Архидиакон и Цыганка

Священник не узнал хорошо подстриженного юношу, который бочком подошел к нему, выглядя так, словно прибыл прямо из одного из респектабельных домов купца в Villé. Подняв глаза от своей книги, Фролло начал расспрашивать того, что ему нужно, пока не увидел вспышку солнечного света в уникальных зеленых глазах и не заметил темный оттенок кожи, который не имел ничего общего с длинными тенями Нотр-Дама. Он одновременно восхищался тщательностью ее маскировки — она даже двигалась, как городские юноши, — и испытывал отвращение к этому. Где была жизнерадостная цыганка с волосами цвета вороньего крыла в этом сдержанном, респектабельном представителе растущего сословия буржуа? Выражение его лица, должно быть, говорило само за себя, потому что она молча улыбнулась. В ее взгляде вспыхнуло веселье, как будто она хотела рассмеяться, но не осмеливалась. Этого было достаточно, чтобы перейти через внутреннюю черту. Ее вызывающее платье было не более чем костюмом, чтобы они могли играть в "дружбу". — Я думаю, что у меня сейчас должен быть урок с тобой, отец, — тихо сказала она. Ее голос был достаточно низким, чтобы обмануть случайного слушателя. — Действительно. Следуй за мной. Он повел ее к одному из многочисленных боковых вестибюлей. Это место было бы достаточно приватным, чтобы позволить им работать без перерыва и опасений, и достаточно публичным, если он мог понадобиться в Нотр-Даме в случае необходимости. Его условие было ясным: физическая привязанность во время их последних двух встреч не должна была проявляться здесь. — Странно видеть тебя одетой так и ведущей себя подобным образом, — пробормотал он, когда они уселись на жесткую деревянную скамью, — Смущает ещё и то, что у тебя это так хорошо получается. — Я человек многих талантов, — поддразнила она, и он позволил себе короткую, сжатую улыбку, прежде чем заставить себя перейти к делу. Он вытащил букварь, в котором был написан алфавит, и повернул его так, чтобы они оба могли его изучать. — «А», — его длинный палец провел по паутинным линиям письма. Он подождал, пока она повторит за ним, что она и сделала, скопировав его движение своей рукой. Ее легкая льняная ткань касалась его тяжелого шерстяного халата, тепло проникало сквозь ткань там, где они прижимались друг к другу в плечах, бедрах и коленях. Эсмеральда и Фролло серьезно взялись за дело, за которое они ухватились как за предлог, чтобы продолжать видеться.

