Наши встречи

Итак, поручик Перов был найден, точнее, сам благоразумно — и издевательски — установил с ними контакт, но меж тем ни на грамм не приблизил к ответу на вопрос: «Где Большая императорская корона?». А заодно — и Овечкин. Валерка обоими этими вопросами мучился изрядно. И мучил яблоко ножиком, весь нашинкованный дольками апельсин к тому моменту уже изгрызя. Вино казалось кислятиной, хотя он прекрасно знал, что то, что пили тогда в Крыму, и в подметки французским не годится, а вот поди ж ты: не шло. Фоном воспринималась ленивая, какая-то сдержанная болтовня офицеров за соседним столиком, фоном цепляла слух, почему-то заставляя ежиться, и песня про вербу-вербочку, неожиданно лиричная для этого ресторана. — Дань, «Новости» дай, — не утерпел Валерка, статью на тему вероятного будущего императора изучив вдоль и поперек. Без интереса. Потому что кроме высокопарной чуши с описанием претендентов на престол и попытки решить судьбу России вот так, через прессу, да еще и за ее пределами, в этой газетенке и не было ничего. — Предательство графа Толстого, успех концертов господина Вертинского… Это таких же, как выдала вот эта вот мамзель, что сейчас «Вербочку» выводила? Позор один… — тем временем бубнил Данька себе под нос, по старой привычке читая вслух и среагировав только на последовавший тычок. — Чего тебе? — Мамзель, как ты выразился, вообще-то неплохо спела, — счел своим долгом заступиться за певичку Валерка. — Думаешь, легко им тут? — А нечего было уезжать, — припечатал Щусь, сердито переворачивая страницу. — Сами уехали, сами теперь плачутся, аж уши вянут. И офицерье рядом вовсю вином заливается. Сплошной моветон. Валерка фыркнул: книжные словечки в обиходе друга водились редко, но иногда удачно. Хотя лично Мещеряков не видел дурного тона в том, как офицеры проводили вечер. Им это было надо. И послушать заунывный романс — тоже, потому что иной, более громогласной тоски они себе позволить не могли. — Не нам их судить, у нас другая задача, — перевел он фокус разговора, от нетерпения пнув ногой ножку стола. — И все же дай мне твою газету. Изучил ведь уже, теперь я посмотрю. — Гимназия, тебе «Возрождения» мало? — скептично вопросил Даня, тему эмигрантов почему-то тоже решив не развивать. — Все в них одно, в газетах этих. Но «Последние новости» все-таки протянул. Мещеряков привычно уже скользил глазами по строчкам, пропуская болтовню Перова и биржевые обзоры, новости про императоров, действительно одинаковые с уже прочитанными, и… а вот этот саркастичный стиль в заметке с донельзя прямым названием «Мое отношение к последней войне» пропустить он уже не мог. — Дань, он здесь, — выдавил Валерка, глядя на заметку неверящими глазами. Так нахально, так откровенно… да когда же Петр Сергеевич успел? — Где? — Данька завертел головой. — И кто? — Овечкин. Здесь, — ткнул Валерка в страницу, особо не раздумывая. — Да не там, — раздраженно выдохнул он, потому как Щусь смотрел совершенно не в ту колонку, и решительно поднялся: рассказывать историю Овечкина-Каверзника у него не было никакого желания. Чего не скажешь о желании наведаться в редакцию, благо, ее новый адрес — Rue Buffault, 26 — в газете указан. Даня пристально изучил любезно подсунутый под нос разворот, но мало что в нем понял. — Не вижу, чтобы где-то твой Овечкин упоминался. А меж тем полковник Кудасов выздоравливает, — с нажимом ткнул Щусь в соседнюю страницу. — Он не мой, — автоматически огрызнулся Валерка, хотя внутри все пело исключительно обратное. Сейчас для него громче звучал бы только Интернационал, да и то не факт. — Хочешь Кудасова навестить, я так понимаю? — Именно. Съезжу в госпиталь кающейся Магдалины, прикинусь родственником… скажем, племянником, цветов принесу, главное - блок-пост из религиозных медичек пройти, а там разберемся. Интересно, он розы любит? — Насколько я помню, он любит пули, — покачал головой Валера, вспомнив, как лихо шмалял Кудасов по нему, движущемуся вместе с лестницей с балкона кабинета начальника контрразведки. — Ну что ж, попробуй переубедить, что цветы лучше пуль. Бери хризантемы, они обычно дешевле. Или сирень, но не сезон уже. Вот розы действительно был бы моветон, не на могилу же несешь. — Пока нет, — сухо кивнул Данька, а Мещерякову вдруг стало пусто и как-то неуютно. Фигура полковника была не тем, что заслуживало безоговорочной и безапелляционной ненависти. Равно как и смерти. Тем более что пострадал он, судя по всему, от своих же подельников, может, вообще решил в последний момент выйти из игры, кто теперь разберет. Даня, разве что, если визит пройдет удачно, но Щуся мотивы Кудасова не волнуют ничуть, только информация. А Валера, никакой приязни к полковнику уж точно не испытывающий, понял, что так не может. Видимо, виноват слезливый романс о ненужных людях, который прошел фоном, но зацепил то, что цеплять не следует. — Давай ты к Кудасову дуй тогда, племянничек новоявленный. А мне нужно кое-что проверить. В любом случае встречаемся завтра на коронации. А дальше по обстоятельствам.

