Чудовище внутри

      Неудобно. Тесно. Выбраться. Проснуться. Что происходит.              Тяжёлая голова. Веки тяжёлые. Сон? Голоса? Что говорят? Белый густой туман, плотный, вязкий. Как взбитые сливки, как бессчётное количество лебяжьего пуха, как бесконечный свет, яркий, до самого горизонта.              Ничего не видно. Только белизна.              А голоса? Откуда они? Богини? Жрицы? Молящиеся? Он умер? Белизна — это то, что за чертой?              Лютик попытался повернуться и рассмотреть, найти источник голосов, расслышать, спросить. Но он висел в белизне. Не выше, не ниже, а где-то… Тело и было, и не было. Тяжёлая голова, и глаза не открываются. И видит, и нет.              Белизна.              Внезапно осенило воспоминание — боль. Была боль и агония. Боли нет.              Он умер. Конец страданиям. Конец разгульной жизни поэта. Конец безответной любви.              Он умер, он в раю, но разве это рай?              Лютик ещё раз подался повернуться вокруг своей оси, рассмотреть… Веки не открывались. Веки налились свинцовой тяжестью… И непроглядная белизна. Марево. Туман. Горячее молоко. И голоса.              Это не рай, когда не можешь рассмотреть, это не рай, когда не можешь расслышать. Не для него. Нет. Нет.              — Нет…              Голоса стали чётче. Белизна не отступила, но голоса теперь звучали ближе, повсюду и их было два.              — Я доплачу, сколько надо.              — Я видала твой пустой кошель.              — Найду. Сколько надо найду!              Деньги. Спор. Не кричите, голова… болит?              — Найди на телегу да вези в город. Проку без чародея мало…              — До города два дня пути. Протянет?              Ещё кто-то умирает. Голоса жнецов? Лекарей? Кого? Почему они звучат из пустоты?       — Сейчас нет. Видел его между ног? Девки после подобного не выживают, а ребяты не приспособлены, чтобы в них пихали. Изувер его долбил. Требуха в клочья.              — Зараза!              — Сильный чародей справится. Тока вези споро, не тяни, иначе подохнет. Если денег нет, выкинь сразу в овраг да присыпь листвой, не трать время.              Голоса исчезли, растворились в белизне. Голова болела. Теснота сжимала кольцом. Веки… невозможно поднять веки и посмотреть. Такое знакомое слово он слышал. Зараза. Чьё оно?              Зараза. Страх и спасение. В шести звуках. В шести? Ведьмак.              — Лютик. Зараза. Твою мать!              Голос сменил интонацию и беды не предвещал, но был громким и резким, а любой громкий и резкий звук — угроза. Любой голос ведьмака — унижение и боль.              Бежать! Защититься! Не дать себя бить!              Лютик вздрогнул и закричал, затряс головой, мечась по чему-то мягкому. Всё сразу стало ясно. Тело сразу обрело объём и вес. Оно пылало, в нём сидела тупая боль. Белизна вспыхнула красным, в мгновение ока меняя белое молоко на багряную кровь. За руганью следует удар, за ударом — боль. Он не хочет!              — Лютик! Лютик! Ты очнулся! Ты что-то сказал? Мне послышался стон… Тсс. Успокойся…              Горячие ладони касались лба, щёк, затылка, затем зафиксировали голову, мешая вырываться. Пальцы одной соскользнули к шее и прижали жилку. Не душить! Нет! Не надо!              — Тсс, лежи спокойно. — Пальцы вспорхнули, погладили по щеке. — Всё в порядке, я с тобой. Тебе уже лучше. Пульс почти пришёл в норму. Жар скоро спадёт, потерпи.              Прикосновения пугали. Отвлекали. Лютик беспрерывно тряс головой, чтобы не дать рукам поймать себя. Крутился, не зная, откуда придёт опасность. Она была везде. Красная пелена скрывала врага, замедляла движения и мысли. Тело прорывалось через неё, как через горячее сливочное масло, и всё равно не поспевало. Руки ведьмака трогали плечи, грудь, бёдра. Быстро, коротко, играясь.              — Не надо! Нет! Нет! Нет!              Лютик больше не пытался предугадать появления рук, разглядеть в густом кровавом мареве. Кричал, брыкался и плакал. Глаз не было, он не мог их открыть и был беззащитным.              — Это бред, Лютик… То, что ты видишь, это в бреду. Горячка… Ты в безопасности, скоро поправишься… Зараза, если бы я знал, как помочь!.. Подожди.              На лоб лёг холод. Тяжёлый, ледяной. Обволок приятной вуалью.              Лютик вздрогнул от неожиданности и затих. Кровавый занавес скис и осыпался струпьями. Его заменила серая безучастная мгла. Ведьмак бубнил где-то рядом, с долгими паузами, и не трогал.              — Сейчас станет легче… Помогло? Ты перестал стонать… Но стонешь — живой. Тишина пугает… Были судороги. Знахарка взялась за работу… в деревне была только она. Посинел как покойник, язык… Не буду тебе говорить про язык и про руки — тебе не понравится. Ты так любишь свою безупречную внешность… Когда встанешь на ноги, когда мы уберёмся из этого паршивого леса… и из этого паршивого края, обещаю, буду слушать баллады день и ночь. И совершать подвиги, чтобы у тебя был материал… истории… Вылечим твоё горло, Лютик… Всё вылечим. Я найду деньги, я найду чародея… А если не найду… Я обещаю тебе, Лютик…              И снова касание… колена. Лёгкое и мимолётное, но организм успел отреагировать вздрагиванием. Дрожь принесла боль и белизну. Неповоротливую работу мозга.              Живой… Он уже понял. Почему не видит? Ослеп? Горячка, болезнь — вот откуда. Глаза заплыли. Лицо… на что сейчас похоже его лицо? На раздутую брюкву? А горло… что ведьмак говорил про горло?              Память озарили страшные картины: грязный вонючий член долбит в глотку, безжалостная рука сжимает волосы, не даёт трепыхаться и наталкивает нежными связками на толстую твёрдую плоть. Кровь, слюни, жжение, боль, рвота, слёзы. Хохот.              — Нет!              — Лютик! Зараза! Опять! Сейчас! Попробуй вот это… Открой рот…              В губы толкнулось твёрдое и горячее, надавило, требуя раздвинуть зубы. Вонючее, мокрое.              Нет, только не снова! Не член, не в рот! Он не хочет!              Под плечи, под спину просунулась рука, прижала голову к тёплому боку.              — Лютик. Давай. Открой рот. Немного, один разок.              Ужас подстегнул. Лютик рванулся, даже не думая, что до этого не чувствовал тела. Крупицы сил, теплившиеся в истерзанных мышцах, высвободились под воздействием страха. Тело дёрнулось, подскочило. Твёрдое ударило по губам, не сильно, отдачей, но обожгло, и мокрое потекло по подбородку на шею, сжигая саднящую кожу.       — Не надо! Не трогай! — закричал Лютик и в первый раз услышал звук собственного голоса: тихое, хриплое бормотание, слабое ворочанье губами. Он болен и беспомощен, ему не вырваться из подстроенного монстром капкана. Его снова будут насиловать.              Ведьмачья рука обхватила плечи крепче, приподняла голову, другая сняла потеплевшую тряпку со лба. В губы снова ткнулся тот же горячий предмет с тёплым вонючим запахом, тут же испариной осевшим на носу.              — Одну ложку, Лютик. Целебный отвар. Смесь трав, что знахарка дала… От жара и боли. Выпей, пожалуйста. Просто открой рот, я волью.              Ложка. Отвар.              Лютик напрягся и разлепил левый глаз. Увидел сумрачный прямоугольник окна в темноте, оранжевое зарево стоявшей где-то рядом свечи и светлую рубаху ведьмака, к которой прижималась свеча. Глазное яблоко тут же заволокла слёзная плёнка, бард с трудом сморгнул её, и скосил замутнённый взгляд вниз.              