11
9 декабря 2021 г., 10:33
Зорька среды спускается на Петербург раскатом крика Арсения. Обескураженный Антон роняет зеркальный сосуд на деревянный, скрипучий пол, пробираясь сквозь прозрачные осколки босыми ногами в помощь к брюнету.
Гортанный плач навзрыд не прекращается. Выступающие вены желают выпрыгнуть, покинуть хозяина, кисти рук вероломно ходят ходуном. Сердцебиение младшего учащается с неумолимой скоростью. Русоволосый в миг оказывается под одеялом, кутая Попова в свои длинные руки-петли.
— Тише, я здесь.
— Антон! Антон! — неистово молит Арсений, не открывая глаз. Раскалённые слёзы, размером с горошину оставляют мокрые следы на тёмной футболке.
— Я с тобой, всё хорошо. Арс, я рядом. — словно заклинание повторяет студент. Не останавливается, пока не уверен в спокойствии мужчины. Не спит, пока не осознаёт, что их сердца находят один ритм. Не дышит, пока не дышит он.
Впервые Антон встречается с ночными кошмарами математика. Дебютно жмёт ледяную ладонь астральной проекции, низко, в самые ступни кланяется ретроградной амнезии и падает на колени перед сонной аномалией.
Видеть беспомощного Арсения — как снег на голову, наблюдать беззащитного мужчину — горько, осознавать всю схожесть с самим собой — душераздирающе.
Адли парнишка принимает первое взвешенное решение, характеризующего его, как привыкли говорить в суровой России, сильный пол. Ставит на кон свою свободу, дав клятву оберегать старшего. Заключает сделку во что бы то не стало остаться с голубоглазым. Принимает крестное целование беречь негу Попова. Сжимая больше не одинокое тело Арсения Сергеевича до боли в суставах, Шастун обнимает веками зелёные глаза лишь на долю секунды, как слышит разобщающую мелизму будильника.
Как бы не хотелось остаться под покровом ватолы в объятиях дорогого человека — пора вставать.
Влюблённые пропустили один из рабочих дней, давая нежелательную почву для рассуждений.
Молча опуская обмякшие ноги на деревянное покрытие, Антон старается отогнать обрывки ночного ужаса. Про себя младший верит, что Арсений помнит только добрые осколки Мораны, оставив тёмному времени суток неприятности по утру. Однако уставший преподаватель не безосновательно безмолвен. Гнёт прошлых лет выпивает надежды на здоровые, честные помыслы. В оны дни, каждый будоражащий здоровый сон кошмар оставался отпечатком памяти на обрывках бумаги. Сегодняшний пришлось оставить Антону.
Резкая перемена настроения заставляет Попова громко закрыть щеколду ванной комнаты. Пряча лицо в ладони, Шастун сражён реакцией старшего, беспокоясь за доцента, русоволосый еле-еле стучит указательным пальцем по двери совмещённой уборной, получая недовольную осечку за излишнюю тревогу.
Быстро убрав погром разбитого стекла в ведро под кухонной раковиной, юноша натягивает чужое старое пальто, найденное в прихожей на высохшую футболку и сбегает морозными улицами Петербурга.
Хронофор Арсения Сергеевича всегда на отметке в шесть часов утра, пусть пары начинаются на долю от девяти, а математик должен выглядеть свежо, отсчитать час на дорогу и кофе, и пару минут на собственные съедающие соображения. Антон же плюёт на учебные законы, когда достаёт сигаретный коробок из джинс, открывает большим пальцем и наблюдает в ответ лишь пустоту. У него сегодня целый ряд первых задач, что весьма главнее пары по английскому языку, физкультуре, высшей математике и литературе. За последние две более досаднее, но автобус по направлению в ночной клуб за потерянным, дорогим пуховиком увозит Шастуна всё дальше от Арсения и всё ближе к собственному хаосу.
Тот самый бармен просит сменщика обслужить клиента стаканом холодной, негазированной воды и вернуть пропажу, чувствуя смятение за прошлый не деликатный поступок со стороны заведения.