***

Бюфо оказалась не очень длинной улочкой в девятом районе Парижа, примостившейся аккурат между двумя посолиднее, движение здесь было не в пример тише. Искомое здание нашлось быстро, оно одно здесь пестрело колоннами и резной лепниной с треугольно-завитушной претензией на историю. Хорошую Милюков себе штаб-квартиру подобрал, ничего не скажешь. Хотя, похоже, раньше это было чем-то религиозным: об этом говорил и романский стиль, и увенчанный скрижалями закона фронтон. Валера мрачно рассматривал украшающее фасад любопытное круглое оконце в форме цветка, больше тяготеющее к готике, и старательно не думал о том, зачем он вообще сюда прискакал в чудесное послеобеденное время, которое сегодня не могло порадовать прохожих ни теплым предзакатным солнцем, ни безветрием, одной только непрекращающейся моросью. Он не мог ошибиться в авторстве заметки. Тем более сейчас, изучив ее куда пристальнее без не дающего погрузиться в бездну текста Даньки. Заметка была возмутительна тем, что отражала чью-то другую историю — другого публициста, который, видимо, напечатать ее не мог даже под псевдонимом — причудливо перемешанную с овечкинской. Смесь правды и лжи, лицемерно глядевшая на Мещерякова с нижней полосы второго разворота, будто предлагала ему иную вариацию жизни штабс-капитана, в которой тот был далек от линии фронта, зато близок оппозиционной линии вечерней печати. Где всерьез задавался вопросом, что он на своем незначительном посту мог предпринять, чтобы не выиграть, но предотвратить войну. И приходил к выводу, что, конечно, ничего, но совесть его может спать спокойно, поскольку с точки зрения слова сделано больше, чем стоило. А за оружие пусть берутся другие. И почему-то Валера мог представить Овечкина, которого он знал, в амплуа пацифиста. Сражающегося на другом фронте и другими методами. И язык обозвать его трусом и уклонистом не поворачивался. Однако, где же Петр Сергеевич? С его живым умом и умением выстраивать слова равно как на манер клинка, так и шутихи, он не смог бы пропустить грядущее событие. Всласть отыгрался бы на предлагаемом публике балагане, зацепив заодно и совесткую власть. Должны же публицисты сдавать материалы в утреннюю печать, не спозаранку же прибегают, накануне. Тем более коронация уже завтра, это не срочная новость, а плановое событие. Оставалось ждать. Валера продрог. Он чертовски продрог под навесом, который больше напоминал козырек для виду, чем серьезную преграду для попеременно сменяющего морось дождя. Но мрачное чувство, говорившее, что он не просто так здесь мерзнет, твердило оставаться на месте и при этом поменьше ныть, даже если узнал Францию с совершенно невизиточной стороны, больше подходившей Британии. Трепет радостного предвкушения этому тоже всячески способствовал. И Мещеряков продолжал караулить на диво пустынный вход в редакцию, из которого иногда выходили люди, да, но никто не входил. Сейчас он был согласен даже на злополучный свитер. При воспоминании о свитере закономерно пришло и то, при каких обстоятельствах он фигурировал в последний раз. Жарко стало. Но недолго. Только бы дождаться автора публикаций, дальше в голове Валерки все было неоднозначно, но просто. Смеркалось. Увы, Петра Сергеевича он так и не дождался. Зато дождался Перова, которого высадил уже знакомый прилизанный господин в шляпе и который явно направлялся к редакции. Коричневое пальто и шляпа, зонтик в руках, стремительные движения, торопится, оглядывается воровато, как чует, зараза. Что, перед коронацией, вопреки обычной экономической стезе, уже и материал подготовлен заранее к утреннему выпуску? Посмотрим! — Поручик! — немедля окликнул Перова Валера, выступив из тени и надеясь, что в неверном свете фонаря его хриплое карканье произведет должное впечатление, далекое от раззеванного клюва мокрого грача. Поручик аж опешил, идентифицировав его, выбравшегося из-под навеса. Но на лице изобразил все ту же милейшую