Неметаллические осколки

      Они ушли, не прощаясь ни с кем. Он рассказал, как после разлуки отправился на север, чтобы попробовать жить так, как она говорила. Как искал, кому можно помочь. Некоторым помог. Как на женщину, местную травницу, напал буревестник. Он уничтожил машину, но в бою получил ранение — несколько рваных ран, сломанное ребро. Травница выходила его, спасла от заражения. Он остался, не потому, что хотел, а потому что не мог идти. И пока заживали раны, он понял где его путь.       Она слушала молча. Ей было тепло от этих слов. И страшно. Страшно, потому что теперь он снова рядом и это не просто вспышка в прошлом, не случайность. Потому что теперь ей придется как-то вплести его в свою жизнь. Она не знала, как это сделать. Не знала, как он будет жить в этом её мире, где всё слишком публично, слишком тесно, где его могут узнать, где слишком много глаз и слишком мало времени. Она не знала, как представить его друзьям, как объяснить. Не понимала, как быть с его прошлым, с его именем.       Но она знала, что не сможет оставить его снова. И это значило, что всё изменилось. И всё усложнилось.       Они шли остаток дня — по каменистым тропам, через леса и к вечеру нашли заброшенное охотничье укрытие — деревянный навес у скалы, когда-то оборудованный для ночевок. Когда они устроились у костра, Гелис, протянул Элой сверток. Внутри было сердце буревестника. — Я попросил травницу забрать его. Сказал, оно мне нужно, — объяснил он. — Зачем? Она знала, что он не ходил к торговцам, и не брал от машин ничего, что нельзя использовать как оружие. — Ты же такое собираешь.       Элой на миг задержала дыхание. То, как он это сказал, — как будто всё это время он знал, что они снова встретятся.       А ночью его руки были точны, уверенны и он уже не спрашивал разрешения, он знал ответ. Он больше не был сдержанным, не был сломленным, в нем не осталось ничего покоренного. Только сила. Только воля. И она чувствовала, что его желание принадлежать ей ничуть не слабее, чем желание обладать. Он скользнул рукой под её одежду, грубо стягивая ткань, не спрашивая. Она сама помогла, рывком приподнявшись, сбрасывая верх и встречаясь с ним взглядом — острым, как лезвие.       Тело приняло его так, будто всегда ждало. Она выгнулась под ним, цепляясь за плечи, за спину, впиваясь ногтями в кожу. Он двигался быстро, глубоко, грубо — и каждый толчок отзывался в ней жаром. Элой чувствовала, как он сдерживает себя только наполовину — и это только сильнее разжигало. Она царапала его, рвала голос, двигалась ему навстречу, пока всё не слилось в ритм — бешеный, безумный, животный.       Потом он замер, все ещё внутри, тяжело дыша, склонившись к её шее. Она обвила его руками, не разжимая ног. Лежали так — горячие, исцарапанные, без слов.       Следующие дни сливались в одну длинную тропу: они выслеживали, собирали информацию, устраняли угрозы. Элой принимала миссии и задачи, Гелис помогал, но не приближался к людям. Он не появлялся в деревнях, не вступал в диалоги. Когда нужно было говорить, это делала она.       Он ждал её за пределами поселений. Почти всегда. Где-то на холмах, в тени деревьев, у воды. Иногда разбив привал, приготовив еду.       Ему больше не нужно было доказывать, что он может идти рядом. Он просто был. И этого становилось всё больше — его следов, его присутствия, его надежности. Он чинил её броню, делал припасы, знал все слабости машин и людей. Однажды она поймала себя на мысли, что начала полагаться на него так же, как когда-то на Варла.       От визора он отказался — сказал, что не хочет больше видеть мир сквозь эту призму. Для него это было напоминание, символ — не просто инструмент. А ездить на машинах Элой все же его научила — сначала на лентороге, осторожно, терпеливо. Он слушал, пробовал, но раздражался. Не любил, когда терял контроль. Только секач ему понравился сразу — быстрый, злой, упрямый. — Твоя копия, — усмехнулась Элой, когда он в третий раз пересёк на нём ущелье, не сбавляя хода.       Элой рассказывала ему то, что считала нужным: о новых врагах, об угрозе Зенитов, об их технологиях. Рассказывала спокойно, отрывками — и каждый раз ловила его внимательный, напряженный взгляд. Иногда он задавал вопросы, жёсткие, прямые. Иногда просто кивал, как человек, который многое понял о власти, о боли, о тех, кто ставит себя над другими.       Они двигались на запад к руинам, к одной из функций Геи, к миссии, которую Элой условно называла «семена прошлого». Это было далеко, и путь был долгим. Но в ней больше не было сомнений, что он дойдет с ней до конца.       Сердце буревестника она не продала. Хотя сначала собиралась как обычно, как всегда делала с трофеями. Но теперь оно лежало в её сумке, в отдельном отсеке, завернутое в плотную ткань. Она не заглядывала туда. Но знала, что оно там. И этого было достаточно.