Чуть паче довольный Антон пользуется санузлом, дабы хоть умыться и уложить грязную чёлку, а после забирается в огромную, дутую куртку, благодарно кивнув сонной официантке и парню за барной стойкой. Во внутреннем кармане телогрейки студент находит вторую пачку сигарет, благодаря свою привычку покупать дополнительные папиросы впрок. Удовлетворённая улыбка трогает красные от мороза щёки и в пухлых, розовых губах оказывается ментоловая биди, сладко расслабляя онемевшие мышцы и умоляя прикрыть глаза от мимолётного наслаждения.
Облокотившись на угол пятиэтажки, парень разочаровывается в самом себе, придавая воспоминаниям происшествия ночной пирушки. На губах тает только-только выпавший снег, русоволосый роняет эфемерный аспект изумрудных глаз на чёрное пальто в тонких пальцах левой руки, зеницы клятвопреступно щипают и Антон уверяет сознание, что это проклятый дым попал в глаза, будто кто-то спрашивал.
Шмыгнув носом, он бросает окурок в ноги, к серому асфальту и, развернувшись на двести восемьдесят градусов, тянет на себя тяжёлую дверь парадной, попадая в плохо отапливаемый подъезд собственного дома, исчезая в мареве редкого Санкт-Петербуржского снегопада.
***
Экран ноутбука рябит синеватым кругом такой социальной сети, как Телеграмм, где прежде Шастун договорился вести беседу с матерью. С Рождества прошло совсем немного времени, а женщина успела сменить первый город на второй. Часовой пояс, с разницей в четыре часа, позволял родительнице найти свободную минуту для обеда и пару слов для сына. Единственным человеком, которому Антон мог рассказать про Арсения, являлся он сам. Для Дмитрия Шастун оголил вовсе мало, Сергей стал жителем душной Москвы, а Майя была занята покоем начальства, а не собственного дитя, ей эта информация была не обязательна. В будущем Антон рассчитывал на исход огласки правды, но в романе с Арсением Сергеевичем предсказать завтра равнялось нулевому меридиану. Капля слов насчёт самочувствия, с гулькин нос об учёбе и кроха деталей о личной жизни. Сладкая ложь вполне устраивала маму за десять тысяч километров от взрослого, самостоятельного ребёнка. Пожелание доброго дня, тёплые объятия сквозь монитор, сделка созвониться в ближайшие сроки и перевод пары-тройки тысяч рублей на банковскую карту. Закрыв вкладку и отпустив родительницу в заскучавший плен работы, Антон похлопал самого себя по плечу за блестящее враньё и на секунду задержал взгляд на собственной новелле, что документом висела в правом верхнем углу дисплея лэптопа с клавиатурой. Пальцы будто сами щёлкнули кнопкой мыши и заплясали буквами. Русоволосый писал ровно до того момента, пока телефон не издал звук сообщения. Наступала пара высшей математики, а самый любимый студент голубоглазого преподавателя кафедры точной науки сидел укутанный в одеяло посреди комнаты, громко переставляя пальцы чёрно-белой клавиатурой. Арсений Сергеевич: Снова здравствуй. Утром нехорошо вышло. Желательно было предупредить о прогуле. Ещё один пропуск и мне придётся обратиться в деканат. Антон: Завтра буду. Сухо, без приветствия, привычных смайлов, скобок, с точкой в конце отвечает Шастун. Его Аэда исчезла, повадно упорхнув в открытое окно. Бренно вздохнув, зеленоглазый резко хлопает крышкой ноутбука, вылезает из творческого кокона аннабасса и зло прячет ледяной ветер улицы за оконной рамой. Зимние сумерки города включают свет в многоквартирных домах напротив, Антон проделывает тоже самое действие. Студент выходит из чата с математиком, находит переписку с одногруппником и спрашивает домашнее задание, пока человек с другой стороны смартфона искренне улыбается забытому появлению товарища в диалоговом онлайн-режиме. Позов отрывается глазами от доски, чтобы взять в руки телефон, да напечатать радостное: «Привет, друг». Поделившись внеклассной работой с приятелем, Дима предлагает встретиться в знакомом обоим кафе недалеко от университета и вдвоём решить дополнительные задания. Антон радушно