Небо в коммелинах

      Не представляет? Может и вправду так. Ведь все эти годы Накахара жил вдали от него, не имея даже малейшего представления о том, где мог бы находиться Осаму, чем занимается или с кем проводит свое время, или что он чувствует. Как мог Накахара знать, что в этом городе соленых ветров с океана, есть человек нуждающийся в нем так сильно, что каждый вдох без собственного солнца рядом обжигает легкие, оставляет шрамы похуже, чем уже есть на теле. — Ты прекрасен, — хриплый шепот звучит как самая красивая симфония для души. Ему даже не надо вникать в слова, чтобы понять как сильно в этот момент им восхищаются.       Он смотрит на карие глаза, где плескаются чувства, которые он никогда не сможет разгадать до конца, на волосы, от которых пахнет горьким шоколадом и понимает, на столько же сильно ошибается Осаму на самом деле. Приподнимает руку, обводит контур лица кончиками пальцем, указательным пальцем нажимает на чужие губы – он не хочет возражений, потому что Чуя как никогда уверен в собственных словах: — Это ты прекрасен.       Происходит что-то странное... Дазай моргает несколько раз подряд, словно пытается скрыть от него ураган в карамельном море, словно это было возможно, когда Чуя с первых секунд замечает капельки прозрачных словно драгоценные капли слезинок на кончиках чужих ресницах. Он убирает палец с чужих губ, приподнимает голову и целует Дазая. Осаму отвечает ему неистово, немного больно прокусывая нежную кожу, словно пытается таким образом проглотить его целиком, чтобы отныне и до конца времени Накахара Чуя стал его частью.       Холодные руки Дазая сжимают бока, превращая объятия в капкан, в то время как рыжий страдает от нехватки воздуха и излишки чужих ласк. Осаму сжалился над ним, прерывает поцелуй, чтобы тут же осыпать шею и плечи парня укусами, оставляя свой след на каждом чистом кусочке кожи — отмечать своего человека, чтобы каждый, кто бросит взгляд на Накахару понял: он принадлежит Дазаю. — Ты сводишь меня с ума, — хриплый шепот в ключицы, но Чуя ясно слышит чужие слова. От его голоса голова кружится лишь сильнее, а от осознания, что только он может так повлиять на этого человека, в груди что-то радостно сжимается. Накахара в ответ обнимает чужие плечи, прикасается кончиками пальцев шрамов, оставляет легкие поцелуи в шоколадных волосах и сам себе завидует.        Дазай опускает руки по его бокам, они сжимают бедра, и словно дразня еле ощутимо ласкают доказательства чужого возбуждения. От первых же прикосновений Накахару бросает в дрожь, и чтобы не сорваться на стоны приходится до разноцветных пятен сжимать веки и прикусить губу. Пальцы ненадолго освобождают от плена, слышится какое-то шуршание и извиняющийся голос Осаму: — Прости, но я слишком долго ждал этого, — Накахара ничего не понимает, но все равно кивает в знак того, что расслышал его.       От первого пальца внутри себя становится немного щекотно и немного больно, это все еще терпимо, тем более Дазай не пожалел смазку, поэтому жжение просто проходит. Не успевает Накахара расслабиться, как к первому присоединяется второй – и в этот раз боль ощущается ярче, но шатен слишком терпелив с ним: осыпает кожу поцелуями, шепчет какие-то слова, от которых появляются мурашки по коже, хоть он и ни слова не понимает. Спустя несколько минут боль переходит уже на второй план, да и происходит что-то странное. Может мурашки по коже были не от чужих слов, а от пальцев? Когда же терпение Осаму заканчивается, то пальцы за считанные секунды заменяются чужим органом. Чуе больно, он вскрикивает и открывает веки, чтобы утонуть в карамельном урагане, в котором было непонятно чего было больше: возбуждения или беспокойства? Накахара даже не замечает собственные слезы и вздрагивает, когда Дазай губами стирает их след с его щек. Тот поднимает голову и видит, что он тоже готов хоть в ту же секунду расплакаться. — Прости меня, мое солнышко, прости... — впервые ласковые слова с уст парня не звучат как оскорбление, и это приятно удивляет рыжика. - Если хочешь, то мы можем остановиться, — и Чуя верит, что все именно так и будет, достаточно ему сказать об этом вслух. Но он этого не хочет. Сегодня он хочет забыться, и капелька боли никогда не была лишней в его жизни, так что он с этим может и смириться. — Продолжай, — еле слышно, но уверенно произносит Накахара, да и боли почти нет, он уже привык ее не ощущать.       