Наши встречи

В дверь каюты, постучав условным — три коротких, один длинный — вошла Ксанка, неся подмышкой какой-то сверток. Оценила картину: Валерку, растерянно застывшего между штабс-капитаном и короной, и Овечкина, выжидательно глядящего на Валеру, впрочем, уже нет. — Ксения Владимировна, мое почтение, — чуть наклонил голову штабс-капитан. — Виделись уже, Петр Сергеевич, — сухо кивнула она. И уже другим тоном заметила. — Валер, нам пора. — Да, сейчас. Как же Ксанка была невовремя. Валерка понимал, что выбор свой он давно уже сделал. Но вот как помочь Овечкину уйти, не вызывая у остальных закономерных вопросов — не знал. Все же в шлюпку посадить, вплавь отправить? То, что штабс-капитан, если понадобится, до берега и смертельно уставшим доберется, сомнений не вызывало. Только кто ж такому фигуранту отплыть даст, по движущейся мишени палить будут. — Что это? — отвлеченно поинтересовался он, кивнув на непонятный сверток. Оттягивая момент, когда придется признать свою несостоятельность. Ксанка на Валеру не смотрела. Вместо этого она внимательно изучала Овечкина, будто решаясь на что-то — впрочем, не очень долго: — С учетом перестрелки, устроенной вами на гражданском судне, сейчас все пассажиры или забаррикадировались у себя в каютах, или сплотились в несколько групп, поближе к родным, побросав вещи на палубе кто где был. Так что, держите, — она торопливо ткнула сверток Петру Сергеевичу в руки, и штабс-капитан его не иначе как от неожиданности принял. — У вас десять минут, чтобы надеть это и слиться с группой пассажиров, которые сойдут на берег в промежуточном остановочном пункте. Ближайший и единственный — через пятнадцать минут. До Одессы тянуть не советую. — Откуда там вообще взялась промежуточная остановка, ее нет по маршруту, — Овечкин не торопился разворачивать сверток и подозрительно взирал на Ксению, силясь понять, что тут вообще происходит. — Теперь есть, — пожала плечами Ксанка. — На борту роженица на позднем сроке, кажется, адыгейская княжна, судя по черкескам ее многочисленной родни. Стрельба не пошла ей на пользу, и ее братья добились внеплановой остановки. А вместе с ними и еще несколько более истеричных пассажиров. — И кто же из доблестных сотрудников ЧК знает об этом маленьком внеплановым событии? — с обманчивой ленцой уточнил Овечкин. Но Мещеряков прекрасно видел, как он подобрался, оценивая потерявшую безнадежную тональность ситуацию. — Двое. И оба они здесь. Валеру раздирали на части два противоречивых чувства. Внутреннее ликование, что ему не придется делать выбор между долгом и совестью, Петр Сергеевич вызмеится из силка сам. И стылое, глухое разочарование, что выход этот, при всей непреодолимой потребности действовать, предложил не он. А Ксанка с такой горячностью уверяла в музее, что он вырос с Ялты, самостоятельным стал, решительным… да как же, вранье одно. Овечкин наконец скосил глаза на то, что оказалось у него в руках. Приоткрыл сверток. Поднял взгляд, в котором неописуемое выражение отчаянного веселья причудливо соседствовало с ужасом, и с нарочито равнодушным «А ничего экстравагантнее не нашлось?» медленно разжал руки. Пиджак в частую клетку, брезгливо встряхиваемый штабс-капитаном за воротник, знакомый и виденный сегодня уже не раз, совсем не был похож на тот, что носил Валера в Ялте, вблизи в глазах от рисунка откровенно зарябило. — А вам надо, чтобы запомнили лицо? — серьезно и как-то по-взрослому возразила Ксанка. — Его и не запомнят. И, да, — она критически оглядела Овечкина, — рубашку снимите, что ли, а то рваная, видно будет, ни к чему это. — По-вашему, данное клетчатое безумие сочетается вот с этим? — пиджак после выданной резолюции Петром Сергеевичем все же оказался принят, как неизбежное зло, теперь тот вертел в руках красный берет, который Валера видел ранее на одном из одесситов. В комбинации с пиджаком эффект и