соглашается, не скрывая мягкой улыбки. Он быстро забывает о колючем прощании с Музой и спустя короткий душ, смену одежды и сбор необходимых тетрадей бежит в кофейню за одну или две остановки от дома. Дима выглядит слишком дружелюбно, что чуть раздражает русоволосого, но Шастун дарит тому вежливую улыбку и рукопожатие, прежде чем заказать чаю с тортом. — Проблемы на личном? — бестактно, но ожидаемо, спрашивает Позов. В обратную связь Антон молча кивает, отпивая горячий чай из крохотной чашки. Этого достаточно для Димы. Следующим действием побратим открывает тетрадь по английскому языку, помогая одногруппнику с правилами за куском шарлотки и решает за него математику, за простое «спасибо». Закадыки выходят из кафетерия около девяти часов вечера, выкурив по сигарете на прощание и заключив договор: вместе отправится ранним утром в храм знаний. Антон ещё раз благодарит союзника и уходит в противоположном направлении, кивнув в след. По пути домой юноша заглядывает в супермаркет за сладостями на ночь под сериал, не забывает про ментоловые папиросы и втягивает носом морозный воздух, ловя ртом игрушечные снежинки. Дурачится, буцая камни, и надолго заглядывается на красавицу Луну. Сравнивает россыпь звёздного неба с россыпью родинок на теле Арсения и прячет смайл от уха до уха в темноту зимней куртки. Минуя лестничные пролёты один за другим, молодой человек бросает кроссовки в прихожей, меняя на тапки, и забирается под горячий душ второй раз за этот день. Тщательно намыливая голову и проходясь подушечками пальцев вдоль молочной и девственной кожи, Антон обматывает полотенце вокруг бёдер и шлёпает мокрыми ногами по холодному полу. Собранный ранец покоится рядом с подарочным пакетом, где мирно лежит чистое, после первой утренней стирки и сушилки, старое пальто Попова вместе со сладким подарком за прошедшее Рождество. Шастун по-хозяйски загружает вторую стирку и забирается в домашнюю одежду, взяв с собой вафли и сок. Интерес останавливается на классическом, молодёжном сериале с примитивным сценарием, где главная героиня тихая, серая мышь, а он — капитан баскетбольной команды. На третьей серии Антона будит смешинка от Позова и, отправив одобрительный палец вверх, Шастун убирает мелкий беспорядок, одновременно устанавливая будильник на семь часов утра и нежно кладя голову на подушку в районе двух часов ночи.***
Из кухни раздавался приятный аромат свежих гренок. Рядом с ними ладно стояла банка абрикосового варенья с дачи. В это утро четверга Шастун решил соорудить что-то получше, нежели его фирменные бутерброды с колбасой. Однако, мокрый кашель бесцеремонно оглушил собственные барабанные перепонки и у Антона закружилась чугунная голова. — Блять! — грубо выругался он, устремив затуманенный зор в потолок. Одной рукой оперевшись на кухонный гарнитур, парнишка достал с верхней полки аспирин. Поместив две таблетки на чувствительный язык, он проглотил их при содействии обжигающего горло чая. Микстура, забытая после осенней хандры, оказалась на дне желудка, а спасительные ярко-жёлтые леденцы удобно находились в портфеле второкурсника и за щекой этого глупца, который ходит зимой без шапки, ну, и не только по этому. Антон уже сотню раз пожалел, что отправился будничным туром клубами Петербурга. Но время нельзя было воротить назад, а третья по счёту фальшивая записка от мамы, принесённая в кабинет управления факультетом, не сулила ни о чём лучшем, как о поднятии вопроса об отчислении. Хотелось прекратить этот грипп как можно скорее, только вот у гриппа на Антона были другие планы. Мёрзлые ступни в плотных, кислотно-лиловых носках ныряли в черноту дорогих, высоких, по-зимнему утеплённых Мартинсов прошлой коллекции, грубая подошва которая добавляла пары сантиметров к, и без того дюжему, росту Шастуна. Строгие, синие штаны из плотной джинсы обнимали длинные ноги юноши. Чёрное худи под стать ботинок с оранжевыми шнурками, белая футболка под низ, всё тот же любимый, северный