Наши встречи

Валерка всматривался в приближающуюся фигуру на веслах еще с полминуты, пока его вдруг в единодушном порыве не оттеснила от борта толпа. Где-то рядом хрюкнул Данька, услышав про первого плывущего к ним большевика, где-то истошным визгом напополам со свистом зашлась женщина, вопрошая всезнающего старика, где же тогда у большевика всенепременная балалайка. И подумалось: ну почему всегда одно и то же — что на башне, что на коронации, что тут: люди стремятся смешаться с толпой, дабы вдруг не оказаться в одиночестве. А значит, не разделяющими общие настроения. Боязно это, отщепенцем быть, особенно по нынешним-то временам. Подумал так и тот разодетый как на прием джентельмен, который тоже попытался подойти к ограждению. Вместе со своим граммофоном, разумеется, потому что оставить столь ценную вещь без догляда не решился. Не решилась на это и пышная дама с попугайчиком, ухватив клетку с возмущенно пищавшей ношей покрепче и ринувшись на приступ, дабы точно оказаться в первых рядах. Вот только ринулась она наперерез пожилому человеку в костюме, что привело к столкновению разных весовых категорий. Дама с попугаем выстояла и под задорный крик ополоумевшей птицы продолжила движение к цели по кривой. А человек-граммофон, хоть и, покачнувшись, вернулся в вертикальное положение, ношу свою уронил. Корпус раскрылся, некрасиво обнажив внутренности, рупор и вовсе отлетел куда-то к металлическим стульям, срикошетив от ножки и гулко скатившись по лестнице. Однако владелец граммофона смотрел не на то, что осталось от аппарата. Он искал глазами пластинку, уступающую граммофону в стоимости в десятки раз. И нашел. Разумеется, шансов уцелеть у нее не было. Человек, скинув безо всякой мысли пиджак, сковывающий движения, на коленях зашарил руками по палубе, собирая осколки пластинки, хотя и знал, наверняка знал, что починить ее нельзя. Нет, собрать может и получится, но чистой мелодии, даже если не залить клеем дорожки или при удачном глазомере аккуратно сварить части по шву, она уже не выдаст никогда. И даже если случится чудо, и пластинка будет только изредка щелкать на месте стыков, то проживет все равно недолго. Будет хрипеть и затухать звуком, пока не останется только хрип. Или пока не распадется снова по местам былых разломов. Известно же, что рвется там, где тонко, уж Валера-то о разломах знал точно и куда больше, чем хотел бы. Потому судьбой пластинки не обманывался. И понимал, что владелец разлетевшиеся куски собирает отнюдь не для реставрации. Для памяти. Потому что выбросить и забыть — рука не поднимется. Валерке стало неловко, будто с этим персонажем он уже вторично подсмотрел очень личную историю, вот только на сей раз углядел в ней нехитрую параллель со своей. Параллель, которой он не желал. Лодка тем временем окончательно скрылась с глаз, очевидно, планируя причалить к правому борту, равно как куда-то исчез и Данька, до того с преувеличенной ленцой околачивающийся на палубе. Логично было предположить, что Овечкина будут встречать и препроводят в каюту. Вот только кают на этом круизном лайнере — что воробьев на ветках, не вламываться же в каждую… и надо ж было ему именно сейчас заниматься посторонними наблюдениями! Валерка почувствовал толчкок, а потом «Глория» замерла, послушная лишь морскому течению, будто тоже дожидалась развязки. То, что круизный лайнер остановился близ города жуликов и контрабандистов, дабы дать завершиться уже начатой краже, среди прочего гротеска уже не являлось чем-то важным. Мещеряков бросился вниз по лестнице, решив начать с верхней палубы, потому что занять каюту на нижней было бы слишком очевидно. Открывали ему через раз, возмущенными голосами из-за двери требуя дать им законный отдых. Еще и удостоверение требовали почти все, ну еще бы, Валерка же вообще был одет не по форме, в гражданском пиджаке с чужого плеча (благо, у бармена Луи оказалось шестеро детей, из которых четверо — юноши… комплекцией, правда, все как один в отца, то есть размера на два больше необходимого). Сонные, уставшие от алкогольных возлияний и откровенного безделия люди сменяли друг друга, но Овечкина среди них не было. Потом началась стрельба, и Валера взмыл вверх, потому что перестрелка могла