Наши встречи

В тот год, когда, теряясь в днях, Весь мир от стужи костенел — Я в первый раз, глаза подняв, Увидел море на стене: Был воздух — синь перед грозой, И мачта — в Эльмовых огнях, Во весь огромный горизонт Волна катилась на меня. Вот захлестнет! Но белый блик Взнесла бурунов полоса: То в резком ветре корабли Вперед стремили паруса. Я был смышлен не по летам. Морщинки сдвинулись на лбу, И я сказал: «Я буду там!» Так я решил свою судьбу. Борис Смоленский

Пока поезд уносил их в многообещающий, но пока что далёкий Париж, Валерка не наслаждался дорогой, не потягивал горячий чай в кружке и даже не сопел себе простительно, стуком колес убаюканный. Данька-то сразу завалился на нижнюю полку купе, как он выразился, «поскорее хорька задавить». Валерка же глаз сомкнуть не мог, и особенно тревожно ему делалось, когда он впадал в столь любимую аналитику, нынче бесконечно его удручающую. Анализ не вытанцовывался, и вся операция по охране короны с высоты опростоволосившейся четверки казалась теперь очень плохой шуткой. А текущее их задание — и подавно. Если уж они не смогли прижать всю честную компанию, включая штабс-капитана, там, где доподлинно знали, что будут красть, кто, за всеми вариациями, и даже когда — чего им ждать в Париже, где ни одна из этих переменных неизвестна? Искать корону во Франции — что ветра в поле. Как, впрочем, и Овечкина. Смущало другое. При всей дерзкой эпатажности кражи Валерке остро не доставало ее размаха. У Дюма в его «Мушкетерах» был такой колоритный персонаж, кардинал, который играючи плел интриги под самым носом у короля, и никто доподлинно о его мотивах сказать не мог. В хищнеческом профиле Овечкина, ловкости его действий и манере строить далеко идущие планы тоже прослеживалась линия опытного игрока, остающегося в тени. А, значит, уровней плана могло быть сколь угодно много — и куда больше одного. — Слышь, гимназия, ты долго скрипеть костями наверху собираешься? — вторгся в его размышления сонно-недовольный голос. — Хорошо же едем: аж в купе на полках, а не на лавке сиднем жмемся. Койка есть, белье свежее есть, колеса стучат себе, работу приближая… Так самое время спать, пока в дороге, как домчимся — опять погоня начнется. А ее в сонном бреду и на голодный желудок ни один уважающий себя разведчик не потянет. Из всего пространного данькиного возмущения Мещеряков выловил одно только слово, что блесной в темных водах мыслей промелькнуло: — Разведчик, это верно. В его поступках есть нечто такое, чего мы еще не знаем. — А, ты опять о своем штабсе, — разом поскучнел друг и флегматично заявил. — Не дрейфь, докопаемся. — Не ради же бильярдных зарисовок он сейф в управлении вскрыл, — не сдавался Валерка, неоправданно лёгким отношением друга уязвленный. — Ему нужно было что-то еще помимо короны — и он это нечто к рукам прибрал. — Отобьем, — зевнул Данька и завозился, что мышь под полом, выходя из дискуссии самым прозаическим образом. — Дань, я серьезно, — укоризненно покачал Валерка головой, хотя друг и не мог этого видеть. — Я тоже. Отберем и арестуем. — А если он это что-то передаст иному покупателю, чем корону? — чем сонливее отвечал его компаньон, чем больше горячился Мещеряков. — Как мы этот канал отследим? — Знаешь, Валерк, — сердито постучал Данька снизу по полке на манер кукушки, — вот ты в гимназии своей весь учебный гранит разгрызал или попадался такой, что зубы раньше обломаешь? Мещеряков красноречиво промолчал. Зато Даня еще не закончил: — Так вот, есть такое же обломчивое слово «никак». А ты все бежишь куда-то, все-все найти хочешь, что охватить невозможно… и не выйдет. Что Овечкин прихватил и прихватил ли, а не просто сжёг там же, в кабинете или подворотне управления — не нашего ума дела, пока корону не вернём. Так что думай лучше о цацке этой драгоценной. А лучше — не думай, и мне дай поспать. Не думать