Архидиакон и Цыганка

Феб набросился на нее сзади, обхватил за талию и поднял в воздух, демонстрируя свой восторг. Позволив вовлечь себя в его игру, она рассмеялась, откинув голову назад так, что ее волосы цвета воронова крыла взметнулись за ее спиной темным сиянием. Она создала эту картину, изображающую красивую молодую пару, очень влюбленную, для толпы парижан, которая образовала восхищенных зрителей. Она знала, что волна слухов вернется к самим королевским лучникам и укрепит образ в сознании Феба. — Ты сегодня счастлив, — заметила она, когда он поставил ее на землю. — Так и есть, — согласился он. — Я разговаривал со священником две ночи назад. Он может поженить нас в это воскресенье! Эсмеральда неожиданно почувствовала слабость. Воскресенье? До середины лета оставалось еще шесть недель… Она заставила себя улыбнуться. — Это замечательная новость! — она надеялась, что он припишет ее ослабевший голос к затаившемуся счастью, а не к приступу отчаяния. Она так старалась контролировать себя, что не заметила хищного блеска в глазах Феба — прелюдии к захлопывающейся ловушке.

***

Сияние ее лица исчезло между сегодняшним утром и сегодняшним вечером. Клопен заметил, что она сидит тихая и неподвижная в своем маленьком дворике. Он сел рядом с ней, согнувшись, такой же молчаливый. Ему не нужно было спрашивать, просто ждать. — Я выйду замуж за Феба в воскресенье, — ее голос был мягким, хрупким, как будто он мог сломаться, говори она слишком громко. Клопен ничего не ответил, просто заключил ее в свои объятия. Они знали, что этот день приближался. Невысказанная правда, которая витала над священными часами, которые она проводила с Фролло под сводами собора, заключалась в том, что однажды один из священников Собора Парижской Богоматери соединит узами брака ее с Фебом, и в тот момент, когда ее обеты будут приняты, она будет безвозвратно потеряна для архидьякона во всех отношениях. — Прости меня, сестренка, — пробормотал он, услышав ее тяжелое дыхание. Слез пока не было, но она сжала его рубашку в кулаках так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Я знаю, — ответила она. — Мы знали, что это должно было случиться. — Самое лучшее сейчас — и для тебя, и для Фролло — это забыть его. — Забыть его? Я скорее могла бы остановить биение своего сердца. Клопен… Я люблю его. Клопен вздохнул. Из своего собственного проницательного расследования он знал, что священник отвечал взаимностью на ее страстные чувства. Но его самодисциплина была железной, и это завело их в тупик. Тупик, и только Феб стоит у выхода, распростерши руки как с угрозой, так и с прощением. — Ради твоего благополучия и его, я надеюсь, ты сможешь научиться этому, — тихо сказал он, убирая волосы с ее лица, когда она уткнулась в его плечо. Он продолжал гладить ее локоны, когда слезы наконец потекли по ее щекам, а лицо исказилось от страдания, слишком глубокого для рыданий.

***

На следующее утро она встала со своего матраса и подошла к древнему дорожному сундуку, который не трогала с места с тех пор, как ей исполнилось шесть лет. Этот старый сундук из дерева с замысловатой резьбой принадлежал ее матери, и ее бабушке, и матери ее бабушки. Им пользовались все три женщины, когда путешествовали в караванах по континенту, продавая ткани, гадая по ладоням и танцуя. Мать Эсмеральды умерла здесь, в Париже, и сундук и его содержимое стали ее единственной собственностью, местом защиты — для нее, когда она была маленькой девочкой и еще могла втиснуться между одеялами и семейными реликвиями, и для предметов, которыми она дорожила, когда переросла это. Теперь она перебирала груды, ища один из предметов, который находился в сундуке дольше, чем она жила на этом свете… Она нащупала корешок и осторожно потянула. Это был семейный сборник сказок ее народа, грубо переплетенный в кожу, с тщательно сложенными и приклеенными страницами, иллюстрированный яркими картинками. Впечатляющие художественные таланты ее праматерей и отцов, казалось, обошли ее стороной, но, тем не менее, она любила книгу и всегда надеялась, что ее собственная дочь унаследует навыки, позволяющие продолжать пополнять том. В течение многих лет она смотрела на картинки и связывала их с длинными историями, рассказанными у их костров, не в силах прочесть сами слова. Язык был цыганский, но письменность была та же, что и во французском, и когда она посмотрела на открытую страницу, история предстала перед ней объемной, слова придали ей новую форму, когда она смогла впервые ее прочесть. Она закрыла книгу. Она возьмет ее сегодня с собой, чтобы поделиться с Фролло единственным подарком, который она могла предложить ученому его уровня. Когда она научилась читать, он приносил ей трактаты по теологии, естественным наукам и медицине, чтобы она медленно разбиралась в них, и она поняла, насколько глубоко образован этот человек, как сильно он любил знания. Это были детские истории, но сами по себе были поучительными, и она была уверена, что он оценит это — хотя бы потому, что они исходили от нее. Одеваясь, она проигнорировала маскировку мальчишки, взяв с собой вместо этого плащ и трость старухи. Она хотела быть самой собой, когда будет прощаться.