вправду получался незабываемый. — Тогда уж и в самом деле лучше черкеску. — Нет, но это палуба забытых вещей, а не магазин готового платья, — с безграничным терпением пожала плечами ничуть не уязвленная Ксанка, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью, но там пока что было тихо. — И черкески не будет, те пассажиры не из пугливых. Так что чем богаты. — Ксения Владимировна, — задумчиво проронил Петр Сергеевич через плечо, стянув с себя жилет и остатки рубашки, совершенно не стесняясь присутствующих. Валера прикипел взглядом к этой спине, как железо к магниту притянуло, — А вам-то какой в этом прок? Ксанка посмотрела в ответ открыто, даже немного насмешливо: — Вы в следующий раз оружие на рельсы не бросайте, его ведь и подобрать можно. Я проверила барабан, потом: там был еще один патрон. — Предпочитаете не иметь долгов, понимаю. Смело. Но глупо, — кивнул Петр Сергеевич, приняв сказанное. Изодранная рубашка, скрученная в бараний рог, нашла свое последнее пристанище под матрасом. Овечкин распрямился, представ перед ними в прежних брюках, вид которых не отражал тяготы пребывания в катакомбах, новом пиджаке и берете, который он тщетно пытался то пристроить прямо, то приспособить набок. Лучше не становилось. Валера, не выдержав, фыркнул, поспешно замаскировав смешок ладонью — сказывалось напряжение последних минут. — Я выгляжу нелепо, — резюмировал Овечкин, не глядя на него, и скованно одернул рукава: пиджак оказался коротковат. — Зато живым и свободным, — Ксанка бросила на Валеру короткий нечитаемый взгляд, молча призывая заткнуться. — Мне кажется, всех присутствующих это устраивает. Теперь отвел взгляд уже Валерка. Уставился в открытый иллюминатор, куда не смогла вылететь корона, но, кажется, смогла улететь его решимость вести с Овечкиным разговор на равных, причем еще до появления в каюте третьих лиц. — Держи, — Ксанка протянула Валерке свой маузер, вытащенный из поясной кобуры, Он покачал головой, кивком указав на тумбу. — О, так еще лучше. Даже символично. Для остальных: ты оглушил Овечкина при попытке к бегству, ударив прикладом его же нагана по голове. Ударил неудачно, так что штабс-капитан более никого не потревожит. Учитывая вашу долгую историю, вопросов не возникнет. И, Валера, хотя бы постарайся выглядеть довольным, потому что сюда рвался Яшка. И лучше бы ему не пришло в голову проверять эту каюту, когда Даня закончит успокаивать пассажиров. Так что не задерживайся, нам надо в Москву как можно быстрее, авиатранспорт предоставят. Жду у трапа… Да, корону-то отдай, — улыбнувшись, с лукавством заметила она уже у двери. — Хоть подержу напоследок в руках такую красоту. А то потом под крышку музейной витрины — и все. Короне определенно везло — ее судьба была определена, доставят с почестями и должным пиететом. А вот его… Стук закрывающейся двери каюты лег последним барьером между миром, в который Валерке предстояло вернуться и тем, в котором он, наверное, хотел бы остаться. Но, как когда-то честно сетовал Овечкин в Крыму, «грехи не позволяют». — Знаете, Петр Сергеевич, я ведь не офицер и не дворянин, — сейчас Валерка смотрел куда угодно, только не на Овечкина. На опустевшую тумбу, на иллюминатор, на свои ботинки, наконец, будто бы именно им адресовалась ни разу не продуманная, но определенно искренняя речь. — Учитывая, как ловко вы провели всех нас с короной, соревноваться с вами в стратегии и тактике тоже не имеет никакого смысла, а я отнюдь не слеп… Штабс-капитан коротко кивнул, то ли побуждая продолжать, то ли молча соглашаясь с прозорливостью Мещерякова… и Валерка позорно сбился. — Говоря проще, я вам не ровня, — отбросил он в сторону изящную подводку к основной мысли, к которой до того упрямо тащился, хотя, сказать по правде, вяз в барханных песках и все никак не мог дойти. Это злило. — Но, как вы когда-то говорили, в человеке ценить