значить одно из двух — или Перов с толпой разодетых напарников не поделил с Овечкиным корону, или прибыла помощь в количестве как минимум двух сотрудников ЧК, призванных таки замкнуть легендарную четверку на этом судне, и корону не поделили уже с ними. Валерка очень надеялся на второй вариант и на то, что прыткие дети Луи таки успели дать срочную телеграмму. Он увидел лодку Овечкина и за ней же — маленький патрульный катер, мирно соседствующие по правому борту. Увидел, как спустили якорь и на него вскарабкалась мокрая насквозь Ксанка. Попытался прорваться к ребятам, но нарвался на отряд кармелиток, как-то на удивление живо умеющих управляться с оружием. Пришлось отстреливаться на бегу. Тогда же он заметил штабс-капитана на палубе, но тот всецело был занят поручиком и на него показательно не смотрел, даже ствол в сторону Валерки не навел для острастки. Толпы сотрудников ЧК на борту не было видно, значит, Ксанка с Яшкой сунулись сюда вдвоем, без сопровождения. Надо бы запросить помощь с берега, в самостоятельность Валера уже наигрался. Неясно, откуда вылезли эти ряженые сестры милосердия, в которых несмотря на идиотские одеяния не глядя можно было опознать военных, но он не знал ни их количества, ни рассредоточения по судну и справедливо полагал силы неравными. Валерка рванул к мачте и стал карабкаться наверх, пытаясь следить за спиной, но делать это одновременно было совершенно невозможно. Карабкаться пришлось быстрее. Сигнализировать получалось только голыми руками. Флажковая азбука сгодилась бы вернее, но где ему тут флажки взять или хотя бы платки? Не завезли. Валера, застыв на штаге и передавая повторяющееся сообщение о захвате судна, видел, что Овечкин по-прежнему не стрелял в него, не пытался помешать. За Петра Сергеевич этот фокус попытался провернуть один из переодетых кармелиток, но того метким выстрелом снял подоспевший Данька, впрочем, это тоже отметилось как факт, не больше, потому что эмоции, как и тогда, в Ялте, разделились. Он напоролся на взгляд Овечкина, все еще стоявшего на палубе без поднятого оружия, как вчерашний юнкер, салага зеленая, напарывается на штык. И взгляд, которым смотрел на него Петр Сергеевич, был такой же, как и на безымянных улицах, по которым они гуляли после сорванного им вечера в «Паласе», и на набережной тоже. Словно они все еще были там: один верит, второй забывает, зачем прибыл в Ялту и наслаждается, наслаждается обществом умного и эмоционального собеседника. Словно не было ни бильярдной, ни шара со взрывчаткой в нагрудном кармане, ни Ксанки, преследующей Овечкина, ни короны этой дурацкой, ни их самих по разные стороны баррикад — с начала и поныне. Словно ничего непоправимо не было, и ладно бы так, Валерка бы даже согласился, чтобы жизнь его с этих пор более не баловала. Он понял, как же невыносимо скучал все это недолгое время. Слов для этого было не нужно, сцена промалчивалась им так, что хотелось кричать. И горечь с обреченностью в молчании прослеживались явнее всего. Потом время качнулось и пришло в движение: он шел по шатающемуся штагу, снимая тех, кто пытался помешать. Понял — добраться до лестницы не выйдет, вернее, выйдет, но спускаться придется с неприкрытой спиной, а в таких условиях больше вероятности выжить, прыгнув в море даже с такой верхотуры. Правда, была маленькая проблема: плавать Мещеряков умел на редкость плохо. Он сделал последний выстрел в одного из нападавших, который стоял рядом с Овечкиным. В пылу перестрелки и общей неразберихе следующая пуля должна была бы достаться штабс-капитану, но Валера резко развернулся к нему спиной и почувствовал, как шаткая опора уходит из-под ног. Пора. Прыгать со штага в море было нестрашно. Свое он уже отбоялся. Нахлебавшись воды, Валерка забрался обратно на борт. Едва не подскальзываясь на досках, почти налетел на незнакомца у трапа — тот, в пальто, слишком теплом для морской прогулки, стоял, прислонившись к переборке, и смотрел куда-то вдаль. В лучах солнца блеснул закрытый серебристый портсигар. — Простите, — машинально буркнул Валера, потирая ушибленное плечо и вертя головой в поисках того, как бы срезать путь. Но иного пути, кроме как последовательно перебирать каюты, похоже, не было. Незнакомец