Дазай целует с такой жадностью, будто до этого ни разу не касался этих губ, и не знает, будет ли еще такой шанс, и начинает двигаться. Чуя хотел бы сказать, что все было ужасно, ему и вправду было бы так легче как говорил сам Осаму, когда он впервые переступил порог чужого дома, но к сожалению, ему все понравилось. Свою долю удовольствия от секса с Дазаем он получил вдвое больше, чем тот.       Кажется, пророчество Осаму начало сбываться, уже засыпая в чужих объятиях, Накахара заметил, что был бы только "за" повторить все, что они делали сегодня, да и не один раз...       А можно ли назвать то, чем они занимались, любовью? ***       Утро Накахара встречает в постели один, без Дазая, что уже само собой как-то удручает. Приходится нахмуриться и напомнить себе, что для доброго утра ему не обязательно присутствие под боком посапывающей двухметровой шпалы. И вообще, Чуя и без него справится – он сильный, самостоятельный... Черт, куда же он мог деться с самого утра? Что может быть важнее, чем...?       Кажется, вчера он потерял не только свою девственность, но также мозги. Ну что же, Дазай умеет сводить с ума, и Чуя этому яркий пример. Они провели вместе всего лишь одну ночь, а он уже невесть что придумал для себя. Ведь они же не встречаются, чтобы Осаму провел с ним еще и утро, достаточно от него и ночи.       Ему никто вчера ничего не обещал, его не заставляли, и черт бы побрал весь этот мир, но и не признались в чувствах. Да и были ли эти чувства у него? И есть ли они у самого Накахары? Он бы хотел отрицать, но Кое не воспитала его таким образом, чтобы врать самому себе. Всп-таки у него есть чувства к нему, вот только Накахара сильно сомневается, что они могли бы появиться за эти дни. Может, они были там всегда, внутри этого механизма из плоти и костей всегда было что-то, что всегда принадлежало ему – Дазаю Осаму. Может оно появилось после их первой встречи, может Чуя уже родился таким – "запрограммированным" влюбляться в Дазая Осаму?       И кому с небес эта идея показалась забавной? Чуя бы хотел знать – его не пугает бросать вызов богам, раз ему в спутники достался сам дьявол.       После теплого душа Чуя почти смирился с положением дел, открыл шкаф и одолжил чужую одежду. В этот раз он выбрал теплый свитер цвета хаки и свободные спортивные штаны, которые пришлось подворачивать. Включив фен, он с улыбкой посмотрел на свое отражение. Да, в одежде с чужого плеча (ну, конкретно с плеча Дазая), он смотрелся миниатюрным, хотя думалось куда уж меньше ста шестидесяти сантиметров, и мило. Просушивая волосы, Накахара сам себе признался, что он быстрее хочет увидеть реакцию Осаму на его внешний прикид. Ведь в прошлый раз он так смотрел на него... Что даже вспоминая, Накахара ощущал мурашки по всему телу.       Собрав волосы в низкий хвост, он вышел из комнаты, направился на кухню и быстро пожалел об этом. Ведь оказалось, что все это время он дома был не один — после такой ночи Чуя не хотел с утра первым увидеть Одасаку. Но вот он здесь, прямо на кухне, сидит и пьет горячий чай и рассматривает его так, словно только что Накахара убил несколько кошек, прежде чем выйти из спальни. — Доброе утро, — он бы не хотел первым начинать разговор, но эта тишина слишком сильно давит на плечи, поэтому приходится заткнуть свою гордость и признать свое поражение. Да и вообще, у Накахары сегодня хорошее настроение, и он просто позволяет Оде победить в этот раз. — Завтрак уже готов, — заметив, что Чуя хочет открыть холодильник, произносит Сакуноске. Приходится кивнуть