***

— Ты очень весела, ma cherie, — Клопен устроился у ее камина, изящно сложив длинные ноги в сидячем положении. — Может быть, ты действительно влюбляешься в своего доблестного капитана? Наблюдатель задал этот вопрос намеренно и не был разочарован тем, что узнал. Она слегка вздрогнула, затем рассмеялась. — В Феба? Нет, я так не думаю. Клопен откинулся на спинку стула, изучая ее. Не было никаких сомнений в том, что ее энергия — целеустремленная, умиротворенная и, прежде всего, счастливая, принадлежала очень влюбленной женщине. Все при Дворе знали, что серебряное кольцо на ее левом безымянном пальце указывало на ее статус помолвленной с симпатичным капитаном, и те, кто знал ее менее хорошо, кто не был свидетелем ее отчаяния из-за его внимания, естественно, предположили бы, что ее лучезарная улыбка была крепко связана с данной "удачей". Но он знал ее гораздо лучше, чем кто бы то ни был. У Феба было столько же шансов вызвать столь яркую реакцию у Эсмеральды, сколько у снежка выжить в разгар лета. Следовательно, причиной её счастливой улыбки должен был быть кто-то другой. — Кто-то должен был вызвать на твоем лице эту загадочную улыбку. Это архидьякона Фролло, — небрежно сказал он. На это высказывание она лишь бросила на него свирепый взгляд, испортивший ее сияние. Он поднял руки в притворной капитуляции. — Я только предполагаю. Но, кажется, я всё же нашел причину. — Говори тише, Клопен, — прошипела она, — или я не разделю с тобой свой ужин. — Я уязвлен, сестренка, тем, что ты отказываешь мне в пропитании, — парировал он с притворным испугом. Но вскоре серьезность вытеснила легкомыслие. — Ходят слухи, что вам запрещено видеться с ним. Так что это? — он заметил обрывок своей одежды – один из его костюмов, который пропал несколько недель назад, — сваленным в кучу в ногах ее кровати. — Ничего! — ответила она с быстротой провинившейся. — Ничего? — он рванулся к нему, его более длинные руки легко обошли ее, когда он вытащил костюм — Это мои брюки! И моя рубашка! — он расплакался, когда нашел вторую исчезнувшую одежду. — И ремень! Эсмеральда… чем ты занимаешься? — Он учит меня читать, — беззастенчиво ответила она теперь, когда он поймал ее на горячем. — Я надеваю мальчишескую одежду, чтобы никто ничего не заподозрил, — взгляд Клопена переместился на копну ее длинных черных волос. — Это прячется под шляпой, а это я перевязываю, — она указала на свою грудь. Цыган побледнел. — Ты ходишь к нему как мальчик? Тебе не кажется, что это... странно, Эсме? Она моргнула, поняла, на что он намекает, и резко ударила его по руке своей деревянной ложкой. — Это не так! Он архидиакон, Клопен. На самом деле он всего лишь учит меня. — Ты ходишь в Собор Парижской Богоматери и читаешь? — недоверчиво спросил Клопен, стараясь говорить тише. — Да, — просто ответила она. — Мы... друзья. Вот и все. Ложь. Она знала, что он знает. Хотя Фролло не тянулся к ней открыто, их тела находили способ соприкасаться каждую минуту, пока они были рядом. Напряжение наполняло воздух, которым они дышали в унисон. Просматривая комбинации букв — не произносимых и произносимых – которые приводили к звукам их общего языка, его кончики пальцев касались тыльной стороны ее ладони, когда они вместе обводили букву, заставляя ее сердце бешено биться внутри нее все время, пока она сидела рядом с ним. Она могла легко слышать, как у него перехватило дыхание, когда их глаза встретились и когда они оба покраснели под интенсивностью его взгляда. — Не отрывай глаз от книги, — посоветовал он ей с легкой улыбкой, когда она подняла голову, чтобы изучить его орлиный профиль. — Друзья? — Клопен вернул ее в настоящее, увидев ее тихую, скрытную улыбку чему-то — происшествию или человеку. — Эсмеральда... Зеленые глаза вспыхнули огнем от ноты предупреждения в его тоне. — Ты откажешь мне даже в этом? — требовательно спросила она. — Я бы хотел увидеть, как ты скрепляешься узами с Клодом Фролло на глазах у всего города, если это сделает тебя счастливой, — воодушевленно ответил он, не в силах заставить себя еще больше ослабить ее восторг. Реальность скоро сделает это за него, поскольку ее брак с капитаном встал перед ней, реальный и холодный. — Я просто боюсь за твою безопасность. Капитан — ревнивый человек, не провоцируй его. — Мы осторожны, — ответила она с дерзкой усмешкой. Его улыбка исчезла, когда она довольно посмотрела на свой горшок с едой. На лбу Клопена появились озабоченные морщинки. Можно ли быть достаточно осторожными с таким человеком, как Феб де Шатопер?