ватник и красный шарф. Пёстрая лента вокруг шеи изысканно добавляла образу элегантности. Бросив угол зрения на парафернальное отражение в зеркале, русоволосый вспомнил слова матери, что гласили о наличии шапки в минусовую температуру и, быстро взяв с полки зелёный убор под цвет собственных глаз, парень выбежал на улицу, на ходу строча объяснительное сообщение по причине опоздания к месту встречи и облизывая губы в будущем пожалев о сухости. Короткое приветствие и ускоренный шаг ведут друзей к университету, в который Антон ломается зайти из-за неприятных воспоминаний, горько отдающихся на языке ментолом двойственного значения биди. Машина Павла Алексеевича ласково скользит по серому асфальту, паркуясь прям у носа однокурсников. Арсений опережает окончательную остановку автомобиля выходя на ходу под музыку, уже так знакомую для Шастуна. Дмитрий увеличивает силу хлопков по руке приятеля, в надежде вернуть союзника из созерцания за мишенью обожествления. За лобовым стеклом видна ехидная улыбка Добровольского, что-что, а эта сторона обаятельного математика была знакома ему ещё со студенческих годов их только-только начавшейся дружбы. Ирина замирает в точности таким же образом, как и Антон, её подруга и остальные представительницы слабого пола расстилают выдуманную красную дорожку из охов и воздушных поцелуев вслед наставникам. Паша душит умору внутри, когда арифметик подмигивает рыжуле в белом полу-шубке и уже без стеснения заливается правдивым гоготом в гардеробной. — Ловко я их? — с целью потешить самолюбие интересуется Арсений у Павла. — Одно сердце точно остановилось и имя тому сердцу Антон, — шепчет Алексеевич. — Тшш, — шикает брюнет, — правда что ли? — не унимается лживый сердцеед. — Ну конечно, — наигранно кивает Паша, прыснув в кулак. Шастун, в конце концов, отмирает, будто Кай, растопив его сердце Герда. Он молча забегает в холл института, неаккуратно пробирается к лестнице, задевая левым плечом плечо Попова, на ходу извиняется, путает ступеньки, падает под бесстрастным и равнодушным взором сапфировых глаз, шипит от острой боли в лодыжке и исчезает в аудитории русского языка и литературы, мгновенно заливаясь краской и пряча лицо в потные ладони. Отсиживая перемены в туалете, Антон чувствует поднятие температуры на отметку в тридцать семь с половиной, но продолжает класть леденец от кашля на язык и запивать аспирин кофе из автомата, что на первом этаже. Между третьей и четвёртой парами Позов обыденно приглашает товарища на рандеву с папиросами, чтобы снять напряжение прошлых занятий и настроиться на новый лад перед парой по высшей математике. Шастун не ждёт лучшего исхода — выкуривает три, избивает указательными пальцами и без того красные глаза, пропускает мимо ушей замечания Дмитрия, ватными ногами делает шаги навстречу всаднику апокалипсиса и мученически кладёт смертно слабое тело на последнюю парту среднего ряда. — Ребята, что отсутствовали вчера на проверочной работе садятся на первый ряд и пишут самостоятельные задания сейчас. — не разрывая зрительного контакта с Антоном, Арсений Сергеевич не скрывает своего положения требовательного преподавателя и подзывает зеленоглазого двумя пальцами, указав на первую парту кабинета. Позов ежесекундно предполагает конец данного поединка, умоляя Шастуна не делать то, что тот задумал, но орбиты изумрудных глаз предсказуемо уплывают вверх, под веко, и осознавший, что лучше бы его отчислили из этой богадельни, Антон забрасывает на плечо рюкзак, обматывает красный шарф вокруг шеи, хлопает Диму по плечу, поднимает ладони в капитуляционном жесте улыбаясь своим фирменно смелым оскалом и двигается спиной к двери, на прощание подарив Попову два средних пальца и, гордо покинув аудиторию под один из самых грязных треков заслушанного репа в голове. Эмоциональные качели являются неотъемлемой частью первых серьёзных на жизненном опыте отношений Антона. Погодя минут пятнадцать, студент жалеет, что