лишь скользнул по нему взглядом и едва заметно посторонился. Валерка побежал дальше и забыл об этом через секунду: этот незнакомец или другой, напуганные ли, взволнованные или негодующие лица пассажиров, которым на сей раз не была продемонстирована даже корочка — все это не оставило в нем отклика, потому что искал он не их. Когда в следующей каюте ему не только не открыли, а еще и торопливо отошли от двери, Валера понял: нашел. Дверь была заперта, но для человека, обуреваемого такой смесью злости, досады и четкого ощущения, что сейчас пишутся последние страницы их истории, а потому неистощимого, это не было преградой. Хотя плечо и саднило, непривычное к выбиванию дверей. — Где корона? — только и спросил Валерка у смотревшего в иллюминатор Овечкина. И не видел больше ничего, лишь глаза повернувшегося к нему человека, смерившие Валеру со снисходительным недоумением и красноречиво остановившиеся на пустых руках. Конечно, оружие-то Мещеряков перед прыжком дальновидно выкинул на палубу, вот только промахнулся, с траекторией не рассчитав, и маузер улетел прямиком в море. Впрочем, оружие бы и после купания в море никуда не годилось, доведись Валерке выплывать с ним на поверхность, он бы его позорно утопил, пока неумело руками воду загребал. Овечкин имел полное право смотреть на него как на идиота, ухмыляться этак понимающе, с изрядной долей ехидцы. Вот только смотрел тот иначе, и вспенившееся было на поверхности недоумение погасло — как не было его. Ничего хорошего установившаяся пауза не предвещала. — А короны больше нет, Валерий Михайлович. Ее вообще нет, — Петр Сергеевич коротко взглянул на находящегося здесь же Нарышкина и вновь перевел взгляд на Валерку, будто снова удерживал внимание офицерских в бильярдной. Еще и развел руками, словно насмешливо извиняясь. Паяц проклятый. — Она там, в море. — Что?.. — неверяще переспросил он, хотя и с первого раза все прекрасно услышал. Да и открытый иллюминатор вполне допускал такой исход событий. Валерка все смотрел и смотрел на него с затаенным удивлением, потом, после небольшой заминки, перевел взгляд на знакомое — и такое незнакомое сейчас лицо. В глазах напротив была странная эмоция: пустота непомерной для одного человека усталости, и неважно, что штабс-капитан при этом говорил. Очевидно, Овечкин не считал, что партия осталась за ним: победивших здесь не было, проигравших тоже. Петр Сергеевич, не проронив более ни слова, присел на кровать и как-то разом ссутулился. Этот порыв коротко выдохнуть, не держать плечи напряжёнными, а стойку вытянутой и признать, что планируемое отныне недостижимо, был узнаваем. И вполне взаимен. Валера даже на миг пожалел, что не может, не должен ему поддаться. — Но все-таки согласитесь, — вдруг цепко уставился на него штабс-капитан, символично хлопнув несколько раз по груди, — что этот бой выиграли мы. А Валерка, не найдясь с достойным ответом, некстати вспомнил, что Петр Сергеевич всегда был игроком. И про карты вспомнил. Кажется, раньше он не мог представить, как те сочетаются с расчетливым и сдержанным игроком в бильярд? Теперь вот прекрасно мог. От человека, испытующе смотревшего сейчас с каютной койки, наглухо затворенного в рваный пиджак и рваную же рубаху плотнее, чем гитара затворена в футляр, можно было ожидать и не такого. Такому Овечкину вообще поразительно шла манера все проиграть и вновь начать сначала, а из желаний упрямо билось в глазах только одно: чтобы превосходство признали за ним, пусть и в фатальной ничьей. Вот так вот, комиссар Мещеряков. Ни советское правительство не получит обратно свою реликвию, чтобы погасить международный скандал, ни господа эмигранты — повода трепать советскую власть во всех официальных и подпольных газетах. Но зато короны у вас нет, доказывайте теперь, куда делась, не своими же ногами из музея ушла. К злости и бессилию, нашедшему выражение в прокушенной губе, упрямо примешивалось восхищение, которое своего выражения не находило нигде, а потому преступно клокотало в груди. Это действительно был его лучший противник. Обратное вряд ли верно. Часы Нырышкина начали играть «Боже, царя храни», и Валерка дернулся. Вот же ж, сколько лет прошло, а реакция осталась. По короткому взгляду Овечкина