***

Она дождалась конца дня, когда отзвонили вечерню и солнце бросило свое золотое покрывало на Сену, чтобы войти в Собор Парижской Богоматери. Как только она ступила в собор, она поняла, что Фролло увидел и узнал ее. Мимолетная хмурость промелькнула на его лице, когда их глаза встретились, и она медленно, обдуманно направилась к колокольне. На этот раз ей не пришлось долго ждать среди удивительных, похожих на жизнь произведений Квазимодо. Фролло быстро поднялся и направился прямо к ней, забыв о приличиях, когда увидел ее тяжелое выражение лица. Он взял ее руку, лежавшую на столе, обеими своими, и опустился перед ней на колени. — Эсмеральда? — Феб назначил дату нашей свадьбы. Я выхожу замуж через три дня, — сказала она бесцветным голосом, закрывая глаза, дабы не видеть вспыхнувшей во взгляде Фролло тоски. Назначили дату… Капитан королевских лучников изначально хотел дождаться разгара лета. Архидиакон надеялся, что у них будет больше времени… «И было бы этого достаточно?» — требовал Фролло от самого себя, подавляя печаль. Может ли когда-нибудь быть достаточно? — Я все понимаю, — тихо выдавил он. — Я пришла попрощаться с тобой, — продолжила она, заставляя свой голос звучать ровно, и потянулась за свертком, которого до этого он не заметил, — и показать тебе это. Священник затаил дыхание, отбросив печаль в сторону, когда она осторожно открыла сверток. Это была книга. Потрепанная, но дорогая обложка ясно указывала на то, что это единственная в своем роде книга в домашнем переплете, и когда девушка открыла ее, ему пришлось прикусить язык, чтобы удержаться от восклицания. Картины внутри были выполнены акварелью мастером, тонкая рука которого подчеркивала детали тенями, а размашистые яркие сцены четкими, фантастическими цветами. Эта книга, вероятно, была для нее дороже церкви, полной драгоценностей. И она принесла это ему? — Ты замечательная, — пробормотал он, не в силах выразить эмоции, которые сжимали его грудь. — Ты научил меня читать, — ответила она с улыбкой и подвинулась, чтобы освободить ему место на скамейке рядом с собой. — С кем еще я могу поделиться этим, кроме тебя? К своему ужасу, когда он сел рядом с ней и, прищурившись, вгляделся в косой шрифт, он понял, что язык был для него совершенно незнакомым. — Что это за диалект? — спросил он, явно разочарованный. — Цыганский, — ответила она, и глаза ее заискрились смехом. — Вы были моим учителем и читали мне. Теперь моя очередь читать вам. И она начала. Ее чтение все еще было прерывистым и медленным, но он позволил музыке ее родного языка окутать себя, терпеливо ожидая перевода сказок и впитывая каждую деталь прекрасных иллюстраций. Он на мгновение задумался, каково было бы сделать Библию в стиле этих людей, их буйных красок, ожививших бы Священное Писание… Она читала до тех пор, пока солнце не скрылось за горизонтом, перенося его в миры ее народа песней голоса. Когда осталась только полоска света, он протянул руку, чтобы накрыть пальцы, так тщательно следящие за словами, которые она читала. — Пойдем со мной, пока не стало слишком поздно, чтобы кое-что увидеть, — сказал он ей. Она охотно встала, положив книгу на стол, и последовала за ним, позволив ему потащить ее за руку вверх по еще одному ряду ступенек — на этот раз шатких и сделанных из дерева, на самый верх колокольни. — Вид отсюда не имеет себе равных нигде в Париже, — сказал он ей, открывая деревянную дверь. Эсмеральда резко вдохнула. Река под ними отражала элементы солнца и неба, поблескивая на них и отбрасывая рябь света на дома и мосты, которые выгибались дугой и толпились вокруг нее, пока она беспрепятственно текла к горизонту. Наклонные крыши домов, теснящихся к собору, вздымались и опускались волнами