не послушал Диму, а ещё через пятнадцать хвалит себя за дерзкий поступок в сторону льстеца по арифметике. Русоволосый покупает дополнительные спасательные средства от гриппа в ближайшей аптеке и возвращается под тёплый кров родной обители. Только на пороге он замечает яркий подарочный пакет, что хранит внутри себя чужое пальто и шоколадки. Шастун знает самого себя без остатка хорошо, ведь только он умудрился оставить блестящий пай на нижней полке. Детерминистический смайл предаёт весь спектр разочарования в своей же предсказуемости и паренёк перекладывает дейтаграмму на более видное место, заведомо зная, что и здесь забудет о наборе, который стоит вернуть хозяину. Своим первым долгом Антон считает ритуал курения на балконе. Сменив ботинки на масштабные белые тапки, очник бросает шарф и шапку на диван в гостиной, а колет исполнительно вешает на крючок в частном вестибюле. Дверца застеклённого балкона шумно открывается и лоджия наполняется серыми клубами едкого дыма. Зеленоглазый отгоняет назойливый смог одной рукой и отворяет окно в надежде на свежий воздух. Русая голова вылезает на улицу, наблюдая за муравейником с верхнего яруса. Окна неправдоподобной веранды смотрят на заднюю сторону хрущёвки напротив. Фонари постепенно одевают улицы Питера в багрово-красный, когда глаза Антона падают на чёрную машину с больно знакомыми номерами. Шастун мгновенно садится на корточки, тушит оставшиеся полсигареты в малахитовой пепельнице и быстро закрывает ставни. Лампочка «СОС» ярким пламенем мигает в голове. Кружась хороводом по квартире, мальчишка прячет видимый мятеж, поправляет непослушную пшеничную чёлку в отражении трюмо и виновато улыбается, нажимая на дверную ручку, вперёд утонув в океане ледяных зеркал души.***
Злой, подобно собаке, Арсений Сергеевич бегло проверяет домашнюю работу у двадцать четвёртой группы, рассерженно задаёт множество параграфов на самостоятельное прохождение и гневно срывается на аппарат, что не отдал двадцать рублей сдачи назад за излюбленный чёрный кофе. Он же раздосадованно настаивает на своей просьбе к Павлу, чтобы тот отвёз друга по адресу антоновской квартиры и успокаивается лишь на половине пути, когда Добровольский раскладывает всё по полочкам и молча выслушивает поток бранных слов от брюнета. — Остынь. — тонко, опасливо, с ювелирной осторожностью намекает Паша, получив в ответ неприятный удар безмолвия и хлопок двери. Уставший от вредного Попова мужчина разворачивает руль в противоположный способ и скрывается запутанными переулками и бульварами северной столицы. С каждой следующей ступенькой желваки Арсения увеличивают амплитуду, доцент то сжимает, то разжимает кулаки, его громкое, прерывистое дыхание свидетельствует о скорейшей гибели для младшего. — Очаровательная улыбка не спасёт твою репутацию от плачевного исхода. — вскользь проговаривает Попов, артельно располагаясь в жилище младшего. — Значит всё-таки очаровательная. — акцентирует внимание Антон. — Болеешь? — завидев множество различных склянок на кухонном столе, задаётся вопросом у студента Арсений Сергеевич. Решивший не скрывать истину Шастун, открывает рот для огласки правды, как чувствует холодные губы на собственном лбу, в проверку температуры, тут же тая от морозного прикосновения к пылающему лицу. Старшему приходится встать на носки, в попытках достать до роста студента. Шея Арсения оказывается в поле зрения зеленоглазого, и Антон готов поклясться, сейчас он потеряет сознание, но не так быстро. В мгновение изумрудный прицел останавливается на действии, как мужчина приподнимается на ступнях, вот тут, уже пьяный, туманный, хмельной Шастун возвращается к утреннему моменту, где его голова кружится и приходится искать опору в помощь. В настоящее время эта опора — Арсений Сергеевич. — Прошу прощения. — краснеет русоволосый, пряча глаза в пол. — В постель! — рявкает голубоглазый, не на шутку пугая Антона. И тот просыпается, топает в направлении спальни и падает поперёк кровати. Смущённый мальчишка зарывается лицом в подушку и издаёт протяжный, не громкий стон от пережитого волнения, слабости, угрызения совести и любви.***