непробиваемую ухмылку: — Валерий Михайлович, а вы определенно ищете встречи со старыми знакомыми. И, похоже, ищете ее столь отчаянно, что презираете дождь как не стоящее внимания явление, — и процедил, нехорошо прищурившись. — Уверены, что дело того стоит? — Уверен. И да, ищу, — кивнул Валерка, нетерпеливо смахнув с очков дождевую каплю. Перов любезно поделился с ним зонтиком, покосившись на Мещерякова в ожидании пояснений. Валера достал из-за пазухи сложенную газету и раздраженно ткнул ее заметкой вверх под нос этому лицемеру: — Прямо-таки жажду. С автором вот этого вот опуса не прочь знакомство свести. Вновь. Поручик мельком взглянул на подсунутую газету и впился в Валерку нехорошим взглядом. Подозрительным и самую малость удивленным. Что, не ожидал? Так они и застыли, нелепые под одним зонтом, не прерывая обоюдоострой угрюмой тишины. — Вам не говорили, что чрезмерное любопытство — опаснейшее качество, порой даже губительное? — меж тем светски поинтересовался Перов. — И опасным оно было во все времена, отражаясь на придворных, королевских фаворитках… Ну и попроще, поближе к дням идущим: кошках, разведчиках… — Я вам не кошка, — интуитивно огрызнулся Валерка, запоздало поняв, что оставил себе только один вариант из перечисленного. Понял это и поручик. — Разумеется. Потому что любопытство кошку губит, но, удовлетворив его, согласно британскому фольклору, она воскресает. А сколько жизней впереди у вас, чтобы столь преназойливо путаться под ногами? Гудок клаксона такси на соседней улице - видимо, человеку за баранкой надоело ждать задерживающегося пассажира - взвинтил градус напряжения до критического. — Ну? — угрюмо буркнул Валерка, тоже ждать более не намеренный. — Где он? Или опять отпираться будете Ялтой? Так не выйдет. — А если и так? — с мягкой насмешкой поинтересовался поручик, взгляд только ей не соответствовал ничуть, оставаясь таким же неуживчиво-острым. — Что вы мне сделаете-то, Валерий Михайлович? Именем Советов арестуете? Так руки у вас, товарищ красноармеец, для этого коротки, юрисдикция не ваша: на территории иностранного государства тыкать под нос удостоверением, а под ребра — маузером. Наглости только хватает ходить да вынюхивать. Перов вдруг резко отбросил зонтик и вздернул за шкирку Валерку, который этот стремительный маневр оценить не успел, равно как и что-либо по этому поводу предпринять. — Или, что вернее, дурости. Чекисты, прости господи, — сплюнул поручик, нащупав оружие и оперативно его изъяв. Карманы зачем-то проверил, шов пиджака. Валера захохотал бы, припомнив другой обыск, вот только не смешно ему было ничуть. Тошнотворная слабость накатила вместе с удушливым бессилием, пока он бестолково трепыхался в жестких руках. Он идиот. — Ничему вас жизнь не учит, — вот и Перов неведомым образом угадал направление его мыслей. — Один кавалерийский наскок и никакой предупредительности. Кроме маузера и то ничего, а ведь вы так любите метать ножи, хоть бы штык носили… Сопляки. Сердце бешено колотилось, норовя проломить грудную клетку. Хуже расклада и представить себе было нельзя. Почему, почему он не учел, что отсутствие в радиусе досягаемости Даньки вкупе с сумерками будет располагать поручика отнюдь не к ведению задушевных бесед, а в принципе к ликвидации их источника? — Ну? Как вы теперь будете выкручиваться? — эхом повторил Перов его недавний вопрос, как ни странно, без должного злорадства. — К вашему сведению, те, кто сотрудничают с газетами, не мотаются сюда ежедневно, как в кабак. Так что даже чисто гипотетически какого бы автора вы здесь ни искали, он может не появляться в редакции сутками, отправляя статьи с посыльными. А мог и вовсе отослать их заранее, когда дело касается не срочных новостей, а обозревательской колонки, это обычная журналистская практика. Я доступно излагаю? Поручик спокойно наблюдал за внутренней борьбой на чужом лице, терпеливо ожидая ее исхода. — Я вам не верю, — разомкнул