Чудовище внутри

      Лязг, отборная брань, топот, звон… Лютик цеплялся за эти звуки. Они резали по ушам, раскраивали череп, но они означали, что он ещё жив. Они предвещали новую боль, насилие и смерть, а он… Он не хотел умереть бессознательным, не зная даже, что умер.              И эти звуки… Они означали что-то ещё…              Что-то…              Лютик силился понять, но не мог. Голову застилал туман, боль давила на мозг, делая дураком. Но он пытался. Потому что это было… важно?              Для чего? Кому?              Но эти звуки… Откуда-то же они исходили. Зачем-то же ведьмак их издавал. Тысячи ведьмаков. Толпы.              Лютик не мог осилить. Обрывки мыслей ускользали, не давая заплести себя в цепочку. И руки, чтобы их ловить, были вялыми. И были ли это вообще руки… Нет, он лежал голым на досках в луже мочи и крови, затылок покоился на тряпье. Руки и ноги валялись колодами и пылали от боли. Щиколотку стягивала петля. В зад засунули раскалённый котелок.              Всё вокруг — бред воспалённого разума.              Звуки зудели. Голоса… Если бы он только мог разобрать слова — только интонации, и это была злость.              Вдруг громыхнуло. Совсем рядом. Над ним. И сразу раздался другой грохот — глухой и громкий, словно обрушивались потолочные балки. За ними крик, рык и лязг. Словно ад разверзся.              Лютик закричал, вливая свой вопль в эту преисподнюю. Подскочил, забывая про ушибы и переломы. Отпрянул в угол. Заскрёб пятками, не воспринимая спиной стену, желая убраться дальше и дальше, защититься, спастись. Согнулся, прикрывая саднящую голову руками.              — Не надо, не надо, не надо, — шевелил он губами, думая, что кричит. Из глаз сыпались слёзы. — Не надо, не надо, не надо, не надо.              Сердце колотилось, Лютик чувствовал его бешеный скач в висках и принимал за что-то ещё… за приближение смерти или боли. Хотел избежать, отчаянно толкался ногами и двигал стену. Шептал, рыдал, задыхался от паники.              На спину легла широкая ладонь, кожа под ней загорелась болью.              — Лютик, — прорвался сквозь завесу голос, хриплый и низкий. Бард вскинулся, забился яростнее.              — Не трогай! Умоляю! Не надо!              Ладонь исчезла с плеча. Затем в ногу перестала впиваться грубая верёвка.              — Лютик, тише. Всё закончилось. Это я, Геральт. Я убил допплера. Он больше тебя не тронет.              Лютик сжался, втыкая лоб в острые колени, загородился руками, уберегая голову. Он не верил. Неправда. Ведьмак специально выманивает его, говорит спокойно и утешает, но за мирными фразами всегда — всегда! — идут побои, разрывы и кровь. Надо держаться, терпеть, молчать — он не вынесет боли, её и так слишком много для одного.              Ударов не следовало. Было тихо. Лютик заметил, что грохотать перестало, все звуки утихли. Кроме пыхтения ведьмака над кроватью. Он же хотел уходить. Перед этим отрезав яйца. Ему кто-то помешал. Тот, кто стоял за дверью. Допплер?              — Лютик, — перебил мысли барда насильник. Он сел на кровать, проминая старые доски, и стал отдирать его руки от головы. — Пожалуйста…              — Не надо! — Лютик заскулил, забился, засовывая голову ещё глубже между коленей, плотнее цепляясь пальцами. — Не хочу боли… Не хочу.              Ведьмак перестал тянуть.              — Посмотри на меня, — попросил он. — Это же я.              Лютик не шевелился. Сердце бешено стучало. Тело снова разваливалось, но он терпел, молясь Мелитэле, чтобы обошлось. Раньше не верил в её заступничество, а теперь всей душой уповал на помощь.              Ведьмак встал с кровати.              — Зараза, Лютик, что он с тобой сделал! — Шаги закружили по хижине. — Это я виноват, я! Я оставил тебя и не сразу понял, что он имел в виду! Как будет мне мстить! Зараза! Лютик, прости! Позволь мне помочь.              Отвлекает внимание. Усыпляет бдительность. Смахивает жестокость на кого-то другого. Геральт, Геральт… Мясник из Блавикена. Насильник из Безымянного Леса.              