Однажды я назвала себя Сири

И там и здесь между рядами Звучит один и тот же глас: «Кто не за нас — тот против нас. Нет безразличных: правда с нами». – Максимилиан В.

Так беззаботно проходили наши дни, минуло три недели с того дня, как я впервые оказалась в поместье Ли. Всё было относительно спокойно, пока однажды утром, на следующий день после посиделок с фантами, мы не узнали, что в Юнике разразилась гражданская война. У нас не было доступа в Интернет, в высшем обществе старались не говорить об обострившейся ситуации в стране, а если и проскальзывали волнующие высказывания, их быстро старались замять. Поэтому для нас было совершенной неожиданностью услышать за завтраком об объявлении чрезвычайного положения. На севере и востоке повстанцы заняли огромную территорию, с несколькими областями была потеряна всякая связь. – Теперь ты точно останешься президентом на третий срок, сейчас никому дела не будет до выборов, – прокомментировал сообщение Канхо, с хитрым взглядом косясь на сына. Чон Чонсок лишь вздохнул и опустил взгляд на тарелку с нетронутой овсянкой. Ему, кажется, кусок в горло не лез. Да и никому впрочем, все за столом сидели с поникшим настроением, одна я наслаждалась тостами с вишнёвым вареньем. Мне было параллельно, меня не волновала судьба страны. Единственная мысль, которая радовала – скоро её правителя не станет с моей лёгкой руки. Уже в гостиной, сидя на диванчиках, мы с Канхо снова подняли тему войны. Чонгук бездумно смотрел в окно, наслаждаясь утренним чаем, мы же с дедушкой Ли живо обсуждали политику. Острейшие проблемы общества Юники не решались десятилетиями, и хоть в стране и не было насилия со стороны власти, всё же многие «смехотворные» законы, реформы и постоянно повышающиеся налоги возмущали народ. Разговоры об извечном противостоянии верхушки государства и народа всё чаще звучали на улицах, были даже жалкие попытки устроить несколько путчей, но они с крахом провалились, люди были ещё не готовы.

Но закрытие Виртула стало последней каплей.