Шастуну всё время казалось, что плечи его и лодыжки стынут на сквозняке. А это Арсений Сергеевич проветривал помещение во избежании двойного осложнения. Антон то и дело сухо откашливался. Температура опять поднималась. Озноб усиливался. Руки и ноги ломило, голова была словно в тумане. Нужно было оставаться в постели, но младшему было скучно одному в своей комнате. Там, на кухне, возился у плиты Арсений, и наблюдать за всем этим очень бы позабавило Антона. Попов вздумал напечь к ужину блинов. Одно из взрослых развлечений. У себя дома брюнет и близко не подходил к кастрюлям, но здесь, в антоновской смоковнице, на него вдруг напало кулинарное стихотворение. Математик уже успел опоить зеленоглазого микстурой от кашля, поставить компресс на ноги и дать пару противовирусных в бледном драже. Доцент сбегал за необходимыми ресурсами для вкуснейших блинов и творил. Главным его чтением стала поваренная книга, которая вся топорщилась закладками от заметок Майи. Сейчас этот учебник, открытый на главе о блинах, лежал на столе рядом с Арсением. Время от времени он заглядывал туда с поистине вдохновенным усердием. Брюнет туго стянул вокруг бёдер белый фартук и, чтобы не портить рубашку с брюками, сделал это на голый торс. В этом необычном наряде он взбивал в большой миске жидкое светлое тесто, от которого исходил сладкий аромат ванили. Под тёплым одеялом Антона тихо начала охватывать блаженная истома. Озноб потихоньку прекращался. Зеленоглазый разблокировал смартфон. Несколько видео скрашивали ожидания Шастуна, но он всё равно мученически умирал от жажды узнать, как обстоят дела с приготовлением к трапезе. Позже Антон молча стал дожидаться приглашения, зная, покинь он постель — ему точно влетит. Взгляд его рассеянно скользил по строчкам сообщений от Дмитрия. Уже на втором голосовом смс Антон сгорал от дикого томления. Не мог же Арсений Сергеевич забыть про Шастуна. Русоволосый прислушался. Из другой комнаты не доносилось ни звука. Парень взглянул на часы с отметкой в восемь вечера. Потом ужинать будет слишком поздно. Едва эта мысль пронеслась в голове, в дверях появился роскошный брюнет с крутыми мускулами и вызывающими скулами, что были испачканы мукой. Внутренний голос Антона восхищённо присвистнул. Русоволосый приподнялся на локте. Арсений вошёл со стаканом красновато-золотистого дымящегося Терафлю. Он всё ещё был в белом фартуке на голое тело. — Пей сразу, — сказал математик, присаживаясь на край кровати. — Я не могу! Очень горячо! — Антон сделал глоток и откинул голову на подушку. — Заставь себя! Иначе не будет никакого толку. И вот тебе аспирин. Шастун проглотил две таблетки одну за другой, запил большим глотком Терафлю, сморщился и стал пить дальше. Старший взял у него из рук пустой стакан. — Какая гадость! — простонал юноша. — Ты, оказывается, неженка. — игриво плясал бровями доцент. — Ничуть! Ты, наверное, подсыпал туда чего-нибудь! — Немного погодя измеришь температуру. И если завтра тебе не полегчает, я приглашу доктора. — игнорируя обвинения, размеренно говорил Попов. — Врача не вызывают из-за простого гриппа! — злился младший. — Не спорь! За его строгостью Антон чувствовал нежность и больше не возражал, прислушиваясь к странному смятению, поднимавшемуся в глубине души. Он вспомнил, как болел в детстве, и всегда одна и та же картина вставала перед ним: слабый свет затенённой лампы, микстуры, книжки с картинками, ласковые руки. Только тогда за ним ухаживала мама… Шастун поспешно отогнал это видение, он вырос. — Я поправлю подушку, да и переодеться тебе не мешает, ты весь мокрый! — сказал Арсений. Мужчина встал, подошёл к шкафу, достал чистую пижаму, полотенце, горчичники и вернулся к Шастуну, сидевшему на постели. — А ну-ка, разденься, — приказал мужчина, облизав