улыбка. Она не была похожа на все те, прошлые. *** — Моя мать была проституткой. На улице пахло гарью и ещё чем-то противным. До этого никому не было дела; привыкшие к таким условиям люди не обращали на это никакого внимания, соглашаясь на такую паршивую судьбу, на такой исход событий. Они давно проиграли в игре с жестокой жизнью, сдавшись ещё где-то на начале пути. Слабые, гнусные, подлые. Зажимая в углах беззащитных жителей, «зарабатывают» себе на еду и подобие крова, лишая кого-то спасительного куска хлеба. Некоторые зарабатывали честно, хотя это подобие честности работой назвать сложно. Люди просто делали, что умели. Кто был хорош на лицо — продавал своё тело; кто умел делать что-то руками — мастерил из подручных материалов товары и продавал на задворках черного рынка. Таких аналогий было много. — Смотри, куда прёшь! — противный голос пожилой женщины пробивается сквозь поток мыслей. — Извините, — тихо произносит мальчик и быстрым шагом уходит в другую сторону. Если постоять здесь немного, то можно вляпаться в большие неприятности, а это плохо, очень плохо. В старой, уже перестиранной вручную много раз куртке лежит ценный груз. Чимину пришлось таскать огромные коробки, чтобы заработать хоть немного денег. На них можно купить целую булку теплого хлеба. Он отдаст его маме, хотя в желудке ещё со вчерашнего дня всё крутит и просит хоть немного пищи. Всё равно на себя: состояние женщины, которая его родила, важнее. Вокруг стоят старые, с ободранной штукатуркой здания. Они все были построены одинаково и много лет назад. Это был единственный раз, когда правительство решило помочь «падшему» району. Какой-то мужчина с подозрением смотрит на почти бегущего мальчишку. Встретить в таком месте детей удаётся очень редко. Обычно они сразу же продаются или же погибают, не успев распробовать этой гнусной жизни. Виднеется подобие магазина. Чимин оглядывается по сторонам, чтобы никто не отжал его заработок, и только после заходит внутрь. Пахнет чем-то отвратительным. Похоже, какой-то продукт испортился, но выкидывать его не собираются. Голодные люди съедят и такое. Они словно обезумевшие животные, что следуют инстинктам и внутренним желаниям. — Один свежий хлеб, пожалуйста, — маленькая, немного грязная, с ранками рука протягивает горстку монет. Лицо парнишки еле виднеется из-за прилавка. Ему только семь, он ещё вырастет. Улыбка сама лезет на лицо. Он шагает по улице, немного подпрыгивая от радости. В руках бумажный пакет, из которого идёт приятный запах свежей выпечки — маме должно понравится. Чимин поднимается по уже почти разваленной лестнице, по пути считая каждую ступеньку. Обычно в таком месте много необразованных людей, но у мальчика огромная тяга к знаниям. Раньше почти каждый вечер он слёзно умолял почитать ему книжки. Мать тогда трепала его по голове, улыбаясь и спрашивая, какую историю почитать сегодня. Со временем закорючки, под названием буквы, начали приобретать смысл, Чимин быстро выучил алфавит, после соединять слоги между собой, образуя слова, а ещё позднее он читал сам, хоть и медленно, несколько раз перечитывая для понятия смысла, но сам. Возле их с мамой комнаты столпились люди. Одного мальчик узнал сразу. Это был хозяин борделя. Усатый мужчина, с небольшим количеством волос на голове, что совсем не скрывали лысину, обычно одетый в странный фиолетовый костюм. Господин Ли был противным, жадным до безобразия, с отсутствием вкуса в одежде. При виде его у Чимина на ум всегда приходило сравнение со старым дворовым псом, который пытается ко всем подлизаться, чтобы получить еды. Он всегда был падок на деньги. Видя в людях лишь товар, а не что-то живое с собственным мнением и чувствами, мужчина отдавал на растерзание их тела, зарабатывая деньги. Мальчик всем своим чистым сердцем не любил это подобие человека. Каждый раз, когда Ли говорит о том, что ему