понял, что тот это тоже отметил. Или самого так и подмывало вытянуться во фрунт? Потеря короны тогда, когда все они были так близко к цели, ошеломляла неимоверно. Чего тогда стоила вся их операция, если четверо повзрослевших партизан, которым за корочкой ВЧК как-то уже не по чину кукарекать да по столам скакать, так и не обросли новыми навыками, чтобы составить старым врагам достойную конкуренцию в интригах? — Об этом я мечтал всю свою жизнь, — вмешался в его размышления голос Нарышкина, который вытянул откуда-то из недр тумбы сверкающую всеми алмазами… — Какая же вы сволочь, Нарышкин, — с тихой яростью сказал Овечкин и не глядя хлопнул себя по карманам брюк. — Вы ищете это? Нарышкин, перевыкравший у вора корону, отдал Мещерякову чужой револьвер, осуждающе покачав при этом головой: — Думаю, вам эта вещица нужнее. В самом деле, Валерий, носиться без оружия в такое смутное время… — Спасибо, князь, — машинально ответил он, хотя этого пройдоху иначе как шельмецом язык назвать не поворачивался. — Не стоит благодарности, мой юный друг, — заюлил Нарышкин и бочком пошел к выходу, ловко цапнув под мышку корону, пользуясь тем, что Валерка не отрываясь смотрел на переменившегося в лице Овечкина. — Я вас, пожалуй, оставлю… — Оставите, — ласково заметил Мещеряков, направляя на эту одиозную личность любезно отданный маузер. Слепым он не был, хорошая жизненная школа тому способствовала. — Корону только на тумбу верните — и можете быть свободны. Пока что. — Как можно, Валерий Михайлович! — картинно всплеснул руками Нарышкин, но для этого ему пришлось перехватить корону, чтобы та не упала. Нарочито небрежный жест смазался, и князь, бросив полный голодного сожаления взгляд на сверкающую побрякушку, из-за которой навертелось с три короба, поставил ее, куда требовалось, и покинул каюту. Валерка машинально поправил корону, отодвинув от края, и, не думая дольше, пристроил рядом маузер. Быстрый взгляд Овечкина на оружие заметил, но метнуться к нему стремительным маневром тот явно не собирался: так, отметил диспозицию и что Валера успеет быстрее. Военные привычки, простительные реакции. — А где же ваши… клеверты? — это было определенно не то, что следовало говорить. Но с тем, что следовало, Мещеряков пока не определился, вот и прощупывал по старой привычке почву. — Полноте, Валерий Михайлович, я все же не граф. А ежели вы об усатой компании кармелиток допытываться изволите, так то не моя инициатива была, сам удивлен. Сработано бездарно и пошло. И безо всяческой фантазии, — безмятежный тон сменился. — Полагаю, разбежались, как любой нанятый сброд — жадный, охочий до денег, а потому трусливый, спасающий в первую очередь собственную шкуру, — Овечкин запнулся и проницательно поинтересовался. — Вам и вправду нужен кто-то еще? Мещеряков неопределенно покачал головой и поймал чужой взгляд, долгий и странно задумчивый. — Я так понимаю, у нас намечается разговор, — штабс-капитан коротко дернул подбородком в сторону, характерно его задрав, лениво посмотрел в сторону тумбы и ухмыльнулся кривой улыбкой, но то была не улыбка побежденного, отнюдь. — Что ж, давайте поговорим, пока не прибыли ваши чекисты. — Неважно выглядите, — заметил Валерка безо всяческого злорадства, скорее, рассеянно, потому что теперь ему никто не мешал вдосталь наглядеться: на пришедшую в негодность одежду, человека в ней и отдельные его штрихи вроде запыленных ботинок. Задеть штабс-капитана этим не пытался, но Овечкин среагировал как на насмешку и после короткой заминки глухо согласился: — Хорошо еще, что вообще живу. У Петра Сергеевича была на редкость красиво порвана рубаха. Валера невольно прикипел к ней взглядом, в который уже раз сопоставляя то, что видел сейчас, и ту злосчастную фотографию из папки личного дела, никак она у него из головы не шла. Ведь два абсолютно разных человека. Тот, с фотокарточки, был каким-то безразличным и мертвецки уставшим. А у этого глаза горели, даже если партию сделал не он. — Вы зря так Яшку отделали, — перевел Валера взгляд на лицо Овечкина, что далось ему с некоторым усилием. Отметил недельную щетину и свежую ссадину на виске. Откуда? — Он человек тонкий, попорченный фронтал так не оставит. — Что же так некуртуазно, Валерий