наконец Валерка побелевшие губы. Заломленные за спину руки прострелило короткой вспышкой боли, но по сравнению с тем, что его выходка изначально не имела шансов на успех, это почти не волновало. — А это сколько угодно, юноша. Истина никому не нужна, люди вообще верят только в то, во что хотят верить. Хотя это, как ни странно, была правда. Из редакции вышла говорливая компания и остановилась неподалеку, через дом. Достаточно далеко, чтобы не слышать предмета их разговора, но недостаточно, чтобы поручик мог сделать с горе-красноармейцем что-нибудь фатальное. Видимо, потому Перов и отпустил его, легонько подтолкнув в спину. — Просто чтобы вы не питали иллюзий: мне не улыбается разбираться с вами здесь. Хотя, будь место безлюднее, я бы пересмотрел это решение. Эту вашу игрушку, — повертел он памятный валеркин маузер в руках без особой бережливости, — тоже следовало бы изъять. Но экспроприация экспроприаторщиков — слишком сложная схема для простого русского офицера, коим я навечно остаюсь. И протянул маузер, брезгливо встряхнув рукой, будто в попытке поскорее избавиться от чужого оружия, замаранного неизвестно чем. — И на каких условиях вы мне это возвращаете? — наученный опытом неравноценной полемики Валерка не спешил хвататься за привычное по войне продолжение руки. Осторожничал, хотя теперь-то уж что. Лениво воскресил в памяти свежую словесную партию с Овечкиным, ту, что в ресторане случилась, сил придало. — На взаимовыгодных. Но вы покамест дурными путями ходите, чтобы их принять. Может, все же рассмотрите мое предложение и отбудете в Москву ни с чем, зато целыми и почти невредимыми? Вы ведь, как я слышал, любите сделки. — Дурных путей нет, есть дурные встречи, — всколыхнулось в Валерке негодование пополам с досадой. Уехать, в самом деле? Когда они так близко? Да за кого Перов его принимает? — А сделок с совестью я не заключаю. — Забавно наблюдать за вами, Валерий Михайлович, — прицокнул вдруг поручик. И Мещеряков, уже настроившись на агрессивный обмен мнениями, неожиданно потух. Сообщил только тускло с вялой долей интереса: — Рад, что доставил вам удовольствие. В чем же заключается забавность? — Вы не поняли. За всеми вами. То зубки выпускаете, то проявляете неплохую для паршивых обстоятельств смекалку… То отчаянно и высокопарно торгуетесь, когда разумнее отступить и играть на своем поле. Или когда полагаете, что платить вам больше нечем, а меж тем за вами всегда остается жизнь. Может, не самая лучшая, но такая уж вам выпала. Перов смотрел на него задумчиво — и вместе с тем не на него, на колонны редакции, где вместо камня и бетона поручику, видимо, видился мир поинтереснее. — Так что утекайте отсюда, Валерий Михайлович — огородами, полями, поездами с Северного вокзала, это уж как сподручнее, но сматывались бы вы домой. Подобру-поздорову. А сейчас, честь имею. Мещеряков послушно развернулся, все еще переваривая дивную отповедь, хотя и понимал, что ему, уходящему действительно ни с чем, никто вслед стрелять не будет, тем более перед редакцией. Но ноги все равно не шли. В спину прилетело негромкое: — Я знаю, Валерий Михайлович, зачем здесь и вы, и этот ваш настырный чистильщик. И где вас ждать, тоже прекрасно представляю. Искренне советую вам как человек, которому расклад известен куда лучше вашего, не появляться там, где вы планировали, а паковать вещи и отправляться обратно в столицу. Здесь вы ничего не найдете. В противном случае гарантировать вам жизнь я не берусь. — Мы еще встретимся, — жестко проговорил Валерка, развернувшись. Глазами сверкнул отчаянно, бессилие подтачивало сказать что-нибудь хлесткое напоследок, только слова наружу вышли обглоданной костью, не имея ни ценности, ни веса. — Сдавшийся, но не сломленный, — фыркнул Перов, ничуть не впечатленный. Валера под этим взглядом себя неразумным мальчишкой почувствовал, хорохорящимся от досады — и бессилия. Так оно и было. — Не пожалейте об этом.