Однажды я назвала себя Сири

После обеда мы обычно собирались в гостиной и рубились в карты с Хвиён на работу по дому. В таком огромном особняке всегда находилось, чем руки можно было занять: помыть окна, пропылесосить ковры, полить цветы, постричь газон или постирать занавески. Не знаю, каким таким дьявольским способом Ким Хвиён умудрялась заставлять нас работать, но ни дня не проходило без её победной улыбки, с которой она возвышалась над нами в позе наблюдателя, пока мы выполняли всю чёрную работу за неё. Шучу, конечно, причина, по которой мы послушно выполняли её указания, если проигрывали в играх, была до банального проста – шантаж. Она отказывалась для нас готовить, а мы, посидев три приёма пищи на бутербродах, умоляли её вернуться на кухню. Если не играли в дурака, то устраивали чемпионат по шахматам или шашкам в поддавки. Также экономка учила нас играть в го, но уже после нескольких ходов мы с Чонгуком разругивались, доказывая, что противник нарушил правила. Хвиён же смотря на наши препирательства, только смеялась, находила соответствующую ходу схему из книги, и мы, пристыженные, затихали, но только до следующего спорного момента. Так могло продолжаться до бесконечности. Вечерами мы слушали старое радио с перебоями, щёлкали семечки или смотрели фильмы по фону, когда появлялся Интернет. Каждое появление сети было как глоток свежего воздуха. Привыкшие жить в мозаичной культуре, мы зависели от информации. Но те немногочисленные отрывки новостей, которые мы успевали прочитать, были неутешительными. По всей стране проходили протесты, люди бросали работу, сбегали в соседнюю империю, требовали вернуть Виртул. На Чон Чонсока и парочку высокопоставленных чиновников было совершено несколько покушений, пока неудачных. – Хватит ходить с таким хмурым видом, Чонгук, – Хвиён похлопала сына президента по спине. – На ожидание неприятностей, на сами неприятности и на предчувствие неприятностей уходит масса времени, и в результате вся жизнь. Ты ещё слишком молод, перестань хмуриться, у тебя морщины раньше времени появятся. Сколько я с ней знакома, экономка никогда не предавалась треволнениям. – Ладно, я схожу на пост охраны, там продукты привезли. Вы пока уберитесь здесь. И, напевая песенку из топа последнего чарта, она скрылась за дверью в сад. Посмотрела на гору посуды, Чонгук тоже обвёл глазами немытые фарфоровые рощи, перевёл задумчивый взгляд на меня. Я опередила его с предложением. – Может, партеечку? – перебросила колоду карт из одной руки в другую. – Победитель ничего не моет. Мне благосклонно улыбнулись. – Я слышал, что Хвиён сегодня заказывала мороженое. – К чему ты клонишь? – в сердце закралось плохое предчувствие. – Победитель получит всё. – А ты уверен, что победишь? Хочешь и посуду не мыть, и всё мороженое один слопать, хитрюга? – Ну так что? Кишка тонка, почки потянут? – мне соблазнительно пленительным голосом бросали вызов. – Я раздаю. Плакала моя вера в моё везение. Тревожные звоночки уже набатом гудели, когда я вместо того, чтобы умереть, ввязалась в непонятную аферу с бомбой и семейкой президента. Сегодня же, судя по всему, последние капли удачи исчерпались. – Я выиграл, – на Чонгука просто больно было смотреть, его ослепительная улыбка резала мне сердце. – … , – молчание – единственное, что я смогла придумать в данной ситуации. Пока я яростно намыливала до скрипа тарелочки со сковородками, Чон от нечего делать ходил вокруг, звеня цепью, аки Вэнь Нин в поисках лютых мертвецов, заглядывал в ящики и переставлял баночки со специями. Очередное его открытие закончилось катастрофой. Дверца верхнего шкафчика отвалилась, с грохотом поцеловав сначала угол разделочного стола, носок тапочки и многострадальный кафель – последний ещё от летающих тарелочек, которые я нечаянно уронила в прошлый раз, не отошёл. – Хвиён нас убьёт. – Нужно починить, – Чонгук всегда был оптимистом. Пришлось