Наши встречи

***

В расшатанном состоянии, колеблющемся между злостью и досадой, Валера доплелся до номера мотеля, да там и остался дожидаться Даньку. Он просидел за консольным столиком почти до рассвета, мучая лампу попеременно включением и выключением, будто ожидая, что так же, как подчиняются импульсу тока электроды, его посетит мотивированная всеми неудачами правильная мысль. Все было тщетно. Решение задачи не находилось. И Даня так и не пришел. Не нашел его утром Валерка ни в «Корнилове», ни на Эйфелевой башне среди зевак, а попытка позвонить в госпиталь и узнать, как там его дядя, мсье Кудасов, вызвала у снявшей трубку медсестры настоящую истерику: «У него нет племянников, а с таким характером скоро не останется и палаты!». Трубку пришлось спешно повесить. Видимо, визит вежливости, на который Данька возлагал большие надежды, прошел не слишком удачно. Настолько, что на коронацию Валере придется идти одному. Прискорбно, но стезя разведчика подразумевала, что план, сколь бы продуманным он ни был, в силу переменчивых обстоятельств не всегда достижим. И что-то подсказывало Мещерякову, что это — последний его день в Париже, как бы ни сложились обстоятельства дальше. Ничего особенного по этому поводу предпринимать не хотелось. Он сидел в кафе на одной из центральных улиц, в тупой апатии бездумно пил кофе, не ощущая вкуса, и отчего-то вертелось в голове странное: как бы сложилась их жизнь, всех их, доведись судьбе пойти по другому пути? Не так, как думалось недавно, пока упрямо пилил веревку в номере Овечкина, снятом штабс-капитаном для побега — вскользь, на эмоциях, когда отменить хотелось только Ялту — а более взвешанно, зрело. Если бы они не играли в партизан с самого начала, потому что в принципе не сложились бы в боевую четверку с легендарной репутацией, а остались простыми ребятами, не лезущими в политику любопытными носами, позволяя судьбе самой распорядиться, как с ними поступить. Или если бы Овечкин не был военным — или в силу трагичных обстоятельств перестал им быть. У него уже ведь есть одна контузия, вгоняющая в ступор при резких звуках, вдруг бы тот валеркин взрыв вызвал вторую? А то и вовсе потерю памяти, нередкая же история. Интересно, кем бы Петр Сергеевич тогда стал. Все так же корреспондентом, только писал бы про культуру и спорт, без политической подоплёки? Или занялся бизнесом, скажем, сам открыл бы редакцию… или кофейню? Представить Овечкина, творящего магию над туркой, почему-то выходило сложнее, чем его же, вооружившегося перьевой ручкой. Слишком это занятие было… мирное. Не влияющее на чужие жизни дальше мимолётного настроения. Но Валерка честно попытался. И, закрыв глаза, увидел вдруг дрожащие золотом нити, пройденные мимо поворотные точки, другие принятые решения. Различил подернутую дымкой картинку, в которой он, по делам службы оказавшийся в Париже, зашёл вдруг в возникшее в поле зрения кафе, где к нему подошёл Овечкин — живой, свободный — и не помнящий ничего дальше первой германской. Даже Крыма. А значит, и его. Картинка была заманчива. Переписать все по-своему, выпестовать знакомого человека под некую кальку, сгладив моральные углы и не напоровшись при этом на политические. Исключить противоречия на корню, сформировать круг доверия, а не пробиваться в него постфактум сквозь объективные преграды и обоюдные ошибки. Говорить о поэзии и о море без двойных смыслов, не искать себе оправданий в том, что вопреки всему хочется сделать. Просто делать — и все. Но этот Овечкин, не несущий в себе внутреннего катарсиса, попутно вызывающего переоценку и в тех, с кем он невольно соприкасается, был слишком хорош, чтобы быть правдой. Да и Валерке не очень-то шла роль огранщика чужой судьбы, разобраться бы вначале со своей, в которой он лишь с недавних пор начал что-то понимать. Как там Перов вчера сказал, «такая вот жизнь вам выпала»? Худенькая, странная, неоднозначная, в серо-зеленых тонах вместо солнечных? Ее и проживем. Тем более что претензионный золотой Валера всегда терпеть не мог. Картинка дрогнула и рассыпалась солнечными искорками, чтобы больше никогда уже не вернуться.