ему, налить себе горячего чая и сесть напротив него. Завтрак и вправду выглядит аппетитно: хрустящие и еще горячие тосты с клубничным варением и еще анпан. После первого же глотка чая Накахара решает забить на чужое присутствие и расслабляется. После минут десять приятной тишины, Ода всё-таки подает голос, чтобы начать неприятный разговор. — Подумал о моем предложении? — если быть честным, то, конечно же, нет. Ведь его мысли в последнее время были заняты чем угодно, но только не словами якобы друга Дазая. — Я уже ответил на твое предложение, — нахмурив брови, отвечает Чуя, отложив чашку с так и недопитым чаем. Этот идиот не мог ещё немного подождать, прежде чем испортить ему аппетит? — Ты даже не подумал о нем, — хмыкает тот, снова рассматривая его, и Накахара даже знает, что он видит: яркие засосы на шее, которые даже не скрывает свитер, припухлые губы и темные круги под глазами, которые явно всем говорят: ночью он точно занимался сексом. – Мне и не нужно об этом думать, мой ответ все равно не изменится, — впервые за все время голос Накахары звучит так твердо. Он точно знает, что доверяться плану Оды он никогда не станет. — Ты так уверен в себе, что это вызывает даже жалость, — весело ему улыбается Ода, от чего Чуя чувствует больше опасности, чем от угрюмого и серьезного тона Оды. Ему не нравится чужая радость, она как бы сообщает ему об опасности, что точно ожидает его, вот только непонятно где. — Что ты подразумеваешь под словами, будто я вызываю у тебя жалость? — издевательски усмехается Чуя, словно его не волнует чужая речь и не интересует ответ.       Но Сакуноске не успевает ответить, слышится шум в коридоре, после чего в комнату заходит Дазай – опять одетый в свой черный костюм и с ничего не выражающим лицом. Он несколько секунд рассматривает их, а после, словно ничего интересного не заметил, отворачивается.       Чуя не знает почему, но безразличие Дазая ранит больнее, чем все ядовитые слова Оды. Он чувствует, как в груди что-то сжимается, мешая дышать и как холодеют пальцы. Пытается как-то собраться с мыслями, надеть на лицо такую же маску безразличия, но это у него не получается, потому что Ода улыбается лишь ярче, замечая его неудачные попытки. — Собери ребят в штабе, через час у нас собрание, а ночью нас ждет операция, — раздраженно бросает Дазай, доставая себе чашку и наливая чай. — Приготовь машину, уедем через минут десять, еще кое-куда нужно зайти, — то, что Осаму отдает свои приказы такими неясными словами, словно кричит всем присутствующим о том, насколько он все еще не доверяет Накахаре.       Чуя прикрывает веки, чтобы скрыть свою боль, крепко сжимает руки в кулак, чтобы никто не заметил, как мелко дрожат его пальцы. Кажется, еще несколько секунд такой нестерпимой боли и он готов разрыдаться прям здесь и сейчас. Но слышится звон падающей чашки, торопливые шаги, и вот его обнимают знакомые руки, прижимая к себе, и Чуя не сопротивляясь прижимается к чужой рубашке, ощущая как запах ромашек уносит с собой всю неуверенность и сомнения. Его поднимают за подмышки словно ребенка, что будь это в другое время, то он бы уже закатил скандал, после чего пересаживают на чужие коленки. Осаму тыкается носом в его макушку и дышит так шумно, что без слов понятно, как сильно по нему скучали.       Накахара улыбается впервые за это утро так искренне, поднимает голову и оставляет легкий поцелуй на том месте, где заканчиваются бинты. Дазай вздрагивает, отстраняется от него и смеется. — Ты мое наказание, ты это знаешь, Чуя? — смотрит в его глаза, и произносит эти глупые слова, от чего Накахара чувствует себя виноватым перед ним. Почему-то в отличие от лица, в его словах нет ни капельки радости или шутки, лишь какая-то непонятная обреченность. — Но мне это нравится, — опускает голову и целует его, горечь чужих слов быстро заменяется сладостью тех же губ, что их произнесли.       И Чуя совершает ужасную ошибку в своей жизни – рядом с этим человеком он забывается.