сияющего шифера, солнечный свет вспыхивал огненными квадратами в оконных стеклах. Слева от нее возвышались крыши королевских дворцов, справа — изящные шпили университетов, аббатств и церквей. Все они были позолочены закатом, окрашивая каменный город в золотой цвет, словно давая ответ на загадку алхимиков. — Клод… — зачарованно прошептала она. — Это… невероятно! — внезапно она отчетливо ощутила свою руку, которая покоилась в его, и, переплетя пальцы, импульсивно повернулась, желая поделиться своей радостью с мужчиной, который подарил ее ей. Но хотя он смотрел на город, глаза Фролло были закрыты для его красоты. Его свободная рука вцепилась в каменную балюстраду, рот был плотно сжат, как будто он терпел удары плетью во время какой-то физической пытки. — Клод? — она колебалась всего мгновение, счастье сменилось беспокойством, а затем протянула руку и коснулась его щеки, повернув к себе его бледное, строгое лицо. — Что с тобой? Рука с перил переместилась, чтобы обхватить ее, и она ждала, что он уберет ее пальцы со своей кожи и отстранится, чтобы еще раз сказать ей, как это было неприлично. Вместо этого он усилил хватку, сжимая ее руку почти до боли, как будто цепляясь за нее, чтобы удержаться на земле. Все еще с закрытыми глазами, он уткнулся лицом в ее руку и прижался губами к ее ладони. Эсмеральда перестала дышать. Все ее существование сузилось до тепла его дыхания на ее коже, до покалывания там, где кожи касались его губы, до трепета от осознания того, что он поцеловал ее. Теперь он убрал ее руку, но только для того, чтобы повернуть ее и запечатлеть поцелуй на мягкой внутренней стороне ее запястья. Прикосновение его губ было таким нежным, что походило на трепет крыла бабочки. Она ахнула, воздух внезапно хлынул обратно в ее легкие, заставив ее почти задыхаться от внезапного всплеска пропитанного адреналином желания. Его глаза распахнулись, когда он высвободил их переплетенные руки, только чтобы схватить ее за талию, притягивая к себе. Преданность, глубокая и темная, та страсть, которая вдохновляет мужчину умереть за свою любовь, светилась в его глазах. И на этот раз Эсмеральда знала, что она предназначалась ей. Она обвила руками его шею, благодарная за его твердую хватку, которая поддерживала ее дрожащие колени, даже когда она почувствовала дрожь его свободной руки, которую он запустил в волосы девушки, обхватывая ее затылок и приближая ее рот к своему в завершении, которого он желал с середины зимы. Те несколько мучительно сладких секунд, когда она чувствовала шепот его дыхания на своих губах, дрожь его тела, жаждущего ее, когда ни один из них не был скован миром или ограничениями, которые их связывали, навсегда останутся в них из-за их непосредственных последствий. Его губы так и не встретились с ее губами. Они услышали стук на лестнице, и Фролло уже отпустил ее, отталкивая прочь, когда Квазимодо ворвался в дверь с искаженным от горя лицом. — Отец! — Эсмеральда! — Грязный старик! Немедленно убери свои руки от этой женщины! Когда капитан Феб и епископ Парижский ворвались в теперь уже открытую дверь по пятам за горбуном, Фролло молниеносно изменил свои действия, притянув Эсмеральду назад и прижав ее поближе к себе. Они не могли восстановить видимость приличия достаточно быстро, чтобы спасти себя, поэтому он обнимал ее на то мимолетное время, которое им оставалось. Его голубые глаза встретили яростный взгляд капитана с мрачным удовлетворением. Его любовь к этой женщине теперь стоила ему достижения всей его жизни, но у него было то, чего так отчаянно хотел молодой человек. Зависть, дикая и неконтролируемая, горела на лице Феба, искажая красивые черты, когда он потянулся к своей невесте, чтобы вырвать ее из рук