надобно различия. — Не совсем так, — тихо откликнулся Овечкин. — Видеть, принимать, ценить… в конечном итоге, любить. Помолчали. — Вы все же решились последовать моему совету и попробовать заглянуть за зеркало? Валера коротко кивнул, впрочем, не упуская штабс-капитана из виду. — Я не сказал вам этого в Ялте, — прозвучало скорее задумчиво, даже прозаически, если бы не ощущение, что впротивовес ленивой интонации Петр Сергеевич выверял каждое слово. Будто работал с гремучим студнем, — но, выбрав однажды окольный путь, вы уже не сможете ходить проторенной тропой и будете искать себе бурелом, потому что ясные солнечные дорожки перестанут казаться привлекательными. — Понимаю, — бесцветно прошелестел Мещеряков одними губами, потому что слова таили в себе бессистемный набор звуков, не более. Все было не о том. — Значит, худшее вы уже знаете. О, Валера, несомненно, знал. Но вряд ли был опечален или смущён своим выбором. Слишком долго он к нему шел. Осознание этого слегка кружило голову. В животе меж тем в противовес ощущалось странное, будто бы все его нутро подцепили на крюк да так и оставили, изредка лениво подергивая леску. Словно проверяя, а жив ли он вообще. Наверное, во всем виноват голод, Валерка же с утра ничего не ел, а сейчас далеко заполдень. Точно голод, чему там ещё так намертво цеплять. Ревущая, разрывающая время нежность, с которой он на самом деле проходил так долго и которую в жизни ни к кому больше не испытывал, клокотала в груди, требуя выхода, и Валера, набрав воздуха, сам не знал, во что хотел бы сложить неоформленные слова. Вышло жалкое — какое-то дробленое, неловкое, слишком официальное: — Берегите себя, — горло перехватило спазмом, и, по счастью, продолжать он не мог. Вырвались бы глупости какие-нибудь, передуманные, не ко времени. — Валерий Михайлович, вы сегодня на удивление сентиментальны. Скажите еще, что вам дорога моя жизнь, — вроде как насмешливо предложил Овечкин, только смотрел при этом из своего застарелого одиночества серьезно и тихо, не отвернуться. Валерка был не дурак. Он прекрасно понимал, что сейчас ему давали возможность ответить в том же сардоническом, почти дружеском ключе и тем самым тему не развивать. Их ялтинская история, продолженная в Москве — это ведь только эпизоды, притяжение, так бывает, наверное. То, что ни один из них так и не пристрелил другого, оправдать было сложнее, но, при желании, тоже можно. А вот что делать с собственными эмоциями и с пониманием, что ему не хотелось, чтобы Овечкин оказался в тюрьме, из которой, памятуя прошлые заслуги, он не выйдет еще очень долго? С тем, чтобы он просто был. Живой, свободный, счастливый, даже если далеко. Не было ответа. И Валерка, остановив сорвавшееся было с губ саркастичное — и совершенно безликое «Вы удивительно догадливы», решил прибегнуть к самому дурацкому приему, который у него имелся: озвучить правду в ее безжалостной наготе. Потому что исковерканной граммофонной пластинкой быть не желал. — Так и есть, — секунда, две. Все же он это сказал. Не выдержав пронзительный ответный взгляд, стушевался и поспешно добавил, как ему показалось, веское. — С вами мир интереснее. Петр Сергеевич подошел вплотную, поднял ладонь, погладил даже не щеку, воздух рядом. Привычно, знакомо. Если бы Валеру вдруг спросили, что самое волнительное произошло между ними за все время знакомства, он бы не раздумывая назвал этот жест, по сравнению с набережной совсем невинный, а уж с «Савоем»… И тем не менее, дыхание перехватывало каждый раз от затаенной нежности. И тянуло — прижаться щекой в ответ, но он только очень серьезно смотрел на Овечкина, а внутри ширилась воронка, которой не было названия. — А вы все так же боитесь слов… Я услышал. Валера не боялся. Просто не был уверен в их ответности, потому промолчал. И развернулся к выходу, потому что не выносил долгих, тем более окончательных