пересохшие губы. Антон сбросил футболку, по влажной коже побежал неприятный холодок. Совсем близко от себя второкурсник увидел освещённое настольной лампой тонкое лицо Арсения Сергеевича с внимательными васильковыми глазами. После минутного колебания Попов принялся массировать худое тело младшего, прежде чем поставить горчичники. Он с силой тёр ему грудь, спину и плечи. — А ты очень мил сейчас… — засмеялся математик, взлохматив русые волосы Антона. Но смех Попова звучал неестественно. Вдруг он умолк, рука его замерла. В зрачках появилась мысль жестокая, точная. Взгляд скользнул по впалым ключицам зеленоглазого, его подбородку, губам. Словно под гипнозом, Шастун взял ладонь старшего и прижался губами к тёплой и слишком пахучей ладони. Когда Антон поднял голову, выражение лица преподавателя не изменилось. Они долго молчали, глядя друг на друга. Потом, хотя ни сам Шастун, ни Арсений Сергеевич не сделали ни малейшего движения, губы их встретились. Педагог не шевелился, он становился всё податливее и бормотал, прижимаясь к пухлым антоновским губам: — Тош… — Я люблю тебя, Арс! — шептал младший точно в бреду. — Я люблю тебя! Люблю! Зловещее предчувствие, охватившее парнишку, лишь усиливало остроту счастья. Все мысли Шастуна словно вихрь унёс с собой. Пусть потом катастрофа, мрак — будь что будет. Арсений отстранился от него со вздохом удовлетворения, как ребёнок, выпивший залпом вожделенный стакан молока. Второкурсник снова обнял его, ещё раз протянув губы в желанном поцелуе, вот только на этот раз арифметик не ответил взаимностью. — Послушай, Тош. Блины остынут, а ты ещё больше простудишься, если не наденешь сухие вещи… А Шастун не слушал — покрывал рельефную шею брюнета мелкими быстрыми поцелуями, жадно вдыхая запах кожи. Сопротивление Арсения снова стало слабеть. Зеленоглазый угадывал это по движению его тела, которое то тянулось ему навстречу, то отстранялось. Фартук полетел вниз и мужчина остался в одних трусах. Мгновение и Арсений Сергеевич отскочил от такого манящего, приторного светила студента. Дезориентированный Антон мутно связывал буквы в слова: — Что-то не так? — возвращаясь в настоящее, беспокоился он. — Нет, нет, всё в порядке. Просто иногда я теряю контроль… Я возьму у тебя футболку и какие-нибудь штаны во временное пользование? — прыгал брюнет с одной темы на другую. — Да, конечно бери. Шкаф в твоём пользовании. — разочарованно указывая на мебель, сказал второкурсник. Превращение было столь мгновенным, что Антон подумал, не почудилось ли ему то, что было минутой ранее. — Присоединишься ко мне за ужином? — огорчился Арсений. — Если захочу, но сейчас мне необходимо лежать! — передразнивал прежде сказанные слова Попова младший. Брюнет тактично вышел из спальни. Устремив взгляд в потолок, Антон попытался осознать произошедшее, но чем больше старался навести порядок в своих мыслях, тем яснее понимал, что запутывается. Стоило ему вспомнить, как сам скулил от наслаждения под прикосновениями сильных мужских рук, и сердце его наполнялось любовью, гордостью, властным желанием. Парень задыхался под одеялом и резким движением откинул его. Больше зеленоглазый не мог оставаться в кровати. Но вернувшееся головокружение остановило больного. Шастун снова прилёг, от слабости его мутило, кровь лихорадочно стучала в висках. Русоволосый закрыл глаза, стараясь ни о чём не думать. В девять часов по местному времени Арсений постучался и спросил, будет ли Антон ужинать. Юноша беззвучно отправился следом за Поповым. В чужом домашнем одеянии педагог, как ни крути, выглядел прекрасно, выглядел по-особенному чудесно, своеобразно великолепно и так, будто и было задумано. Долго обижаться на мужчину Антон просто не мог. Арсений Сергеевич надел белые спортивные штаны и старую красную футболку с каким-то белым рисунком, которая удивительно шла ему, но не Антону. Его оживлённое лицо светилось довольством, как у хищника, что достал крупную тушу для лакомств. Голубоглазый