Михайлович? «Отделали, фронтал»… вы же у нас известный интеллектуал, — поморщился Петр Сергеевич, потом сказал, как рубанул. — От заплывшего глаза еще никто не умирал. Да и почки там не отбиты, впечатляет разве что визуально, — прищурился и мстительно добавил почти ласково. — А вот вы мне подстрелили Перова. — Не я, — возмущенно дернул плечом Валерка, не успев задавить в себе этот естественный порыв оправдаться — лишний и никому не нужный. — Я вообще за ним не следил. «Не за ним следил», — мысленно поправил он. — Ну разумеется, вы были всецело заняты моей персоной. Польщен, весьма. — Насколько я помню, это был взаимный обмен вниманием, — брякнул Валера быстрее, чем подумал. И попал. — Несомненно. Правда, прервался по желанию одной из сторон. Которая, к слову сказать, совершенно не умеет плавать. Барахтались, как кутенок подзаборный, смотреть жалко. Вам, Валерий Михайлович, пять лет или все же слегка за двадцать? — А что, надо было по-дилетантски подставить вам спину при попытке спуститься? — не унимался Мещеряков. Передернул плечами, сетуя на мокрую рубашку: бриз, проникающий в каюту из иллюминатора, был как-то слишком уж свеж. — Ну уж явно не болтаться на открытой местности, откуда носом или в море, или на палубу! — каркнул Овечкин ему в тон. — А вам не все равно, — с затаенным удивлением отстраненно заметил Валерка. — Какая избирательность. Часовщика не пожалели. Смотрителя музея тоже, постового… Кого еще? — Часовщик должен быть жив. Что до остальных, постовому следовало лучше следить за спиной, он там не для красоты поставлен, а смотрителю и вовсе ничего… — Он умер в больнице. Петр Сергеевич запнулся. Почти неуловимо, но не для Валеры, не сводившего со штабс-капитана глаз. — Не знал. Но вы из раза в раз совершаете одну и ту же ошибку: слишком печетесь о всеобщем благе, — беззлобно съязвил Овечкин. И добавил знающе: — Так не бывает, юноша. С этим Мещеряков был категорически не согласен, но и возразить не мог. Мучился ощутимой обоюдной неловкостью, не слишком успешно притворяющейся иллюзией передышки. Призадумался было над аргументированным ответом и чуть не пропустил: — Что до избирательности, я избирательно случайно не убил никого из ваших друзей. Ни цыгана, ни Даниила, ни вашу отважную, скачущую в одиночку по прериям да по рельсам, Ксению. — Почему? — устало спросил Валера напрямик, подспудно ожидая, что Петр Сергеевич отмолчится или же прямого ответа по обыкновению избежит, но ошибся. Штабс-капитан помучил рукава более никуда не годной рубашки и посмотрел пристально, со значением так: — Ровно по той же причине, по которой вы ходили к тому аптекарю в Ялте. Не хотел. Первым Валерка почувствовал стыд. Этот эпизод был им тщательно оберегаем и загнан на самые задворки памяти как провальная и в целом неудавшаяся затея. До сих пор он полагал, что о том доподлинно знала только Ксанка да аптекарь. И уж конечно сам Валера не собирался об этом кому-либо рассказывать, и менее всего — Петру Сергеевичу, потому нежданным раскрытием своего секрета оказался весьма неприятно поражен. Возможно, в том и не было большой ценности, просто событие это было его. Его и ничье больше. Даже Овечкина. — Знаете, значит. Давно? — спросил Мещеряков и сам своего голоса не узнал. Каким же идиотом штабс-капитан, должно быть, полагал его все это время… Петр Сергеевич смерил Валеру до странного понимающим взглядом. И насмешки в нем не было. — Нет. Нет. Допустим. Хотя… откуда же тот узнал? Пароль, озарило вдруг Валерку. Пароль привел Овечкина к Кошкину по каким-то своим делам, как минимум кустарная бомба в сейфе Смирнова оттуда. Кошкин штабс-капитана опознал и по причинам, известным только им двоим, своими соображениями с Петром Сергеевичем поделился. Но тогда получается, что в «Савое» этого знания со штабс-капитаном еще не было. Стало легче, как он и не смел надеяться. Потому что если Овечкин смог принять такого Валерку, полагая, что в Ялте кроме успеха операции его не волновало ничто… Валера бы вот себя не принял, а уж о том, чтобы вторично подпустить близко, и речи не шло. Петр Сергеевич подпустил. И это сейчас говорило Валерке больше о сознательном выборе без сожалений, чем об очередном хитроумном плане, на которые штабс-капитан