***

Сказать, что на коронации все пошло не так — значит не сказать ничего. Мещеряков не предполагал, конечно, что фантасмогорное это мероприятие пройдет чинно-мирно, но и такого лютого бардака, могущего посоперничать с памятной вакханалией в Крыму, не ожидал. Кто бы ни стравил двух клоунов, у одного из которых корона не налезала на лысину, а у другого — сползала с прилизанной бриошью шевелюры, сделал он это мастерски. Валерка был почти уверен, что руку к встрече двух недоимператоров при одной короне приложил Перов. Публика неистовствовала и улюлюкала, сполна получив и хлеба, и зрелищ, равно как и тему для пересудов в передовицах вечерних газет. Получила она и крови, когда выглядящий действительно бодро полковник Кудасов попытался в несвойственной ему манере придворного шута развенчать весь план своих подельников. Начало было хорошим, а вот договорить ему не дали. Валерка не увидел, откуда стреляли, но знал точно, что это не бывший адъютант полковника, с которого с момента прибытия Мещеряков глаз не сводил, священной рясой ничуть не обманувшись. Потому увидел, как тот интуитивно дернулся к Кудасову, но усилием воли заставил себя оставаться на месте, а потом и вовсе принять равнодушное выражение, мол, да, тут бывает и постреливают. Валерка все же улучил секунду, чтобы, преследуя отделившегося от толпы уже смутно знакомого господина в шляпе-котелке — и, теперь он видел, несомненно, стрелка, — подойти к полковнику. Проверил шею, где неразборчиво, но все же бился пульс. И, понадеявшись, что в толпе среди балагуров отыщутся и сознательные граждане, чтобы вызвать медиков, опрометью бросился вверх по лестнице, ведомый одной только целью — не упустить того, кто явно знал все нужные ответы, раз так оперативно попытался ликвидировать Кудасова. — Итак, пароход называется… — только и успел, дернув на себя дверь, спросить он в спину лощеному типу, прежде чем осознал, что в комнате над рестораном их трое, а вовсе не двое. «По-дилетантски упустили объект и оказались не готовы к тому, что вам зайдут за спину… роковая ошибка…» — пронеслось в голове знакомыми интонациями, а в спину уже весьма доходчиво холодной тяжестью упирался наган. — «Глория», Валерий Михайлович, — Перов снова без особых усилий отобрал у него маузер, до боли выкрутив запястье. — Глория. В Риме, к слову, это имя означает славу. И слава та будет не ваша. Но хотя бы свою правдивую информацию, как когда-то и код к сейфу, вы получите. Господин в котелке хранил скорбное молчание, на Валерку даже и не взглянув: его куда больше волновали беспорядки внизу. — Что же вы не спрашиваете о самом главном? — вкрадчиво поинтересовался поручик из-за спины с неподдельным таким любопытством. — О чем же? — послушно выдал Валера. Безразлично. И в этом Мещеряков, странное дело, не лукавил: было действительно все равно. В абсолютно неизлечимом идиотизме он, почитай, только что расписался, будущее им и определено. По какой бы причине его вчера, как нашкодившего котенка, ни спровадил с дороги Перов, разве что подзатыльник для ускорения не выписав, сегодня на такое можно не рассчитывать. Мещеряков видел стрелка. Он же теперь доподлинно знал название парохода, который подберет корону вместе с Овечкиным. Никто его с этими знаниями отсюда уже не выпустит. Его карьера разведчика, равно как и, собственно, жизнь, вскорости бесславно закончатся, а то, что под конец Валерка понял пару простых истин вроде того, что действительно ценно, и распознал у себя чувства, которым ничто не переломало хребты… Наверное, это можно считать удачей. Не зря все. В машине в направлении центра ехали странной и шумной компанией, разместив Валеру сзади, ибо пленникам спереди разъезжать не положено, равно как и