Неметаллические осколки

      Они сделали привал недалеко от лагеря, нужно было перевести дух и восстановить силы после тяжелого боя. Воздух словно густел от напряженной тишины — в нём висел невысказанный вопрос: что дальше?       Гелис не задавал его вслух. Он был готов к тому, что она уйдет, как делала раньше — одна. Но Элой смотрела на карту, и в голосе её не было сомнений: — Нужно найти других. Две недели у меня есть. А потом… потом мне придётся вернуться на базу. Он только кивнул.       Элой не хотела его оставлять. Она не признавалась себе в этом, но всё внутри сжималось от одной только мысли, что придется уйти.       С ним проще выслеживать, проще убивать, — твердила себе Элой, глядя на карту, пряча дрожь пальцев. Он знает, как они думают. Он опасен. Он полезен.       Но за этими мыслями скрывалось простое и стыдное: она просто не хотела с ним расставаться.       И Гелис правда был полезен и не только в бою. Он охотился, делал припасы, чинил оружие. Элой не ожидала, что он так приспособлен к выживанию. Однажды она сказала об этом вслух. — Я думала таким высокопоставленным командирам королевской армии полагались слуги. Он посмотрел на неё из-под капюшона, на мгновение приостановив движение — в руках у него был ремешок, который он аккуратно пришивал к колчану. — Чтобы стать командиром, — произнес он, не отрываясь от работы, — сначала пришлось быть солдатом. Очень долго.       Он был слишком молчалив, слишком отстранен. Иногда его взгляд словно ускользал от неё — темный, не читаемый, как вода на дне колодца. Его мрачность начинала раздражать, тревожить, тревожить сильнее, чем она готова была признать.       Дни шли один за другим. Они двигались вдоль русел пересохших рек, по склонам холмов и по древним тропам между руин. Выслеживали. Слушали тишину. Останавливались, когда темнело, и разводили костер. Гелис держал дистанцию с упрямой, выверенной сдержанностью, будто между ними пролегала не просто пустота, а невидимая граница. Он всегда шел на шаг позади или чуть в стороне. Никогда не касался её, даже случайно. Когда Элой передавала ему флягу, он брал её за самый край, избегая прикасаться к её пальцам. В бою он прикрывал её, действовал рядом, плечом к плечу, но стоило опасности миновать — отступал, будто вспоминал о какой-то клятве.       Иногда она ловила его взгляд — пристальный, но стоило ей ответить, он тут же отводил глаза. И даже ночью, когда они делили кров, он ложился на самый край, повернувшись спиной. Как будто боялся, что шаг навстречу всё разрушит.       За две недели они уничтожили пять крупных лагерей мятежников и несколько малых застав. Работали, как отточенный механизм: бесшумные ночные вылазки, яростные схватки с машинами, допросы выживших. Элой удивлялась, как точно он чувствует ритм боя, как молча улавливает её намерения. Но вне сражений он был замкнут — никогда не начинал разговор, отвечал коротко, сухо, будто экономил даже слова.       В последнем лагере бой пошел не по плану. Один из пилозубов вырвался и в ярости пронесся через частокол. Гелис бросился прямо под удар, привлек внимание машины, чтобы дать Элой время прицелиться. Но этого оказалось мало: пилозуб обрушился на него с размаху, и даже его ловкость не спасла от падения. Элой не думала. Метнулась вперед, скользнула под брюхо машины, ударила копьем. Та взвыла, дернулась и повалилась вбок. Гелис сел, оперевшись на локоть, в крови и пыли, и посмотрел на неё. — Ты не должна была, — выдохнул он. — Не должна меня спасать. — Не говори мне, что я должна, а что нет— с раздражением ответила Элой.       Они оба знали, что этот лагерь последний. Последняя цель, последний бой, последний день. Пока Элой осматривала обломки машин и дожигала карты с пометками мятежников, внутри всё сжималось от чувства, которое не имело названия. Тяжесть на груди, словно в сердце застряла стрела. — Здесь всё, — сказала она, склонившись над картой. — Больше лагерей в округе нет. Только горы… и небольшое поселение. Она замолчала, сложила карту, не поднимая взгляда. Потом произнесла как можно спокойнее: — Мы можем переночевать там и…утром разойтись. Гелис не ответил. Только кивнул. Его лицо оставалось безмолвной маской, как почти всегда за эти дни. Но пальцы на рукояти меча сжались чуть сильнее.