Что-то в его голосе и вправду изменилось, стало мягче, без яда. Лютик хотел верить, что мучения закончены, по его хребту больше не пройдутся сапогами, не оскопят. Хотел верить в допплера и вернувшегося на подмогу бывшего друга из Ривии, своего любимого Белого Волка, неблагодарного, но не способного на жестокость. Видения, которые являлись сквозь туман… два ведьмака.              Тысячи ведьмаков.              Он бредил. Геральт один. Никакого допплера нет.              — Лютик. — Геральт опять подсел, не брезгуя вонью. — Ты весь в крови. Ты дрожишь. Мне надо осмотреть твои раны.              Лютик замотал головой, сжимаясь в комок. Нельзя распрямляться, нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя давать себя трогать. Но разве он мог помешать?              Ведьмак взял его запястья и развёл руки в стороны. Потом поймал за подбородок и поднял голову вверх. Шея, мышцы сразу отозвались дикой болью. Страх сковал горло, а зубы стучали, разрывая едва стянувшую кожу губ, кровь текла в рот. Единственный открывающийся глаз он жмурил, боясь увидеть оскаленное лицо, но оно неизгладимой печатью сидело в мозгу.              — Тварь!.. — выругался ведьмак, и Лютик закричал, забился. Вырвал подбородок из пальцев, повалился на бок, к стенке, свернулся клубком, зарылся в вонючее тряпьё. За руганью приходит боль. Всегда.              — Лютик, нет! Зараза, нет! Я не на тебя! Допплер… Он на тебе живого места не оставил. Тебе нужна помощь. Твои раны надо обработать. Ну же, посмотри на меня. Это я, твой друг Геральт. Допплер, принявший мой облик, мёртв. Я убил его. И убил бы ещё раз за то, что он с тобой сделал. Лютик…              Смысл доходил медленно, путался в дебрях страха и опыта, что нельзя доверять. Ведьмак коварен, ждёт подходящий момент ударить, вырвать мошонку или задушить, играется с жертвой, вот-вот раздастся его злобный смех и обрушатся кулаки. Но может быть, допплер и вправду существует? Он мёртв, и боли больше не будет? Милетэле услышала молитвы и послала настоящего Геральта. Лязг, если он не привиделся, издавал серебряный ведьмачий меч.       — Геральт, — разлепив губы, позвал он. Скорее простонал, плохо справляясь с языком. С опаской, каждое мгновение ожидая агрессии. Боясь поворачиваться.              — Да, Лютик, я здесь. — Кровать снова прогнулась.              — Откуда допплер?.. Почему?              — Долгая история… Ко вчерашнему утру я пришёл в деревню, нашёл указанный в объявлении дом. Ничего необычного — тихое селение, зажиточная хата. Меня впустил старик, налил морсу, предложил сухую одежду, так как я промок, и отдохнуть с дороги. Я отказался: хотел побыстрее выполнить работу, получить деньги и убраться подальше… пока ты не пришёл в ту же деревню. Я был… расстроен… чёрт, невнимателен!              Лютик дёрнулся, поджал ноги.              — Прости, — тут же произнёс Геральт. Потянулся дотронуться, но рука повисла в воздухе. Лютик чувствовал эту угрозу всеми нервами. Ведьмак продолжил сокрушённо: — Мои мысли были заняты нашей встречей, и я не заметил, что медальон вибрирует… Пока я пил, дед огрел по макушке. Очнулся связанным, передо мной стоял я… Допплер, которого я отпустил в прошлом году, спутав планы крупного воровства. — Ведьмак хмыкнул и замолчал.              Бард лежал, неуверенный, что всё расслышал и уловил. Боль толчками разливалась по телу, голову окутывал туман, тошнило. Рассказ выходил простой. Печальный голос и пасмурные интонации походили на того Геральта, которого он сопровождал в походах. Но допплер умеет копировать всё, а ведьмак умеет притворяться хорошим, стоит только шевельнуться, сделать вид, что поверил, и монстр, кто бы он ни был, вцепится когтями и зубами.              — Лютик, у меня есть мази. Я обработаю раны. Только сначала тебя надо перенести на чистое. Помоги мне, подвинься.              Ведьмак говорил твёрдо и… ласково, с тревогой. Такого беспокойства Лютик за ним не помнил, даже умирая от магического удушения по милости джинна. Тогда Геральт был груб, таскал за шкирку, швырял как котёнка, раздражался. Трудно представить, что он изменился в лучшую сторону. Вот в худшую… О худшей напоминало режущее ножами нутро. О худшей теперь не забыть до самой смерти, а она уже близко, сознание скользит в небытие, суля избавление от боли, мази не спасут.              