закономерно не выходило. Но дорога делала свое: голову — тяжелой, а мысли — спутанными, притупляла концентрацию, усыпляла беспокойный мозг, подкидывая воистину дурацкие картинки. Вот Перов ходит вокруг короны, что кот ученый, бриллианты пересчитывая и прицокивая с досадой: «Много, много». А вот Овечкин, держа ее на вытянутых руках, словно на коронации, смотрит вдаль — и будто бы сквозь Валеру, вздыхает тихонько: «Неужели это никогда не повторится?», и корона рассыпается вдруг в руках мелкой галькой, а в воздухе так сладко и так знакомо пахнет морем… Вдосталь насмотревшись вдогонку вариаций своей и чужой жизни, если бы не время, в котором им приходится жить, Мещеряков совсем скис и на Париж из окошка купе посматривал недоверчиво, как на красивую и фальшивую картинку, где его вообще не должно было быть. Поезд неожиданно мягко толкнулся и, наконец, остановился. Валерка прибыл туда, куда так рвался — и куда бежал от кабинетной аналитики, роковых встреч не предполагавшей. Оставалось выяснить, каков будет результат этого вырванного у судьбы побега. *** Нарышкин, плут и шельмец, успел еще в Одессе из позиции резко передумавшего человека шепнуть им про Эйфелеву башню, а так же ресторан «Корнилов», где по негласной договоренности имеют обыкновения собираться господа эмигранты. Про фокусы свои тоже поведал обстоятельно и даже продемонстрировал наглядно. Валерка чуть шею не свихнул за ним повторять, особенно бесясь от самодовольной улыбки вора и акробата, когда не вышло ни с первой, ни с пятой попытки. Даня был умнее — он и пробовать не стал. Вот только Нарышкин прохлаждался в Одессе, фокусничать на площадке было некому, да и знакомое лицо со шрамом в «Корнилове» появиться не спешило. — Ну и где Перов? — хмуро спросил Валерка, час назад цыкнувший на Даньку, вознамерившегося под шумок отведать истинной французской кухни во всем ее ценовом многообразии. Суточные же надо было экономить. И сидеть на фруктах с вином, подражая местному бомонду. — Появится. Но Валерка откуда-то точно знал — не появится. Потому что его везение на судьбоносные встречи со старыми знакомыми по ялтинской бильярдной да степям Херсонщины в Москве и закончилось. Не придет поручик Перов, не станет мучить сладкоголосую гитару и дивным голосом вопрошать, что бессовестный Валерка забыл в этом городе — оплоте белогвардейцев, в котором ему откровенно не место. Даня, видимо, готов был ждать столько, сколько потребуется, и без устали таскаться в «Корнилов», но Валера был дальновиднее. И рисковее. — Придется лезть на башню, — вздохнул он, от скуки полистав газеты, которые сразу забрал на стойке у входа. Но интеллектуальная пища не пестрела ничем выдающимся, была откровенно скучна и для дела совершенно бесполезна. — Куда? — вначале не понял Данька. А потом как понял… — В смысле — туда? На верхотуру, за пройдохой этим фокусы повторять? Сдурел что ли, грохнешься — очков и тех не останется. — Ты видишь иные способы быстро и легально добыть деньги? Нормальные, местные, а не остатки наших целковых. Вот и я не вижу, — Мещеряков усмехнулся на секунду, вспомнив, как объявляли когда-то Касторского. — Побудешь у меня почетным конферансье, работенка-то непыльная. — Почетным идиотом я побуду, когда ты свалишься, — не оценил друг юмора. — Ты же не Нарышкин, который в этом деле ловкач, надеешься пару раз на скамейках поупражняться — и на парапет встать? — Вся ночь впереди, — фыркнул Мещеряков. Но ему не хватало убедительности. — Валер, ты… — Ну что я? — устало спросил он, потому что на самом деле прав сто раз был Данька, не стоило ему в это лезть. — Дурак? — Да нет, умник. Пугаешь ты меня. Предположим, ты не сорвешься вниз. Хорошо, допустим. Но предположим также, что это ничем нам не поможет. Ну не поймаем мы их шайку-лейку… Когда ты остановишься? А вот уже это был очень хороший вопрос. Но совершенно ненужный.

