Чудовище внутри

      В чувство его привела тоже боль — всепоглощающая, адская. В первое мгновение Лютик решил, что его всё же поймали ревнивые мужья мазелек, и исполняют угрозу, насаживая на раскалённый прут за наставленные рога. Затем он вспомнил про ведьмака. Но ощущения были те же — будто его выжигали изнутри. Пропихивали толстую огненную кочерыжку, и она расплавляла, распарывала всё на своём пути, нанизывала на себя кишки, как кухарь нанизывает сосиски на вертел.              Даже без сознания он кричал — рот пересох, горло болело, и весь подбородок покрывала кровавая слюна вместе с кровью из носа. Воняло.              Пот крупными каплями катился по лицу. И слёзы сыпали из глаз.              — Не надо! — проорал Лютик, как только смог проорать что-то связное. Завозился, заелозил, работая коленями и локтями, но получил лишь удар кулаком между лопаток, от которого чуть не переломился хребет.              — Лежи, бард! — безумным голосом над ухом проскрежетал ведьмак. — Это же я, твой любимый Геральт, которому ты натирал зад ромашкой и предлагал уехать вместе.              — Ты чудовище, — выплюнул Лютик вместе с кровавыми брызгами, после чего подумал, что на него обрушились стены всех древних эльфийских замков. Удары, боль, впивающиеся когти, тряска, бьющиеся о стену лоб и макушка, раздираемое криком горло… И спасительное ничто.              Выплывая из него, Лютик надеялся, что пробыл в беспамятстве достаточно долго, чтобы мучения закончились, однако дикая боль, прорезающая внутренности, сообщила, что времени прошло ничтожно мало, и кошмар только начинается. Огромный член ведьмака продавливался в тугую кишку, разрывая и калеча её. Геральт держал за ноющие тупой болью плечи и давил, глубже насаживая на себя. Порыкивал от удовольствия, не заботясь, жива ли жертва.              Лютик пожалел, что не умер. Тело словно превратилось в мешок с фаршем, который непрерывно перемешивали. Из шершавого горла при всём желании вопить вырывался лишь слабый скулёж. Глаза не открывались из-за стекающей со лба крови.              — Убей меня, — прошептал он. — Лучше убей…              Он просто поэт, музыкант, просто бродячий менестрель. Он не способен на подвиги, он не предназначен для боли. Его не учили терпеть и сопротивляться. Может, немного, как любого мужчину — боль от занозы, пореза, падения с лошади, но не столько боли!.. Не тогда, когда внутренности перемолочены и в каждую пядь организма впились тысячи игл.              Он всё равно умрёт от потери крови, травм или банальной невозможности впредь опорожниться. Насильник вбивался, кидая на себя за бёдра, инструмент скользил хорошо, хлюпало, что значило — кровь. Много крови. Да Лютик её и чувствовал — вся затхлая комната пропиталась запахами… Крови, пота, мочи, дерьма…              Лучше умереть сейчас, быстро. Избежать мучений, которые ещё приготовил спятивший ведьмак.              Геральт, за которым он таскался, ведь не был конченным ублюдком. Был простым ублюдком. Что его изменило, заставило забыть кодекс? Отказ? Три года странствий? Задетое самолюбие?              Лютику было безразлично. У него не было возможности сосредоточиться и думать. Сознание плыло мягкими облаками, не различая, где явь, где бред. Тряпьё сползло на пол, и грудная клетка билась о шероховатые доски лежанки, макушка стукалась о брёвна. Везде была его кровь. Пальцы ведьмака впились в тощие мышцы бёдер и, как невесомую игрушку, подкидывали заднюю часть тела, а член словно кинжалом врезался в растерзанное нутро, в то, что от него осталось. Ведьмак довольно рычал, что-то приговаривал и смеялся.              А у Лютика была только боль. Только она стала его реальностью. И жалкие попытки высвободиться, уползти вспыхивали всё новой и новой болью. Лютик перестал понимать, откуда она приходит — от ударов, пинков, тычков, оттягивания за волосы, разрывов кишечника. Боль была отовсюду.              Он не заметил, как снова провалился в чёрную бездну.              И именно боль подсказала ему после, что он ещё не в мире ином. Сначала сознание затопили резь, ломота и жжение, обозначая границы тела — руки, ноги, туловище, голову, их вес, форму и объём. Затем вернулся слух, уловивший где-то рядом — сбоку — отрывистое шумное сопение. Позже удалось разлепить веки одного — правого — глаза и увидеть тусклый солнечный свет сквозь мутную слоистую пелену. Вспомнить, что утро, что… стены, потолок… Понять, что его не трясут, не насилуют — он лежит на спине, снизу мокро и твёрдо…              Холодно? Лютик не знал. В доступе его осязания была только боль — ни одной целой мышцы, все кости размолоты в муку. Тяжёлая, свинцовая боль.              