Чужие горячие ладони, которые Лютик все последние сутки чувствовал то на бёдрах, то на остальных частях тела, сомкнулись на плечах, потянули, переворачивая на спину. Не отпустили забившееся, содрогающееся тельце. Однако боли не было, кроме той, что уже впивалась иглами. Ведьмак держал… аккуратно?              — Лютик, не бойся, родной… Как же тебя искалечило!.. Потерпи.              Лютик осмелился разлепить глаз и посмотреть на…              Лицо! Желтоглазая морда в белых патлах.              Он закричал, отчаянно, что было сил. Это лицо! Вестник боли! Нет, только не снова!              Ужас обрушился ливнем, затопил, не давая рационально думать — кошмар вернулся! Была передышка, сейчас мучения начнутся снова! Чудовище никуда не делось, оно здесь, притаилось и поджидает. Оно сожрёт!              Лютик яростно забрыкался, слепо пиная ведьмака и стены, вываливаясь из рук. Боль пронизывала от затылка до кончиков пальцев, но в мыслях стучало только одно стремление — закрыться, спастись, избежать издевательств. Скрыться от мучителя. Умереть. Желтые глаза были повсюду, следили за ним, насмехались, жалили больнее диких ос.              До сознания донеслась сдавленная брань, а потом охваченный паникой Лютик уловил движение руки над своей головой, и всё сразу стало безразлично. Страх схлынул, оставив в голове тупую пустоту. Мысли барахтались вяло, как полудохлые червяки или сухие листья на слабом ветру. Мышцы расслабились, тело безвольно откинулось на доски. Лютик знал, что может пошевелиться, но не хотел. Его словно придавили лень и усталость. Всё на свете перестало интересовать, даже боль, и это было хорошо.              — Это Аксий, ведьмачий знак, — донёсся откуда-то сверху и издалека голос Геральта. — Он успокоит тебя, а мне даст возможность осмотреть…              Геральт замолчал, или это Лютик потерял возможность слышать, но через слои перин и облаков пробивались шаги, треск и какие-то скребущие звуки. Потом бард почувствовал, как огромная фигура нависла над ним, но ни единого хрипа не вырвалось из скованного равнодушием горла, глаз испуганно не открылся, ноги не вскинулись в отчаянном взбрыке.              Всё равно.              Потом Лютик почувствовал, как мощные руки ведьмака просовываются ему под спину и под бёдра, поднимают и бережно несут, прижимая к кожаной куртке, а заклёпки холодят взрыхлённую ссадинами кожу. Потом под спиной оказалось что-то мягкое и тёплое и сверху ещё легла невесомая тряпица. Пальцы вплелись в липкие, спутанные в мочало волосы, откинули их со лба, подушечка большого мазнула по скуле.              — Полежи пока на тулупе… Тебя надо искупать. Я видел рядом ручей, схожу за водой.              В голосе ведьмака проступала невыносимая нежность, несвойственная, никогда раньше не наблюдаемая. Такая манящая, что растворяла в сиропе и подкупала. Сердце Лютика на миг встрепенулось, потянулось в любовном порыве, но апатия навалилась снова, заключая в сонные объятия. Грань сна и яви колыхалась, мерцала яркими искрами перед закрытыми глазами. Тепло или холодно? День или ночь? Друг или враг? Всё равно.              Ведьмак топал где-то рядом, гремел посудой, до слуха время от времени доносилось его рычащее «Зараза!» Бард не вздрагивал: всё происходящее вовне его не касалось.              — Тут нет ни ведра, ни корыта, — сказал ведьмак. — Что-нибудь придумаю… Я к ручью, быстро. — Тень опустилась рядом. Щеки коснулись горячие пальцы, огладили возле глубокой царапины. — Ты поправишься. Я обещаю. Я исправлю свою ошибку. — Тень надвинулась, и теперь на виске отпечаталось что-то тёплое и влажное. Губы? — Поспи, — шепнул Геральт и ушёл. Лютик слышал, как заскрипела дверь.              Один. Остался один. Беззащитный. В безопасности. Кому верить?              Всё равно.              Налитое расплавленным свинцом тело ныло тупыми толчками. В чугунной голове гулял густой суховей, выдувал последние мысли и желания. Закрытые, распухшие веки тяжелели. Аксий. Ведьмак усыпил его своей магией, чтобы терзать безвольную тушу, отрезать с неё части…              Но Лютик не чувствовал сил сопротивляться — его затягивало в ничто.              