архидьякона. Фролло посмотрел поверх ее головы на незваных гостей и отвернулся, защищая ее от рук Феба. Она крепко обняла его, попеременно бросая сердитые взгляды на своего будущего мужа и вглядываясь в лицо священника умоляющими зелеными глазами. — Стража! — рявкнул Феб, щелкнув пальцами. Следом в дверь ворвались копья, без колебаний нацелившихся на пару. — Арестуйте архидьякона, — мрачно приказал он. — Нет! — закричала Эсмеральда, отрываясь от груди Фролло, дабы бросить ему вызов. — Феб! Это не его вина! — Эсмеральда, — глубокий голос Фролло в ее ухе полностью завладел ее вниманием. — Ничто из того, что ты можешь сказать, не изменит того, что сейчас происходит, — спокойно продолжил он. — Что бы со мной не случилось, я найду способ уберечь тебя от этого. — Но… — У нас нет времени, любимая, — прошептал он, когда они грубо оттащили ее. Тяжелые руки легли ей на плечи, мясистые пальцы оставили синяки на запястьях, чтобы она не вырвалась, пока они сковывают его. — Ты будешь в безопасности. Доверься мне. — Отведите его вниз. Его святейшество, епископ, позаботится о нем, — Феб отпустил стражников, окружавших архидьякона. Луи де Бомон последовал за ними, глубоко нахмурившись и качая головой, как будто не желая верить свидетельству своих глаз. Эсмеральда смотрела им вслед, когда они скрылись из виду, пока Феб не подошел к двери и не захлопнул ее. — Я предупреждал тебя, — тихо сказал он. — Ты знаешь, что его вины здесь нет, — яростно прошипела она. — Он бы никогда… — И все же он это сделал, — холодно прервал ее капитан. — Есть цена, которую он должен заплатить Богу и Риму за свою неспособность оставаться непоколебимым, независимо от того, кто это начал, — он выгнул одну густую бровь и холодно улыбнулся, подходя к ней, проводя рукой по ее лицу в насмешливой привязанности. Она отвернула голову в отрицании, в гневе, в отказе подчиниться. — Ты погубила человека, которого любишь, моя дорогая. Возможно, ваше… поклонение… это не то, чего можно желать. Или чему завидовать, — ее глаза непроизвольно вернулись к нему. Прерывистый вздох боли вырвался из ее груди, когда он отступил назад, все еще ухмыляясь. — Шесть недель, Эсмеральда, и ты будешь моей, — он дернул подбородком в сторону мужчин, державших ее. — Отведите ее обратно на улицу. Если она попытается войти в собор, не стесняйтесь избить ее флейтиста до потери сознания, — если они и считали такую жестокость отталкивающей, она не могла видеть этого на их лицах, когда они провели ее мимо пораженного Квазимодо, грубо втолкнули в дверь, спустили по винтовым пролетам деревянной и каменной лестницы и вывели под статуи Нотр-Дам, где бесцеремонно оставили у подножия широких ступеней. — Ты получаешь от капитана больше внимания, чем заслуживают такие, как ты, — усмехнулся один из них. — На твоем месте я бы привел себя в порядок и раздвинул ноги, как хорошая девочка, если ты не хочешь новых неприятностей, — его спутник захохотал, бросил похотливый взгляд на цыганку и вернулся в церковь. На темной улице, не обращая внимания на любопытную толпу, которая всегда сновала по Парижу, Эсмеральда опустилась на колени на холодный камень и уставилась на собор, который одновременно восхищал и уничтожал ее. «Ты погубила человека, которого любишь…» Она ненавидела эти слова, хотела выплюнуть их обратно в лицо Фебу, разозлиться на него… но он был прав. Фролло прогнал ее, мягко и неумолимо, несколько месяцев назад. Если бы она послушалась, если бы повиновалась… «Погубила мужчину, которого ты любишь…» Солнце уже зашло, погрузилось в реку, и умирающие лучи Аполлона больше не были золотыми. Последние лучи, пробивающиеся над горизонтом, окрасили небо в багровый цвет, покрывая кровью святых на фасаде дома Божьего.