– Скажи спасибо, что они не лишили вас Интернета. Всего лишь Виртул – это малая цена, – Канхо смотрел на меня мягко, но ни в его взгляде, ни в улыбке не было сочувствия. – Но лишь Виртул ещё хоть как-то примерял нас с жизнью. Игра была единственным нашим избавлением, в ней мы могли уйти из реальности, спастись от олигархов, которые лишь желали ещё больше рабов. – Рабов, Сири? А разве полстраны уже не были рабами виртуального мира? – А куда нам было деваться? – с ненавистью в голосе, вспомнив своё отчаяние, когда искала работу, спросила я. – После того, как закончила университет, я много где проработала… В кафе, в магазинах, в дешёвых ресторанах. И знаете что? Через месяц всех сотрудников увольняли, так и не заплатив зарплату. Управляющие выдумывали нам несправедливые замечания, оштрафовывали и прогоняли. И никакие суды не могли взыскать с них компенсацию. А на наше место приходили другие, которые от отчаяния бежали в столицу и хватались за первую попавшуюся работу. – Так почему ты не пошла по специальности? Я усмехнулась. – Там зарплата была ещё меньше. Прожиточный минимум двенадцать тысяч роаней, в правительстве пишут, что средняя зарплата по стране двадцать семь, а по факту работодатели платят пятнадцать тысяч. «То есть зачем вам так много денег? Минимального оклада хватит, вам же только еду надо оплачивать. И купите себе тортик, чтобы отпраздновать, что выжили на свою жалкую зарплату. И ещё белые тапочки – а то вдруг на них в будущем будет дефицит». Именно это читается во взглядах сегодняшних чиновников, – я сдула прядь, упавшую на лоб, всё больше распаляясь. – У нас был сосед ниже по улице, он был хорошим врачом, имел три высших образования, но его сократили три месяца назад, потому что заведующая отделением, чтобы оплатить операцию дочери на глаза, нуждалась в дополнительных деньгах. Сокращением она решила эту проблему. А у врача было пятеро детей, он растил их без жены. В условиях столицы ему необходимо зарабатывать не менее сорока-пятидесяти тысяч роаней в месяц, а в центре занятости ему предложили вакансии с оплатой в четыре-пять тысяч. Я встала с кресла и прошла к окну, сжимая кулаки в ладонях, пытаясь забыть картину серого пасмурного утра и чёрный катафалк с телом нашего соседа внутри. Как потом говорили, у него сердце не выдержало… но его дети прекрасно видели рассыпанные лекарства на полу в его спальне. И я надеялась, что они никогда не пойдут по его стопам. Хотя сама и собиралась повторить поступок моей мамы. – Так позволять жить своим подданным – это насмехаться над ними, издеваться над здравым смыслом. И я твёрдо знаю, кто виноват в этом, – я повернулась к Канхо. – Это ваш сын. Как сказал один писатель, «нормальный человек власти не желает, следовательно, власть всегда у ненормальных». Олигархи во главе с Чон Чонсоком зажрались и совсем не видят ситуации, своими действиями они довели страну до гражданской войны. Они никогда не жили для народа, лишь для себя самих, и в глазах их горит лишь жажда власти и обогащения. – Сири, – с печалью сказал Канхо, – я много работал, чтобы подняться из бедного класса и обрести то положение, которое имею. Признаюсь, иногда мои методы ведения бизнеса были не слишком чисты, но обманывал я таких же лгунов и лжецов, которые крали у народа. Мой сын тоже много работал, я совсем не помогал ему, считая, что он должен сам подняться на ноги. После смерти нашего прошлого президента, ты, наверное, этого не помнишь, но было страшное время. Ни в одной стране мира не было такого множества коррумпированных чиновников, как у нас, деньги от налогов растекались по карманам власти. В Юнике крутилась карусель заказных убийств, цены росли, зарплаты не выплачивались, падали самолёты и ракеты, взрывались жилые дома, чуть ли не каждый месяц случались аварии на шахтах, террористы держали в страхе большие города, бандиты беспредельничали, людей похищали. Всё это досталось в наследство Чонсоку, новому президенту. Я понимаю, что власть, которая оказалась в руках моего сына – это огромная тяжесть, он мог взлететь к небесам или сломать себе шею, вокруг него было много людей, которые управляли прежним главой страны, потакая его слабостям и используя его некомпетентность во многих вопросах. Чонсоку пришлось бороться с главными фигурами, которые долгое время оставались в тени. – И всё же, почему он закрыл Виртул? – У него были на то свои причины. – Он даже не озвучил их! – ярость диким ветром бушевала в моей душе. Чонгук предусмотрительно сел поближе, посылая спокойные эмоции. – Это ли не злоупотребление властью? Последние его законы один хуже другого. Как так можно управлять страной? – Сири, а что бы ты сделала на месте президента? – Ли вопросительно вскинул бровь. – Первым делом бы сняла окончательный мораторий на казнь. И сразу же совершила преступление, за которое бы меня и казнили первой. – Зачем? – удивлённо усмехнулся Канхо. – Чтобы стать примером. Что-то мне подсказывает, что в нашей стране не будет честности и справедливости, пока последнего «честного и справедливого» чиновника у власти не казнят. – По своей сути любая смертная казнь считается легализированным государством убийством. В этом смысле страна мало чем отличается от преступника, который совершает противоправные действия. Ведь для чего это делать? По сути, какое право имеет Юника, как она может убить человека, если жизнь дана свыше? Проще оградить такого опасного преступника от общества. Сама конституция ставит во главе угла именно исправление правонарушителя, а не его уничтожение. А казнь просто лишает жизни человека, не давая возможности ему исправиться. – И всё же… Власть – это право управлять людьми. Думаю, за злоупотребление этим правом можно и убить. – Сири, я понимаю твоё недовольство, но и ты пойми: любая демократия ведёт к олигархии, а та в свою очередь к авторитарному правлению. Будет намного хуже, если власть перейдёт к народу, тогда крушения нашей страны не миновать. Так что пусть будет плохая власть моего сына, как ты говоришь, потому что самая плохая власть лучше безвластия. – И что же нам тогда делать? Ждать, смотря, как жизнь катится к закату? Канхо кивнул и проговорил с едва заметной грустной улыбкой: – Нам остаётся только покориться власти и верить, что вскоре настанут лучшие времена. Я вздохнула. Вот рождается малыш, учится ходить и разговаривать, идёт в школу, поступает в университет, а потом сталкивается с взрослыми непонятными проблемами и розовые очки, мечты и оптимизм разбиваются о жестокую реальность. – Хах, и что остаётся делать обычному человеку, желающему быть счастливым и радоваться своей работе и жизни? – я подняла глаза к небу, сочувствуя себе и своим ни в чём не виноватым современникам. – Покоряться власти и верить, что вскоре настанут лучшие времена, – иронично повторил Чонгук. Я усмехнулась. – Верность и покорность прекрасны, когда мы покоряемся мудрости и справедливости. Но достойный человек не станет терпеть деспотичную власть, что действует несправедливо и беспощадно, себе во благо, презирая слабых и беспомощных. – Здесь нет правого и неправого, Сири. Нет самого благоприятного и равновесного варианта. Каждый хочет жить для себя, и пока эгоизм будет цвести в наших сердцах, мир никогда не изменится к лучшему. Да даже если и изменится… Всегда будут бедные и богатые, наделённые властью и обделенные ею, благословленные удачей и проклятые небесами. Жизнь всегда несправедлива – это её основополагающая черта, без которой не может быть самой жизни. Я вновь взглянула на Канхо, сердце ныло от безысходности и печали. – Разве так должно быть? Разве нельзя всё изменить? – Не знаю, Сири. Не знаю. Лишь потомки увидят, к чему приведёт время. История покажет.

× × Death’s desire × ×

ჯ История покажет ჯ