***

Клопен имел веское основание беспокоиться, хотя никто из них не узнает об этом, пока не станет слишком поздно. Феб заметил перемену в своей невесте с тех пор, как он принудил ее к принятию данной роли. Он был готов к буре слез, небольшому недовольству, некоторому гневу, далее отрицанию, а затем к моменту, когда бы она поняла, какой великолепный шанс он ей предлагал. Слез не было. Вместо этого пришла ледяная ярость, которую нельзя было обозначить довольно детским описанием "дуться". Эсмеральда ушла от него и исчезла на улицах Парижа, не проронив больше ни слова, после клятвы никогда больше не видеть Фролло. Ее отношение к нему на следующий день, когда он увидел ее танцующей, было холодно-терпимым. Она говорила с ним с почти оскорбительной вежливостью — вдвойне оскорбительной, поскольку он был свидетелем того, какой пламенный взгляд она бросала на пожилого священника, — и при этом ни разу не встретилась взглядом с ним. Она уступила его желанию видеть ее по вечерам, когда он заканчивал тренировать своих людей, но отвечала на его нежные вопросы односложно и никогда не начинала разговор, если этого не делал он. Фебус крепко держал в узде свое нетерпение из-за ее гнева. В конце концов, он запретил ей то, чего, как ей казалось, она желала. Он не сомневался, что красивая цыганка в конце концов проникнется к нему теплотой, но она уже показала, что при малейшем давлении она неуловимо ускользает от него еще дальше. Затем, через три недели после их ссоры, внезапно она изменилась. Но не так, как ожидал Феб (то есть постепенно) — улыбка здесь, жест там, случайное слово, которое говорило бы ему, что она начинает его прощать... Нет. Это была полная трансформация, как будто чужой дух занимал ее тело. Ее холодное лицо внезапно оттаяло, уступив место женщине с более открытым сердцем, чем у Эсмеральды было, даже в период, когда он только начал ухаживать за ней. Весна в Париже стремительно перетекала в лето, и она согласилась прокатиться верхом на Ахилле по сельской местности, устроить пикник в парках Лувра и прогуляться по великолепным садам Тюильри. Но в ее действиях не было и намека на расцветающую в ее сердце любовь по отношению к нему. Сначала ему было приятно, что теперь она готова приложить усилия, чтобы освоиться рядом с ним, прежде чем стать женой. Ему не потребовалось много времени, чтобы заметить слабую ауру удовлетворения, которая окутывала ее, как мерцающий плащ, — эмоция, которая ощущалась как наждачная бумага под его руками, грубая, но не бросающаяся в глаза. Ее улыбка приобретала таинственный оттенок, когда ее застигали врасплох, как будто она содержала загадку, которая была слишком сложна для него, чтобы ее можно было разгадать. И когда он украдкой изучал ее, ее глаза неизменно смотрели вдаль, а губы приобретали загадочный изгиб, когда перед ней всплывала сцена, которую он не мог видеть. Грязный старик Клод Фролло. Священник выиграл приз, который был очень нужен капитану. И каким-то образом, несмотря на данное цыганкой обещание, Феб был уверен, что Фролло нашел способ еще более тесно связать Эсмеральду с собой. Капитан стиснул зубы во время поздней весенней грозы, расплачиваясь с конюхом в гостинице напротив собора. Если Нотр-Дам не раскроет свою тайну сегодня вечером, он пойдет к епископу.

***

— Цыганка? — полный священник нахмурился, глядя на капитана, когда тот прервал его работу по зажиганию свечей. — Какая цыганка? Ты имеешь в виду мать того молодого парня, чью лодыжку я вправил? — Да, — быстро подтвердил Феб, пропуская мимо ушей предположение об их родстве. Поощрял ли Фролло этот обман, или священник сам пришел к неправильному выводу? — Она сюда не возвращалась, — задумчиво ответил святой отец. — Ей нужна помощь? Ее мальчику лучше? Капитану и в голову не приходило спросить ее об этом. — Я полагаю, что да. Мне интересно, приходила ли она повидаться с архидьяконом? На это священник бросил на него озадаченный взгляд и продолжил поджигать фитили: — Нет. Я вообще не видел ее здесь. Обычно она остается снаружи и занимается своим ремеслом. Феб мог сказать, что мужчина начинал раздражаться из-за его, казалось бы, бессмысленных вопросов. Изобразив на лице вежливую улыбку, он отступил, разгоряченный хмурый взгляд заменил неискреннее радушие, когда капитан шагнул обратно под дождь. Священники утверждали, что ничего не видели. Но архидьякон был любим своими подчиненными, даже если порой был строг, и Феб знал, что не мог доверять им. Даже если бы они заметили что-то подозрительное (что происходило прямо под их носом!), не было гарантий, что они будут честны с капитаном. Ему понадобится полный доступ в собор без ведома Клода Фролло, если он хочет утвердить свои подозрения. Пришло время обратиться к вышестоящей инстанции.