Вдруг свет заслонило лицо — ухмыляющаяся желтоглазая морда в лохмах седых волос.              Лютик закричал. Истошно и во всю глотку, забывая про боль. Забился в припадке страха и паники. От собственного ора заложило уши.              — Не надо! Не надо! — закрывая голову руками, взмолился он. В отчаянной, почти безумной попытке заслониться, спрятаться, не удержал равновесие и кулем упал на пол. Отбил себе локти, колени, боль опять полыхнула, но Лютик её уже не чувствовал, рвался под кровать, бормоча: — Отпусти. Не надо. Оставь.              Сверху послышался смех, который резко оборвался:              — Ну и куда ты, любовь моя? — притворно ласково проговорил ведьмак, и тиски его стальных пальцев сжались на лодыжке. Ведьмак дёрнул. Переворачивая, приложил о пол и край кровати. — Нам разве достаточно одного раза?              Громада мускулистого тела нависала, закрывая собой всё пространство и разгорающийся за окошками день. Лютик лежал голым — теперь это ощущал — в луже меж расставленных длинных ног и обозревал снизу вверх. Одним глазом. Второй затёк и не открывался. Страх бился в мозгу, но встряска, зловещий голос и неминуемая опасность вернули способность хладнокровно мыслить. Насколько это позволял делать набат в висках и макушке. Боль и слабость опять разваливали тело на крохотные пылающие частицы. Еле хватало выдержки опираться на заведённые назад предплечья и не вопить. Стыда за наготу уже не было.              Лютик видел сапоги с комьями засохшей грязи на подошвах и в каплях крови на носах и голенищах. Видел кожаные штаны на сильных натренированных ногах-столбах. Развязанные, но не спущенные, плотно сидящие на бёдрах. На гульфике испачканные в крови и ещё чём-то — Лютик не хотел об этом думать. Видел широкий обнажённый торс с уродливыми шрамами, тёмные волосы на груди, колонну шеи, которую в таком ракурсе частично прикрывал квадратный раздваивающийся подбородок, покрытый мелкой щетиной. Нос, скулы, белые свисающие космы.              Глаза.              Лютик снова едва не закричал, столкнувшись взглядом с этими глазами. Жуткими, хищными, нечеловеческими. Они не предвещали пощады, в них насмешливыми огоньками сияла жажда нести смерть. Наверно, именно этот взгляд видят василиски и флёдеры за мгновенье до гибели от меча накачанного эликсирами ведьмака.              Но он не монстр! Не страховидло! Он добрейший человек, когда-то искренне предлагавший дружбу и готовый умереть с ним в Доль Блатанна. Всего лишь проявивший гордость, когда его прогнали, три года промучившийся от обиды и от любви. Всего лишь не желающий больше страдать.              Мысли бились в мозгу, пока Геральт, ставший чудовищем, взирал на него с жадностью палача. Взгляд парализовывал. Крупный холод бежал по загривку и между лопатками. От вони мутило. Лютик помнил, что не раз оказывался в безвыходном положении, застигнутый в спальне или на сеновале с хорошенькой девчушкой, и не раз драпал через окно, чердак или подпол от разъярённых отцов, мужей и братьев, не раз уворачивался от вил и кнутов.              А сегодня пропадёт от рук влюблённого ведьмака.              Профессионального убийцы. Мясника из Блавикена. Там он тоже порубил неповинных людей.              — Геральт, пожалуйста, — взмолился Лютик, собирая последние силы, чтобы сесть, чувствуя, как лопаются корочки на губах и рот снова наполняет солоноватый вкус крови. — Если я сам… сам буду с тобой… Если мы будем вместе?              Всё же он хотел жить. Как любое живое существо боялся умирать.              — Будем, обязательно будем, — пообещал ведьмак и ударил. Тяжёлый грязный сапог со всего маха впечатался в солнечное сплетение. Боль вспыхнула и разлилась волнами, Лютик очухался от неё на полу, кашляя и задыхаясь. Грудь саднило, кончался воздух. Затылок, которым он врезался в лежанку постели, будто раскололи огненным топором.              Геральт пнул ещё раз, по рёбрам, затем поднял, как тюфяк с соломой, и кинул на скомканное тряпьё на кровати. Саданул кулаком в живот.              — Мы ещё позабавимся, крошка. Все твои пожелания…              Лютика вывернуло. Он едва успел перекинуться через край кровати, чтобы не заблевать грудь и руки, но скорее это было рефлекторное сгибание пополам от боли, чем осознанное движение. Зловонная струя со спазмами вырвалась из горла и брызгами разбилась о грязные доски, ошмётки вчерашнего скудного ужина полетели на сапоги ведьмака.              — Ах ты, сука!              Ведьмак схватил барда за волосы и несколько раз приложил затылком о стену. Его безумные нечеловеческие глаза горели злобой, рот скривился от ненависти, являя стиснутые неровные зубы. Лютик орал, извивался, махал руками, а эти глаза, этот ужасный рот словно довлели над ним, словно проникли в рассудок и поселились там, от них нельзя было избавиться.              Потом снова было насилие. Ведьмак долбился в изорванный жгущий зад, как в кусок кровяного мяса. Довольно мычал и что-то бормотал, не преминая надавливать на хребет, вздёргивать за бёдра и вырывать клоки волос. Лютик всё это чувствовал отстранённо, будто через плотные слои облаков, то выныривая из них на поверхность, то камнем погружаясь на дно. Дна было несравнимо больше. В голове гудело, кружилось. Кажется, он обмочился.              Режущая боль и вкус крови, красная пелена перед единственным целым глазом и ничего, кроме них.              Ведьмак насиловал снова и снова. Лютик потерял счёт времени. Солнце постепенно тускнело, в комнате сгущалась серость. Желудок скручивало в узел от голода. С вечера в нём не было даже воды. В глотке стоял кислый привкус блевотины, губы распухли, как говяжьи колбаски. Избитое тело покрыла липкая вонючая корка из крови и испражнений.              Ведьмак делал с ним, что хотел, забавлялся. Привязал грубой верёвкой к кровати за ногу, как будто переломанный пленник мог убежать. Трахал в рот и остатки кишок. Лютик вздрагивал и жался в угол каждый раз, когда мрачный свет закрывала тёмная фигура, а Геральт вытаскивал его, бил и трахал, что-то говоря. Голоса бард не слышал, только различал шевеление губ. Лицо — злые глаза, кривая ухмылка — были выжжены в мозгу, преследовали повсюду.              Ночь принесла зыбкий покой. Ведьмак, натешившись и устав измываться, улёгся на полу у печки. Это был шанс сбежать. Мысли о побеге, о свободе и жизни ярмарочной каруселью проносились в воспалённом мозгу, но сил Лютику достало только на то, чтобы забыться тревожным сном.              Снились кошмары — злобное, хохочущее лицо с жёлтыми ядовитыми глазами, и Лютик просыпался от собственного крика и раздражённого шипения ведьмака, а потом снова проваливался в полную беловласых чудовищ бездну.              Проснулся он от того, что его ворочали, устраивая поперёк лежанки, только не животом на пропитанные мочой доски, а спиной, держа за спутанные, липкие волосы.              Лютик открыл глаз, зная, что увидит над собой дикую рожу, но всё равно содрогнулся всем покалеченным телом. За окнами брезжил рассвет. В руке Геральта был проржавелый нож. Заметив слабое движение век, ведьмак занёс его высоко и, торжествующе улыбаясь, опустил вниз. Токсичность эликсиров не нейтрализовалась.              — Неплохо мы развлеклись? Мне пора покинуть тебя, отправиться в путь-дорогу. На память возьму твои бубенцы.              Лютик почувствовал укол в основании мошонки, дёрнулся, но Геральт крепко вцепился в волосы. Остриё сильнее впилось в нежную кожу, надрезая. Бард засучил ногами, засипел, вращая глазом. Всё естество противилось оскоплению и новой неминуемой боли, но он знал, что участь неминуема.              — Нет! Пожалуйста! — из последних сил, теряя звуки, захныкал он. — Не надо!              — Кончай ныть, придурок! Мне некогда!              Нож резанул. Лютик взвыл от пронизавшей боли, но тут услышал, как стукнулась о стену распахнутая дверь. Ведьмак резко обернулся, глаза гневно расширились. Он выругался и внезапным ударом наотмашь отправил Лютика в небытие.              Возвращение в сознание было тяжёлым, да и было ли оно возвращением? Обрывки звуков, фрагменты образов. Туман. Лютик слышал возню, быстрый топот по доскам, грохот и металлический лязг. Снова терял сознание и снова выплывал. Один раз ему показалось, что видит двух Геральтов… много Геральтов… хижину злобных, дерущихся Геральтов, с мечами и без. Тучи перекошенных желтоглазых лиц.              Наверное, он кричал.