и был мастак. — Вот зачем вам Дюма понадобился. И в сейфе… Овечкин выглядел слегка позабавленным. Проникновенно полюбопытствовал: — Понравилось загадки разгадывать? — Безмерно, — с сарказмом отозвался Валера. — Рад был угодить, — штабс-капитан шутливо наклонил голову и с шальной легкостью светски поинтересовался. — Надеюсь, старый знакомый пятнадцатый номер вам не слишком докучал. — Он доставил мне множество приятных минут, — отозвался Валерка в тон, недоумевая, почему Овечкин, которого ранее упоминания Ялты без промедления настраивали на воинствующий лад, сейчас ронял слова почти небрежно, будто разморенный солнцем кот, которому лень двигаться. — И ужаснул сапера филигранностью исполнения. Точнее, ее отсутствием. — Ну так он был поставлен не для сапера, — мягко, с намеком так фыркнули в ответ. Больше всего на свете Валере хотелось подойти. Но подрагивающие от нетерпения пальцы довольствовались лишь собственными манжетами. Эти беззлобные диалоги, мягкие интонации, перебранка, слишком уж похожая на дружескую, дезориентировали похлеще вина, но Мещеряков не мог, никак не мог подобной легкости сейчас себе позволить. Разговор срочно требовалось вернуть в более официальное русло. О чем они говорили, о недостижимом всеобщем благе и избирательности, которая как раз достижима? — Как бы там ни было, зачастую одного желания или нежелания недостаточно, чтобы получилось так, как хочется. У меня не получилось, — процедил он со злостью, которую изрядно подтачивало бессилие. Вышло горько. — Зато получилось у меня, — пожал плечами Петр Сергеевич, которого это, казалось, ничуть не смущало. — И поэтому вся ваша доблестная четверка в полном составе сейчас отправится в музей с трофеем и выполненной миссией. Мои поздравления. Извините, что без оваций, не люблю наигранность. Да и судьба эту корону, за которой вы так носились, и без меня ожидает незавидная. Никто не будет сохранять ценности дома Романовых, скорее уж их и спустя полвека будут по всем аукционам собирать… Валерка возмущенно вскинулся, но Овечкина его возражения не интересовали, как, собственно, и корона, о которой он и упомянул-то без интереса, вроде как к слову пришлось. — Но перед торжественным отбытием вам осталось разобраться с одним маленьким вопросом, — штабс-капитан молча указал на себя понятным жестом и задумчиво потер запястья. Будто уже ощущал на себе и холод, и тугой хват наручников. Мещерякова передернуло. Этого он не хотел. Он вообще не этого хотел. Кажется, тайной его хаотичные размышления для Петра Сергеевича не остались. — Вы, Валерий, как овчарка, преследующая повозку, — искоса посмотрел на него Овечкин. — Упрямая, но малость дурная: все бежит и бежит, не зная, что делать будет, когда догонит, — в голосе прорезалась тоскливая небрежность. — Ну вот, догнали. И? Сердце, бешено колотившееся, как после хорошей погони, уже давно определилось, что следует сделать. Но Валерка в неясной тревоге не мог припомнить простых вещей. Видел ли он спасательную шлюпку по левому борту, остался ли на месте вельбот Овечкина, стоит ли там же патрульный катер, на котором прибыли Яшка и Ксанка… Наверное, кто-нибудь из классиков сказал бы, что это атавизм — следовать велению сердца и игнорировать разум. По счастью, классиков в этой каюте не нашлось. — У вас не получится и дальше оттягивать. Решайтесь уже, Валерочка. Или я решу за вас по своему усмотрению, и ваше дозволение мне для этого не потребуется. Он вздрогнул от обращения, особенно неожиданного здесь и сейчас. Полнота момента оглушала. Овечкин смотрел на него с легким вызовом, по праву более опытного игрока — что-то о снисхождении к дилетантам, что-то о бессмысленности побегов — вот только с такой тоской, что хотелось отвернуться. «Бойтесь своих желаний, они имеют паршивое свойство сбываться, а иногда и сикось-накось. Ты ведь хотел, чтобы Овечкин хоть раз так тебя назвал, и не под влиянием эмоционального момента, как это уже было? Что же, вот он, этот миг. А теперь давай, в качестве жеста безумной радости и признательности препроводи его к выходу под конвоем. Или всеми правдами и неправдами дай ему уйти». Сумасшедшая, невероятная, невозможная надежда в нем подняла голову, но расправить крылья не успела.