плестись за парнем в подсобку, где мы с трудом отыскали ящик с инструментами. Чон минут пять зависал над креплением, пытаясь понять, как вернуть шкафу прежнее адекватное состояние, но петли никак не желали вставать назад. – Я думала, все парни умеют заколачивать гвозди. – Я думал, все девушки умеют готовить, – парировали мне раздражённо в ответ. М-да, стереотипы цвели в наших сердцах буйным цветом. – Ладно, дай мне. Взяла очень тонкий, едва заметный гвоздик, прицелилась и точечными ударами прибила дверцу к нижней доске шкафчика, верхнюю часть кухонного гарнитура постигла та же участь. Теперь его вообще нельзя было открыть. Прибит намертво. – Надеюсь, Хвиён нескоро полезет сюда. Но с тебя половина мороженого. – Мы же договорились, что всё мне достанется… – Это было до того, как мне пришлось идти на преступление и калечить бедную мебель вместо тебя. – Хорошо, Сири. Так уж и быть, я домою остальную посуду. Мне почти нравилась такая жизнь, в которой самой большой проблемой было – не попасться Хвиён, когда она обнаружит наши косяки. Я даже научилась игнорировать пение Чонгука, когда сидела у дверей ванной. Страдала и терпела, считая минуты до конца моего плена и по ходу дела придумывая способы, которыми могла бы убить президента. А когда душ принимала я, Чон младший всё время ворчал на меня и ныл, чтобы я быстрей свои дела делала. Иногда в нём не было никакого чувства терпимости, эгоист на всю больную головушку. Хотя, признаться, я была не лучше. Меня редко когда заботили чувства другого человека рядом. Особенно, если посреди ночи мне вдруг внезапно хотелось попить водички или пойти в туалет. Приходилось будить Чонгука. В конце концов он ставил графин с водой рядом на спальную тумбочку и запрещал мне пить много воды на ночь глядя, чтобы я не нарушала его священный сон по таким «сумасбродным пустякам». Парочку раз, я, конечно, сталкивала этого неженку с кровати. Когда он неосознанно или осознанно, кто знает, клал свою загребущую пятерню на мои территории с повышенной военной обстановкой. Но ничем иным мы так не наслаждались, как выносом мозгов друг другу. Наблюдать за реакцией Чона, когда у него в психике проходили сдвиги по фазе от моих слов или действий, было самым прекрасным развлечением на земле. Так проходили наши будни, пока однажды проснувшись утром, я не осознала, что до конца трёхмесячного срока осталось семьдесят восемь дней. Потянулась, с улыбкой понимая, что никуда не нужно спешить. После того, как решила умереть, моя жизнь стала на удивление несуетной. Повернулась, чтобы наткнуться на ошарашенного Чонгука. Он со смесью ужаса и замешательства смотрел на свои пальцы. – Кровь? Внезапно пришедшее ноющее ощущение внизу живота выбило меня из хорошего утреннего настроения. Чон опустил глаза на красное пятно, флагом позора красующееся на простыне, я же сглотнула и завернулась в одеяло. Уже из-под подушки осторожно выглянула. В моей голове произошёл маленький конец света, пока я наблюдала за скупой мужской истерикой. Это был самый большой позор за всю историю позора. О, небеса, за что мне такое наказание? Где, святые пельмеши, я свернула не на ту дорожку, и теперь мне страдать тут в святилище? Где был тот момент, что моя карма запачкалась, аки белая простынь после туалетных игрищ дворовых щенят? – Ш-ш-то это? – Чонгук отодрал от меня одеяло, впился в меня испуганным взглядом. – Это… ну это… то, что бывает у всех женщин… До Чона, наконец, дошло. И этот неловкий момент, когда у всех наступает неловкий момент. Чонгук гулко сглотнул, не зная, куда деть глаза, а я, краснея и сгорая от стыда, закричала на весь дом: – Хвиён, мне нужна твоя помощь!

× × Death’s desire × ×

А в мыслях, чтобы уйти от реальности, тараканы орали на все лады песню-успокоение:

Я уйду печально в закат. Куплю енота, самокат. Сойду с ума, найду рахат*, И заживу счастливо, Прям как виноград*.

× × Death’s desire × ×