Сон был ужасен. Лютик бежал, падал, ломал ноги. Прятался в пещерах, дворцах и зарослях, проваливался в бездонные ямы, ища спасения хоть в них, но любые усилия были напрасны — жёлтые глаза с вертикальными зрачками настигали его, рот седого чудовища кривился в кровожадном оскале. Лютик орал, убегал со всех вновь сраставшихся ног, задыхался, хрипел и силился выбраться из замкнутого круга, разбить барьер…              И первое, что он увидел, преодолев зыбучую черту действительности и сна, уже поверив в нереальность кошмара, в чудесное избавление…              Жёлтые глаза. Прямо над ним.              Он закричал. Забился, истошно молотя руками, закрывая голову, сворачиваясь клубком.              — Нет, не надо! Уйди! Пощади!              Тело пылало. Жгло, будто кожу сдирали заживо. Вот она, ведьмачья нежность — боль, муки. Он не хочет, не вынесет. Нет!              Металлически зазвенело о пол, Лютика окатило горячей водой, отчего в каждую рану вонзилось по десятку острейших ножей, тело разломало…              — Лютик, зараза, тише! Тебе нельзя двигаться! — Геральт прижал его руки к доскам, не давая дёргаться, на колени надавил локтем. — Пожалуйста, лежи спокойно.              Лютик вспомнил. Мотнул головой, выворачивая подальше от пугающего лица, и затих. Увидел рассеянный листвой свет в окне и что снова лежит на кровати, а ещё увидел мертвеца на грязном полу возле двери — распластанную окоченевшую тушу. Кожаные штаны, сапоги с присохшими травинками, шрамы, белые космы. И лужа крови из двух колотых ран. Там лежал Геральт из Ривии. Точь-в-точь такой же как купал его сейчас.              — Ублюдок мёртв, — понял его мысли ведьмак. — Я убил бы его ещё раз. Ещё много раз. Прости, я… Больше не позволю причинить тебе зла. Никому и никогда, обещаю. Я всегда буду с тобой. Даже если прогонишь, я буду находиться поблизости и охранять тебя.              Ведьмак запинался. Лютику не хотелось шутить.              — Кто из вас настоящий? — просипел он и вдруг задохнулся от кашля. Его вмиг зазнобило. Затрясла крупная дрожь. К надрывающемуся в приступе перхоты горлу подкатила горькая муть. Внутренности выворачивались. Спазмы скручивали желудок один за другим, но в нём не было даже желчи.              — Зараза, Лютик!.. Пей!              Геральт сунул ему что-то… фляжку, наклонил голову, влил. Тёплая жидкость смочила горло, потекла по пищеводу, и Лютика сразу вывернуло на себя, кровать и… он не знал, куда. Ведьмак выругался и снова влил в него несколько глотков, которые тут же из желудка оказались на полу и кровати. Кашель прекратился, но дрожь стала сильнее. Холод переплёлся с болью. Лютик замёрз, ему казалось, что тело подпрыгивает, колотится о доски, как зубы друг о друга, как сердце о грудную клетку.              Ведьмак суетился вокруг него, а он мало что воспринимал, сознание пылало в агонии.              — Лютик, слушай меня! — гремел голос ведьмака, набатом кромсая черепушку. — Не отключайся! Не смей засыпать! Слушай мой голос!              Бард слушал, хоть это стоило огромного труда. Цеплялся за слова и звуки, но всё равно проваливался в пустоту. Выныривал и проваливался. Чувствовал мокрые прикосновения по всему телу, поднятие рук, раздвигание ног, повороты на бок — ведьмак осматривал его. Мазал мазью, от которой щипало и жгло. Заворачивал в плащ. Что-то говорил. Много и быстро, как никогда. Беспрерывно звал. От голоса трескался мозг.              — Здесь я… жив… — собрав силы, выдохнул Лютик. Теперь он горел, кости ломило.              — Лютик, мне надо в деревню за лекарем. У тебя слишком серьёзные раны…              — Я — кусок тухлого мяса…              — Нужна знахарка или чародей. В деревне должна быть. Я не могу взять тебя с собой: ты слишком слаб. Но до вечера я управлюсь. Продержись, пожалуйста, до вечера, прошу тебя. У меня нет больше никого. Только ты.              У Лютика не хватило сил ответить: горячка овладела им окончательно. Бред и явь смешались. Он очнулся, только когда мышцы прострелило. Тело вытянулось в струну, напряглось до предела, неся невиданную доселе боль, расслабилось и снова растянуло, выворачивая суставы.              Его не четвертовали, не распинали на дыбе.              Судороги. Предсмертная пляска организма. Неромантичный финал жизни гордого поэта. На несчастье ему встретился Геральт.              Гул в ушах и наконец белая пелена.