У его рта находилась деревянная ложка с жидкостью. Ведьмак держал её за грубую отполированную частым использованием ручку. Варево источало белёсый пар и воняло, не вызывая аппетита.              — Одну ложку, Лютик, пожалуйста, — повторил ведьмак. — Пересиль себя. Твоему желудку нужна пища.              Ложка снова ткнулась в губы, и Лютик расцепил зубы. Он вспомнил про допплера, про то, как Геральт убил двойника, а потом купал, лечил и ходил за знахарем. Второй голос, женский, который он слышал в бреду, принадлежал знахарке. Возможно, опасности действительно нет. Геральт ухаживает за ним. Ведьмак — друг. Враг — допплер, он мёртв. Новой боли…              Геральт приподнял его голову, наклонил ложку. Лютик приготовился глотать, но, когда тёплая жидкость потекла на язык, повреждённые слизистые разом загорелись и защипали. Рот наполнил мерзкий горький вкус, приклеиваясь к воспалённому нёбу. Лютика скрутил приступ кашля, с которым питьё брызгами летело наружу, а то, что докатилось до горла, было исторгнуто с рвотными массами.              Кашель не переставал, грудная клетка болела, будто её исцарапали изнутри. Лютик складывался пополам во всё новых и новых позывах — сухих, с вязкими нитками желчи. Он не мог это прекратить, не знал, как. Неконтролируемое тело прошивали иглы и кинжалы, впивались в позвоночник, под рёбра, самый острый раскалённый прут шуровал в заду, в животе каждый миг что-то обрывалось, прорезая болью. Геральт, шепча утешения, крепко держал за плечи и кисти, не позволяя упасть и совсем резко сгибаться. Его помощь наверняка компенсировала часть боли.              Лютик мог думать только о том, как продышаться и прекратить извергать кашель, слюни и сопли. Боялся, что приступ никогда не закончится.              Весь кошмар точно никогда не закончится. Не подохнет — и его ждёт жизнь калеки: есть бульоны с ложки и испражняться под себя. Он уже чувствует капли на ляжках. Обмочился на ноги.              Кашель утих, истощив последние силы. Вымотанный Лютик закрыл глаз и запрокинул голову, не в состоянии её больше держать. Во рту был привкус желчи и крови, разодранное горло полыхало огнём. Каждая мышца и каждая косточка полыхали огнём. Голова гудела, как пчелиный улей, и размером была с него.              — Лютик, надо выпить, — сказал не отпустивший его ведьмак. В его словах было больше терпения, чем бард слышал от всех встреченных им в жизни вместе взятых людей. Тот ли это Геральт, который раздражённо рычал на него всё последнее путешествие в драконьи горы, срывал зло за бессонницу и, вылив ушат помоев, прогнал? Может, терпение только чудится? Или в хижине второй допплер, чья агрессия выражается в пичканье доводящими до кровавого харканья отварами?              По лицу струился пот, на подбородке висели слюни. Грудь тяжело вздымалась, каждый раз с царапающей болью впуская и выпуская воздух. Лютик не желал второй раз проходить через удушье кашлем.              Ведьмак отклонился назад. Послышался плеск воды, затем вернувшийся в исходное положение Геральт стал осторожными касаниями проводить по его лицу мокрой тряпкой. Она была холодной, остужала пылающие жаром щеки, лоб, шею.              — Лютик, я люблю тебя, — сказал ведьмак внезапно. Слова будто вырвались из него и упорхнули к тёмному потолку. Губы коснулись макушки и не задержались. Тряпка снова обтёрла лицо.              — Лютик, ты должен выпить ложку отвара, — повторил Геральт. — Попробуем? По чуть-чуть. Много не глотай.              Он наполнил ложку и подул на варево. Поднёс к губам, надавил. Лютик дёрнулся и, сжавшись в предчувствии боли, приоткрыл рот. На язык упала капля, которую получилось легко сглотнуть. Крошечными дозами проскочило всё пойло. В горле только першило.              — Хорошо, — одобрил Геральт. — Ещё одну?              Лютик выпил четыре ложки, когда снова начался кашель. Геральт сразу убрал отвар и поднял в удобную для дыхания позу, промокнул холодной тряпкой лоб.              — Дыши через нос. Глубоко и медленно, как при медитации.              Лютик попробовал, но у него не получилось. Кашель прорывался на вдохах и выдохах.              — Дыши, как при пении, — нашёлся ведьмак. — Ты бард, у тебя должно быть тренированное дыхание. Задерживай на высокой ноте.              С этим советом кашель удалось остановить со второй попытки. Лютик не чувствовал ни рук, ни ног, только горящие лёгкие. Его клонило в сон, сознание утекало быстроводной рекой. Он устал и не мог его удержать. Закрытые глаза слипались.              — Спи, — понял его ведьмак и аккуратно уложил головой на тряпьё, погладил по макушке. — Отвар начал действовать. Теперь всё будет хорошо. Пойдёшь на поправку. Спи, я охраняю тебя… мой…              Как ведьмак закончил предложение, Лютик не расслышал — сознание окончательно помутнело и погрузилось в лечебный сон. Проснувшись, он ощутил лёгкость. Нет, тело по-прежнему наполняла свинцовая распирающая боль, в животе и промежности она была острее всего, но голова уменьшилась в размерах, и мысли стали яснее. Температура понизилась до нормального уровня или была близка к этому.              Наконец-то за несколько дней он мог воспринимать мир адекватно. Страх новых мучений, благодаря заботливости ведьмака… не прошёл — умерился. Доверять Лютик не брался и никогда не возьмётся. На первый план вылезли физические потребности организма.              Хотелось пить. Было жарко. Он лежал на кровати в каком-то душном мягком коконе, завёрнутый до самого подбородка. Желудок ныл. Мочевой пузырь подавал сигналы о переполнении.              Лютик потянул веки вверх и вниз. Глаза открылись не сразу, но оба. Дневной свет резанул по зрачкам. Лютик зажмурился, но быстро открыл снова. Привыкнув к освещению, разглядел, что укутан в шерстяной плащ ведьмака, понял, что кроме этой накидки, одежды на нём нет. Уловил кислый запах мочи и крови, однако, он был слабым и не въедался в ноздри. Значит, ведьмак наводил уборку. Мыл пол, кровать и его.              Его. Купал, мазал, укутывал, носил на руках. Трогал во всех местах. Видел, что осталось от тела. Сколько раз? Если ему приспичит воспользоваться беспомощностью и «получить своё»?              Лютик испытал страх и стыд. И не испытал их. Отложил эти рассуждения на потом. Осмотрел хижину, насколько хватало взгляда. Бревенчатые стены, трухлявые окна, стол, дверь. Второй ведьмак от порога исчез. Первого тоже не было. Кричали вороны, фыркала лошадь, ветки тихо стучали по стёклам.              Встать и уйти. Бежать. Куда? До оврага, чтобы закопаться в листьях и сдохнуть на потеху падальщикам. Лютик вспомнил слова знахарки.              — Геральт, — разлепил он губы. Они были толстые и неповоротливые. — Геральт, ты здесь?              — Лютик, проснулся? — раздалось сбоку и снизу, от печки. Зашуршало, послышалась торопливая возня.              — Пить. Воды.              — Сейчас. Подогрею отвар. Потерпи.              Будто полыхнул огонь. Загремела посуда, засеменили тяжёлые шаги.              — Иду, Лютик. Тебе лучше?              — Не помер, — ответил Лютик, попытался подняться на локтях, подтянуться, чтобы сесть. Повернул голову к наклонившемуся над ним с чашкой ведьмаку…              На него смотрели жёлтые глаза с чёрными щелями зрачков.              Он закричал, выжимая весь воздух из лёгких. Зажмурился, забился, упал лицом в угол, спрятал голову, суча ногами в желании уползти, спрятаться. Нет! Нет! Только не боль!