метался по кухне, точно электровеник, выкладывая воздушные сладости один за другим на тарелки и поливая их ликёром. Блины оказались удивительно вкусными, но всё равно стояли комом в горле. — Извините, Арсений Сергеевич, мне что-то нехорошо. Всё-таки придётся лечь обратно. — возвращаясь к ролевой игре, младший тоже умел рубить с плеча. Антон безропотно вытер губы салфеткой. До зуда под кожей хочется ещё трёх блинчиков с вареньем, но собственные предубеждения не разрешают проиграть такому профи как Арсений Сергеевич. Шастун демонстративно отодвигает стул, кивает в знак благодарности и уходит в спальню. Минуя десять минут от этого, зеленоглазый выносит комплект постельного белья, с грохотом оставляет тот на диване в гостиной и стыдливо наблюдает, как математик моет посуду после вечернего приёма пищи. Совесть горько подливает масла в огонь за то, что Арсений ничего не сказал за ситуацию на паре, приготовил ужин, купил продуктов, медикаментов, ухаживал за Антоном, а он обозлился на то, что старший отказал в продолжении поцелуя. Как-то же он прожил без продолжения все девятнадцать лет и ещё поживёт. Попов еле заметно пританцовывает под мелодию в голове, за мытьём тарелок и Шастуну изо всех сил охота обнять того со спины, но вместо этого он монотонно возвращается обратно в свой дормиторий. Больше за вечер они не видятся. Арсений переменами слышит сухой кашель, а часам к двенадцати ночи дверь опочивальни распахивается и шаркающими движениями Шастун направляется в ванную комнату. Третий раз за сумерки он меняет одежду, долго стоит под потоком воды, пока капли разбиваются о кафель смежной уборной и выходит из, почти что, парилки ближе к первому часу ночи. Арсений делает вид, что уже давно спит. Не прислушивается к тому, а спит ли младший и не ворочается на неудобном месте. К трём часам математик сдаётся, робко стучится в спальню к Антону и только после протяжного «мм?» показывается в дверном проёме. — Не могу уснуть, ты тоже? — будто каждодневно так, спрашивает Попов. — Ага. Ну, ложись со мной. — больше не дуясь, предлагает русоволосый. — Тебе лучше? — заботливо интересуется мужчина. Антон только молча кивает, откидывая край одеяла и пуская доцента в свои руки-петли. — Прости, что я так холоден, это всё из-за того, что случилось вчерашним утром. Мне жаль, что тебе пришлось наблюдать эту картину. — неловко прячет глаза Арсений. — Так это всё из-за этого? — по-доброму улыбаясь, вопрошает Шастун. Получив в результате стеснительное движение головой, Антон собирает всё в единый пазл. Арсению нужно немного времени, чуть пространства и самую малость свободы. Наконец, парнишка облегчённо выдыхает, кутая Попова в крепкие объятия, а всё равно не может провалится в царство Морфея. Как только он уверен в тихом посапывании старшего, который видит четвёртый по счёту сон, так не кстати, к Шастуну снисходит Камена. Бережно положив вместо себя подушку, которую Арсений тут же обнимает, молодой человек хватает мятый лист бумаги, найденный на подоконнике, ручку и начинает творить. Его вдохновитель — безмятежный брюнет, что так сладко и умиротворённо вдыхает и выдыхает аромат постельного белья Антона. Перед началом второго куплета зеленоглазый оставляет долгий, желанный поцелуй на макушке Арсения, а потом и на тонких, розовых губах и третье четверостишие врезается в голову на бешеной скорости. А потом появляешься Ты, и летят к чертям постулаты мои, хронология и режимы. И такое чувство, что Господь создавал тебя по частям из того, что особенно мной ценимо. Я не то что теперь смотрю под другим углом — человека трудно переиначить: каждый якорь, оставленный за бортом, парусам усложняет в разы задачу. Но какая разница, если ты различаешь мои оттенки и знаешь жесты. Когда счастье приходит из пустоты, все пустоты ему уступают святое место.
Примечания:
Радую Вас большой главой и прекрасным стихотворением в конце. А Вы порадуйте меня Вашим мнением. Обнимаю каждого.