прощаний. — Подождите. Петр Сергеевич задумчиво развернул его за подбородок, потом наклонился, примериваясь к рубашке. Ладони сами по себе легли Овечкину на грудь, сжали отвороты дурацкого пиджака. Но тот этого, казалось, не замечал, поглощенный односторонними разборками с рубашкой. Валерка бы посмеялся комизму ситуации, если бы не понимал отчетливо, что не к месту это. — Вы слишком выделяетесь на фоне потрепанных схваткой боевых товарищей, — треск ткани на правом предплечье. — Не хотелось бы вас компрометировать, — порванная рубашка на груди, но так, небольшим надрывом, до ближайшей пуговицы, — и вносить диссонанс… — снова треск, однако левый рукав сдаваться без боя не желал, отвоевав у всегда интеллигентного штабс-капитана приглушенное «да чтоб тебя!», прежде чем сдался, повиснув хорошим таким оторванным куском ткани и оголив при этом Валере плечо. — Да-с, диссонанс в героический исход операции. Вот теперь все выглядит пристойно. Петр Сергеевич определенно ошибался. Для любого, заглянувшего в каюту, они выглядели бы как угодно, но только не пристойно, потому что вцепились друг в друга намертво. Овечкин руки с его плеча, не скованного более жесткой от морской соли тканью, так и не убрал, и от ладони расходился тяжелый жар. Валерка своих рук не мог разжать тоже, пальцы мелко подрагивали в бесплотной попытке удержать. Однако, пора было уходить, и без того достаточно задержался. Он с запоздалым удивлением понял, что тот книжный мальчик, который, казалось, не пережил тягот и невзгод Крыма, равно как и безотменности принятых решений, в нем вновь поднял голову, живее всех живых. И это именно он смотрел сейчас на Овечкина так, что не желал отпускать. Он хорошо бегал последние четыре года. Добегался. Внутри трепетало все натянутой струной. Но не дурным предзнаменованием, не тяжелым предчувствием, режа пальцы, а чисто и звонко, так, что хватит и на долгое эхо, и на ответный рефрен. Мог ли Валерка когда-либо вообразить, что судьба изощрённо поиздевается над ним похлеще любых канонов, предложив ему, человеку, к началу войны казалось твердо определившемуся в своих жизненных ориентирах и оттенках правильности, историю длиною в несколько лет с тем, кто от этих ориентиров не оставит на память даже основания? С человеком, которого Валера не мог, да и не пытался уже, убить, не хотел отдавать в руки правосудия, о внутренней перемене его градаций правильности не осведомленного… Впрочем, и отпустить этого человека на все четыре стороны, окончательно и навсегда, как, Мещеряков был уверен еще недавно, сможет, он не мог тоже. Видимо, Петр Сергеевич тоже углядел в нем нечто такое, что поперхнулся заготовленной фразой — наверняка чем-то средним между «Приятно было поболтать» и «Прощайте». Машинально одернул рукава своего пиджака, но они были все так же безнадежно коротки. Прищурился. И выдохнул очень тихо и очень внятно: — Полгода. Я сам найду вас. Если вы этого захотите. Валерка кивнул, на короткий момент смежив ресницы. Без растерянно мальчишеского «Обещаете?», потому что чувствовал: Петр Сергеевич не из тех, кто будет под влиянием сиюминутного порыва обещать, если не уверен. Без выяснений, без вопросов. Когда говорят глаза, слова бессильны и даже лишни. Бросил последний взгляд на Овечкина, фиксируя в памяти абсолютно спокойное лицо принявшего решение человека. И резко развернулся к выходу из каюты, теперь уже не медля. «Иди, Валера», — сказал он себе. За грудиной щемило непроходяще голодной тоской. И не унималось, будто заранее, обстоятельно разведывая территорию и расширяя границы владения за пределы грудной клетки. Поэтому Валерка упрямо дошел до двери, без колебаний распахнул ее и даже не вздрогнул на захлопнувшуюся за спиной створку и истерически взвизгнувшие петли, на чужой выдох и оглушающе истощающую тишину пустынного коридора. «Иди. И не оглядывайся. Не нужно».