предвкушать будущее действо. То, что в соседи по сидению Валере достался именно Перов, уже даже не удивляло. — И зачем этот фарс? — Мещеряков на пробу подергал веревку за спиной, но узел был завязан добротно. Тут или с чьей-то помощью распутывать, или ножом, самому не поддеть никак. А шпилек у него отродясь не водилось. — Сами бы пристрелили, чего тянуть. — А я ведь предупреждал вас не соваться на коронацию, — будто даже раздосадовано заметил поручик. — У вашей двойки был шанс. Вы им не воспользовались. Множественное число наконец царапнуло слух своей неправильностью. И ведь уже не в первый раз. «Сопляки», «чекисты, прости господи» — вспомнил друг Валерка. И друга, которого так и не нашел в зале. — Что с Даней? — выпрямился он, тщетно выискивая взгляд поручика в полутьме салона. — С чистильщиком? Столкнулся с реальностью и не выдержал наезда. — Чьего? — Реальности, — пристально посмотрел на него Перов, потом задумался на пару секунд. — Впрочем, мог и выжить. Валерка замер, ответом малость оглушенный. Они Даню что же, машиной переехали? — А фарс для прессы, — тем временем продолжил поручик, вернувшись к более интересной ему теме, чем наезды и столкновения. — Здесь, знаете ли, любят громкие истории и не слишком-то сочувствуют большевикам. Ах, этот бедный юноша, что выступал здесь с трюками, не рассчитал с балансировкой и более нас представлением не порадует. Руки вам потом, разумеется, развяжут. Внизу, чтобы было похоже на несчастный случай, мы не склонны выставлять вас павшим героем, товарищ лазутчик. Валерка понимающе фыркнул. — Думаю, новость о трагическом падении с башни займет достойное место между открытием новой пекарни и заметкой об очередном паршивом кино, — несколько мечтательно протянул Перов. — Жаль, осветит ее не тот, кого вы так страстно ищете. Хотя это было бы иронично. — Овечкин некрологи не пишет, — ухмыльнулся Валерка, абсолютно нелогично не чувствуя себя сейчас проигравшим.— Не его уровень. — Уверены? — светски усомнился поручик. — Думаю, для вашего он бы сделал исключение. — Вы плохо знаете штабс-капитана, поручик, — усмешка вышла сама, на сей раз с примесью горечи — и усталости, — моя смерть от чужой руки не принесет ему ни радости, ни облегчения. — Не принесет, — отчего-то согласился Перов и понизил голос. — Зато мозги на место поставит. У вас же такие запутанные отношения, что гоняетесь друг за другом, как одержимые, и решить не можете, что с этим делать. Даже вчера с таким жаром вы изволили допытываться у меня вовсе не об алмазной побрякушке, которая по идее вас должна волновать в первую очередь, а о штатном публицисте не самой передовой газеты… Наблюдать за этим необычайно увлекательно, как из ложи театра, однако всему приходит конец. Уж не обессудьте, но ваш положу именно я. И опишу, по старой памяти. — Только не вы, — здесь Валерка нашел в себе силы действительно усмехнуться и продолжил безмятежно. — До скрежета зубовного, знаете ли, ненавижу вашу заунывную манеру писать экономические обзоры, страшно вообразить, во что газетная похоронка выльется. А что вы на меня смотрите с таким удивлением? — он поежился под неистовым взглядом, но упрямо закончил. — Будто сами у Милюкова в корреспондентах не числитесь. У вас очень узнаваемый стиль, меняли бы что ли для конспирации. — Я смотрю на вас, Валерий, потому что вижу, — с ленивой легкостью обронил Перов, только интонация самим словам — натянутым, но честным — противоречила во всем. — И вижу, что в иных обстоятельствах вам бы нашлось куда лучшее применение. Как и талантам, которыми вы, вынужден признать, не обделены. Но вас ведь не научили смотреть дальше развешанных декораций? Сами вы если и научитесь, то крайне поздно. А значит, и говорить не о чем.