повезло родиться с неплохим лицом и вскоре он будет работать со своей обожаемой мамочкой в одной сфере, хочется накинуться на этот кусок плоти и расцарапать это наглое лицо, оставляя после себя шрамы, которые были бы маленькой радостью. — А что тут происходит? Старый пол жалобно скрипнул, когда на него наступили. — Где мама? Среднего роста женщина подошла ближе. Её колени издали хруст, она села на корточки, с грустью и сожалением в глазах. — Понимаешь, в последнее время твоей маме было не очень хорошо. Все думали, что она просто простудилась. Но оказалось, всё серьёзней. Мне жаль. — Что? — спросил мальчик и рванул в комнату. В один теплый июльский день у Инхо поднялась температура и начался ужасающий кашель. От работы её отстранили сразу же. Не хватало ещё, чтобы заболели другие работники. Она ослабла, не могла ходить без поддержки по человеческим нуждам, а потом и вовсе пересела в инвалидную коляску. Чимин ухаживал за своей мамой. Он заваривал горячий чай каждое утро, помогал есть, переодеваться. Вечером, сидя у неё в коленях, мальчик читал очередную историю, положив голову на её бедра, и говорил, что, когда она поправится, они обязательно сходят к морю. Тогда женщина дрожащей рукой гладила того по голове, целовала в макушку и ничего не отвечала, понимая, что лучше ей не станет. Медицины как таковой здесь не было. Да и никто не шевельнётся спасать одну из безмозглых шлюх в борделе. Говорят, надежда умирает последней, однако сейчас она погибла в самом начале её жизненного пути. — Мама? — ребёнок дёргал холодную руку матери. По его пухлым детским щекам катились горячие слёзы. Верить в то, что он больше с ней не поговорит, не принесёт маленький букет цветов, которые нарвал на небольшом поле за уже давно не рабочей фабрикой, не хотелось. — Мама! Не бросай меня! Не оставляй меня! Я буду послушным, я буду тебе помогать! — его крик уже смешался с рыданиями. Взрослые, стоящие рядом, не разделяли горя мальчика. Им было всё равно. Эти люди не имели никакого родства, они не связаны ничем, кроме места жительства. Чимин замолкает, оседая на пол, его голова падает на кровать рядом с мертвым телом. Больше ничего не хочется. Когда-то шелковые, черного цвета волосы рассыпались по застиранной серой подушке. Измученное лицо с сетью морщинок, появившихся раньше срока, выражало равнодушие. Каждую секунду маленький светлый мир терял краски. Пока ещё небольшое сердце разбивается вдребезги, оставляя после себя холодную пустоту. Внутри вскипает злоба на всё, в особенности на окружающих людей. Это они виноваты. Они не помогли его матери, когда она нуждалась в этом. Они бросили её умирать. Чернильные цветы ненависти разрастаются в молодой душе, искореняя все светлое, что когда-то здесь существовало. В голову бьют воспоминания о том, как его избивали, забирали последние деньги. Как он мог думать о чём-то хорошем, когда вокруг творится такой ад. Отродье грязного перепиха — вот кто он для окружающих. — Я убил их всех. Я никого не оставил в живых, — небольшие руки сжимаются в кулаки. — Они сдохли, как ненужные псины: так же, как когда-то моя мать. Чонгук заглядывает в чужое лицо. — И знаешь, — парень улыбается, — я рад. Дует лёгкий ветер, в танце шевеля розовые волосы. Печально прекрасный. Чуть шершавые губы нежно накрывают другие. От Чимина пахнет свежей травой. Вокруг всё замирает и смотрит на двух уставших от жизни парней, которые просто ищут в чем-то спасение. Сотни запутавшихся душ, сотни запутавшихся в самих себе людей. С этого мгновенья все снова начинает приобретать цвета. Разноцветный ручей течет всё дальше, окрашивая всё и возвращая такое давно забытое тепло. Сердце обоих бешено колотилось, грозя вот-вот выпрыгнуть из груди. Чонгук аккуратно разорвал поцелуй и прижался кончиком носа к чуть пухловатой щеке. — Пойдём домой, — его шепот сейчас кажется таким громким. — Пойдем.