***

По скамейкам действительно пришлось поупражняться. И даже по парапетам набережных, а особенно — в прыжках с них. И боевой опыт в седле да в погоне не придавал этому занятию решительно никаких бонусных очков, разве что балансировка на тонкой прямой линии Валерке сдалась сразу, ну так то на ногах. А стоило поменять небо и землю местами, встав на руки… Когда в первую ночь Валерка пришел в номер с рассветом, мокрый аки полевая мышь, Даня ворчал исправно, как трактор, но втайне надеялся, что Валера образумится и идею свою оставит. Зря. На вторую ночь Мещеряков вернулся в рубашке, отражающей все тяготы падения с высоких и не очень поверхностей, и то, что на сей раз вернулся сухим, уже даже не радовало. Даня молча выделил ему свою рубашку, но предупредил, что она же и последняя, и если Валере так уж втемяшилось в голову на башню залезть и на парапете там покрасоваться, пусть бережет почище личного маузера и тренируется без нее. Помогло Валерке, как ни странно, богатое воображение и хорошая память. Память легко, как-то даже лениво подбросила кадрами ту его вылазку в подземный туннель Бахмутки да дивную песнь реки, уводящую почти что за грань. И про спокойное безмолвие напомнила, ранее приводившее в ужас, теперь же — в холодную сосредоточенность. Звенящего одиночества Валерка уже не боялся. По сути, большую часть жизни он и так был один. А воображение, подслащивая простую, в общем-то, правду, дорисовало ему момент, в котором среди зевак и зрителей там, в толпе, окажется вдруг Овечкин, улыбнется довольно, посмотрит оценивающе так — как на равного, мол, как вы, Валерий Михайлович, к цели рветесь, да не боитесь ничего, вот же упрямец, с вами бы да в другое время — да таких дел бы натворили… Конечно, это была бравада, которая так и просила несчастного случая, потому что начинающему акробату в случае чего ни за какие второстепенные конструкции зацепиться не удастся — только пролететь головой вниз и прямиком на площадь. Но бравада была не забавы ради, а для дела, что только добавляло ситуации курьезности. То, что от бредовой, по сути, идеи, Валерку не отделяло ничего, кроме отсутствующих в арсенале часов и дней практики, было вопиющей несправедливостью и вообще глупейшим раскладом, поганой картой в крапленой колоде. Реакция на такую карту была однозначной: искреннее недоумение, мечущийся в груди гнев и, наконец, жажда не отступать, а действовать. Наконец, Валера был готов. Готов смотреть в эти сытые лица, ловить алчущие развлечений взгляды, и не закрывать, не закрывать глаза, пока ладонями отсчитываешь сантиметры до цели. На третий день хождения по парапету он уже не пытался искать в толпе ни знакомых, ни незнакомых, ни, что греха таить, рассматривать с такого ракурса сияющий огнями город. Хотя город с высоты был истинно чарующ. Где-то тут нашли себе пристанище выброшенные за борт отечества люди, и ничего, выжили, обустроились. Хотя, наверное, чужаками для французов все-таки остались. Где-то тут плетутся интриги и разгуливают претенденты на престол, не понимающие, что играют роль шутов — и только. Где-то тут, в хитросплетении улиц и темных переулков, живет и некто мсье Овечкин. Наверное, снимает себе небольшую квартиру на мансарде. А может, и нет. Валерка ведь даже не знает, стал бы Петр Сергеевич карабкаться на этаж повыше ради сомнительного удовольствия лицезреть крыши других домов. Может, он вообще высоты не любит. Впрочем, первыми этажами, чтобы под окнами день-деньской шастали прохожие, говорливые и суетливые, штабс-капитан тоже вряд ли бы удовлетворился. Но Мещерякову отчего-то казалось, что Овечкину бы очень пошла квартира в домике, ползущем на пригорок, верхние этажи и мансардные окна в пол. Плоские улицы и однотипные дома хороши разве что для временной явки, но никак не для постоянного жилья. Сам бы он выбрал также. Теоретически, конечно, куда ему о Франциях мечтать. Только и остается, что проводить здесь весьма лимитированные дни, самоубийцей-клоуном ногами вверх болтаясь. Впрочем, болтанка грозила вскорости оборваться. Мещеряков слабо качнулся, заплутав в мыслях и чуть поторопившись переставить руку, рефлекторно распахнул глаза — и выхватил вдруг перевернутым изображением наблюдавшего за ним с брезгливым недоумением поручика, даже успел увидеть, как у того непроизвольно дернулась щека с памятным, ещё незатянувшимся шрамом. Но секунда — и Перов повернулся к неприятному на вид господину в шляпе-котелке, решительно сделав вид, что не узнал некоего бильярдиста, сменившего себе профиль азартных развлечений на чуть более балаганный вариант. Ах, этот юноша, и к такому готовила его судьба… За поручиком вполоборота стоял еще кто-то, одним своим видом не вписываясь в разномастную толпу. Кажется, человека этого не интересовала ни нескончаемая французская стрекотня вокруг, ни вид с башни, ни даже Валеркина отчаянно глупая акробатика, потому что смотрел он ему в лицо, а вовсе не на руки: без праздного интереса или досадливого любопытства, которым только что щедро одарил Валерку Перов, скорее, неприятно изучающе. В пальцах мелькнул