***

— Архидьякон Фролло? Конечно, вы шутите. Епископ Парижа, Луи де Бомон, был высоким, хорошо сложенным мужчиной. Феб все еще мог разглядеть мощные плечи на широкой спине и легкую мускулатуру, которая заставила бы любого всадника позеленеть от зависти, но годы церковных обедов и крепких вин округлили его фигуру, и теперь живот предшествовал ему в любой комнате. — Насколько я могу судить, этот мужчина родился с инстинктами евнуха в отношении женщин, — продолжил Луи, слегка нахмурившись и потягивая вино из своего бокала. — Из него получился замечательный священник. Жители Парижа процветают под его опекой. Нет, — он решительно поставил свой бокал на стол, — у меня нет причин или желания расследовать дело этого человека или угрожать его службе. Он был образцом для наших младших братьев в течение многих лет. — Говорю вам, это больше не так, — настаивал Феб. — Он наложил руку по крайней мере на одну женщину — по правде говоря, на мою невесту — и все еще спокойно разгуливает словно неприкасаемый. Я умоляю тебя, отец, необходимо предпринять какие-то действия, иначе жители Парижа в конечном итоге будут действовать за тебя, — епископ бросил взгляд на молодого человека, но солдат, похоже, не осознал угрозы, которую только что произнес. Казалось, Феб был искренне обеспокоен. — Ты выбрал невесту-цыганку, не так ли? — спокойно спросил Луи. — Тебе не приходило в голову, что ее род не относится к верности так, как мы? Что, возможно, именно она подошла к нему? Феб слишком отчетливо вспомнил танец, который Эсмеральда исполнила для архидьякона на Фестивале. Он почти не сомневался, зная Эсмеральду, слушая ее признание: «Ему принадлежит мое сердце. Его же мне нет», что епископ имел право говорить подобное. Но Клода Фролло нужно было убрать. Он предупреждал ее. Она нарушила свое обещание. Теперь они оба заплатят цену за ее неверность. И, несомненно, когда священник исчезнет с дороги, она, наконец, придет к нему. — Она бы не стала, — твердо солгал он. — Я хорошо ее знаю, отец. Она не из тех, кто так поступает, — вторая часть его заявления была слишком правдива. Она была снисходительна тем, что позволяла ему обнять себя за талию или плечи, но любой дальнейшей близости она не допускала. Ее рука была отдана мужчине, у которого не было ее сердца, и она не предала бы последнего ради первого, независимо от того, что закон провозглашал правильным. Луи наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Юная любовь. Или похоть, как, вероятно, и было в данном случае. Епископ много повидал мужчин и женщин, и казалось, что, любовь между ними была редкостью, похоть же заставляла этот мир вращаться. Ему нравился архидьякон Фролло. Клод всегда был мрачным человеком, но также он был уникален, его преданность была абсолютной, по крайней мере, так всегда казалось. Луи вздохнул. Он не мог обидеть сына Шатоперов. Отец Феба избавил его и Церковь от довольно грязного скандала несколько лет назад, когда он еще был молодым священником и не понимал истинной опасности женщин. Все было сделано быстро и не оставило следов, но это не значило, что тот случай мог всплыть сейчас... Он был в долгу перед Домом Шатоперов. Он расследует это дело, как бы ему это не нравилось. — Я распоряжусь, чтобы мне приготовили экипаж, — объявил он наконец, осушая свой бокал. — Утром мы отправляемся в Париж.