***

Чудесное спасение на самой башне, откуда Валерка, подначиваемый двумя лжеимператорскими болванами и кровожадным фотографом, все выбирающим ракурс поудачнее, не прыгал лишь из принципа «им надо — пусть сами и сталкивают», не произвело на него ожидаемого эффекта. Равно как и скопление вокруг взявшихся из ниоткуда детей бармена Луи, оказавшегося Леонидом и, как выяснилось, наблюдавшего всю эпопею брождений неких сотрудников ЧК с начала и до конца. Хорошо быть барменом, наблюдательность вырабатывается по роду привычки, при этом ее не замечают, как не замечают многого вокруг. Не заметил и Валерка. На «Глорию» они успели. Смешались с пассажирами, хотя с их запыхавшимися лицами это было и непросто, рассредоточились по верхней палубе. Валерка сразу откомандировался к бортику ограждения, Даня, подумав, решил не торчать рядом, а провести время с пользой. Все лучше, чем подозрительно кучковаться на одном пятачке. Мещеряков исчезновения друга даже не заметил. Зато заметил пожилого джентельмена в пиджаке с ужасно частой клеткой, в белой рубашке, бордовой жилетке — даже с бабочкой и платком в петлице, с ума сойти, и это на круизном судне! — расположившего граммофон на столике и расположившегося там же в уютной своей тоске. Из граммофона подозрительно знакомым тембром поручика лилась композиция о месяце над окошком, вековой липе и чужой песне, под которую остается только уйти, но не идти вперед. Проникновенно так, даже Валере отозвалось. Проходившая мимо вдова тоже услышала что-то такое, отчего запнулась и, помедлив, присела рядом, положив ладонь на основание граммофона. Будто в надежде приблизиться к живой настоящей песне. Положил ладонь на другую сторону основания и клетчатый джентельмен. Так они и сидели в тихом молчании, проживая одномоментно разное свое прошлое и сплетающееся настоящее. Валера видел это очень ярко, а потому отвел глаза. Даня, уже отведший душу игрой в карты с местными прохиндеями, пробился обратно, встав у палубного ограждения. Взглянул на друга, проследил траекторию взгляда, но впереди было море — бесконечное море — и только. Валерка, видевший за обманчиво спокойной водной гладью чуть более, чем все, мрачно поджидал развязки их эспакады. Зато Даня, проведший минувший день более приятно — в окружении медсестер того самого госпиталя, куда ходил к Кудасову — молчать совсем не хотел и вовсю фонтанировал идеями, планами… даже фантазиями: —… вообще по-идиотски меня сбили. Дождь был, я машины и не услышал. Потом уже понял, что караулили у выхода. Вот бы переиграть все, чтоб не таким простофилей оказаться! Нет, ты предположи на минутку: вдруг построят машину времени? — Вот уж не знал, что ты фантастикой увлекаешься, — слабо улыбнулся Валера, не желая в эту самую фантастику вникать. Увы, выбора у него не было. — Ну а что. Какой-нибудь увлекающийся ученый переделает телефонную будку, чтобы неочевидно было. Заходишь, рычаг поднимаешь или там диск прокручиваешь по-мудреному — и ты уже в прошлом. Или в будущем, но лучше в прошлом. Здорово, правда? Валерка что-то неразборчиво пробормотал в ответ. — Не, ты представь, что ее построили уже и она перед тобой стоит, — отчего-то все не унимался Данька. — Вот что бы ты сделал? Валера все же задумался над вопросом на добрую минуту, утренние картинки в голове пронеслись нестройным хороводом. А потом как-то легко — и окончательно признал: — Прошел мимо. Смешно, но ему до безобразия нравилась жизнь такой, какая она есть. Он не желал бы себе другой. В пятнадцать желал бы наверняка, потому что потерять родителей казалось тем, что отменить надо обязательно, потому что это неправильно, так не должно быть. В семнадцать — пожалуй, тоже, вот только спасал бы он не себя, а совесть свою, не выдержавшую проверки реальностью. С тех пор много воды утекло. А сейчас… Сейчас — уже нет. Жизнь без оглядки на запасные карты и указующий перст судьбы вообще показалась столь соблазнительной, что он не прочь был попробовать действительно ее прожить. Как сможет и как сумеет. Понять бы еще, как суметь. — Мимо? — не поверил Даня, оторопел даже. — Гимназия, ты чего? Это ж такой шанс все переиграть бы был! — Смотри, у нас гости, — не повелся Валерка. То ли тема себя исчерпала, то ли он первым опознал одинокую фигуру в лодке, гребущую к кораблю со стороны берега. — Овечкин! — выдохнул Данька. — Явился, гад. Ну ничего, это его последний вояж.