плоский серебристый портсигар — всего на мгновение, потому что мир перевернутым изображением и так плохо держался в глазах. Потом человек исчез, но куда, Валера не смог бы сказать, да и важно ли это, когда весь его идиотский повторяющийся поступок наконец принес результат? Он, сцепив зубы, оперативно прошел остаток пути, более уже ни на что не отвлекаясь, даже на зачастившие вспышки фотографических аппаратов, потому что — вот оно. Вот человек, который точно близок к Овечкину, именно он может указать им путь… если соизволит подойти, конечно. Неужто неинтересно, что красноармейские юнцы тут вынюхивают? Но поручик подходить не спешил, зато отчего-то активизировалась компания дам разных возрастов за столиком у парапета, так и норовивших облепить Валерку. Данька отчаянно пробирался к нему сквозь восторженные восклицания и их радужное французское щебетание, так что Мещеряков не сразу разобрал короткий смешок совсем рядом: — Сколько же, однако, в вас намешано талантов, Валерий Михайлович, могу ли я надеяться когда-нибудь получить их опись? Мещеряков аж вздрогнул, запоздало — непозволительно запоздало! — обернувшись на звук. Напрасно: поручик не таил при себе маузера, что сейчас прилегал бы в упор к мятежной груди, он просто слабо — и заученно — улыбался светской улыбкой прожженного лжеца. — Тогда вам будет неинтересно, — ответил Валерка. И не менее ослепительно улыбнулся. Поручик от выданного ему кредита доброжелательности малость оторопел, но вовремя вспомнил, что вопросы здесь покамест задает он: — Так что же занесло вас в Париж, Валерий Михайлович? Тайное задание разведки, а? «Очевидное всем задание разведки» было бы вернее. Но озвучить это было никак нельзя. Валерка припомнил вдруг тот разговор с Овечкиным в ресторане, когда штабс-капитан весьма прозаически указал ему на ближайшие нерадужные перспективы дальнейшей службы в ЧК, которые Мещеряков признать никак не мог… потому что это было бы нечестно. Однако врать самому себе — последнее дело, и такую вероятность он, увы, все же вполне допускал, хотя и верить не хотел. Самое время разыграть эту карту. Внутренне благодарный за столь вовремя всплывшую верибельную подсказку, Валера с праведным возмущением озвучил, для верности наступив подошедшему Дане на ногу, пока друг не сказал что-нибудь не то: — Да какое там задание, поручик, — и, понизив голос, сообщил наклонившемуся к нему Перову. — Вы же в курсе, чистки уже идут. Вот и пришлось действовать на упреждение, чтобы не оказаться «случайным элементом» в рабочем классе, чьи умонастроения слишком сомнительны, чтобы позволять и дальше приносить пользу отечеству. Еле ноги унесли. — Неужели? — поручик перевел взгляд на мнущегося рядом Щуся. — И вы, Даниил? — Увы, — буркнул сориентировавшийся Данька. — Мы несколько дней назад как приехали. — Мы? Простите, но мне кажется, вас всегда было четверо, а не двое. — Остальные прибудут позже. Нельзя было сразу, слишком опасно, — вклинился Валера, которому направление разговора не нравилось ничуть. — Превратности судьбы разведчика, вам ли не знать. — Бедные рыцари революции, — вроде как отступил Перов. Но от шпильки не удержался. — И это при всех ваших впечатляющих служебных реноме… Проклятая профессия! Так выпьем же за то, что мы встретились в этом прекрасном городе. Да-с, бывшие смертельные враги — и вдруг в Париже. И все мы остались живы... Гарсон, еще вина! Вино пошло хорошо, хотя Валера его едва ли пригубил. А дальше… Они втроем исправно играли фарс, цели которого Валерка не понимал. И даже любезно отрекомендовавший себя Перов, подсказавший, где его вполне легально следует искать, не стал ни понятнее, ни прозрачнее. Словом, которым покамест охарактеризовал для себя Валера бестолковый забег по Парижу и сам этот Париж, было разочарование, а вся операция по поиску короны во Франции уже сейчас виделась гиганстким апофеозом провала и сотней синонимов к слову «разочарование». Разочарование — это когда смотришь в глаза откровенно забавляющегося поручика Перова и видишь там насмешку: «нет, Валерий Михайлович, правды о целях и мотивах вы от меня не услышите, уж тем паче — при вашем юрком друге. Погиб Петр Сергеевич Овечкин в Крыму, как есть погиб. А ведь острейшего ума был человек». Разочарование — когда позже, уже на лестнице, сталкиваешься с поручиком без его неприятного компаньона как раз в тот момент, когда от бессилия со всей дури рубишь ребром ладони по стене. Раз, другой, третий, чтобы боль, физическая и острая, отрезвила, отвлекла от зацикленного потока мыслей в голове. А тебе в ответ отправляют понимающую ухмылку и издевательски так салютуют шляпой, потому что Даня как раз подоспел вместе с франками, выданными дамой, сегодня особенно впечатленной хождением юного чекиста над пропастью, и разговора с глазу на глаз снова не выходит. Разочарование — когда понимаешь, что все хождение по бордюру Эйфелевой башни попросту оборачивается крахом, потому что ставка не взлетела. Очевидно, Овечкин умолчал о каком-то своем секрете, как и всегда. Впрочем, играя на чужом поле, не этого ли следовало ожидать?