Чудовище внутри

      Монстр был где-то там, за спиной. Сейчас схватит, развернёт, изнасилует!              Паника ослепила в одно мгновение. Лютик кричал, не чувствуя, что задыхается, хрипит и бьётся головой о брёвна. Сознание работало на единственное желание — спастись от жёлтых глаз.              — Лютик, твою мать! Что с тобой?              Голос ведьмака, ругань. Рука вцепилась в бедро, потянула. Сильная рука, никуда от неё не деться. За что?! Нет! Нет!              Но разве чудовище остановишь? Плюя на крик, безжалостный ублюдок вытащил его из-под тряпок, выдрал из пальцев тощий тюфяк и, лишая последней возможности противостоять, разогнул брыкающиеся руки-ноги. Скрутил плащом, спеленал как младенца. Усадил спиною к себе. Мечущуюся голову уткнул затылком в свою грудь.              — Лютик, успокойся же… Это я… я с тобой. Дыши.              Лютик не хотел слышать, не хотел дышать — хотел жить и отчаянно брыкался.              Лица коснулось мокрое и холодное. Проехалось ото лба до подбородка. Затем неожиданно в лицо брызнуло, тоже холодом.              — Вот так, — сказал ведьмак, и третий раз обрушился холод. Лютик вздрогнул, промерзая до костей, и вдруг очнулся. Услышал, что хрипит, понял, что изо всех сил хватает сузившимся, саднящим горлом воздух и в конвульсиях пихается пятками и кулаками. Вспомнил, что новой боли больше нет, а старую провоцирует резкими движениями сам. И что ведьмачьи руки не терзают, а помогают.              Лютик перестал брыкаться, всё равно под плащом размах пинков был невелик. Осел, пытаясь вдохнуть. Голова кружилась, перед глазами плыло, и острая боль простреливала каждый раз, когда из глотки вырывался лающий сип.              — Дыши, Лютик. Глубже… Пожалуйста. Носом.              Лютик дышал. Пытался. Геральт гладил его по волосам, легко массировал голову. Пальцы задевали ушибленные о стену места, но опасности от них не было. Рядом был другой ведьмак, настоящий. друг. В хижине светло и тихо.              Наконец паника отпустила горло, и Лютик нормально вдохнул. Всё тело болело, в промежности жгло огнём, а на ляжках снова ощущались тёплые потёки. Похоже, мочевой пузырь опорожнился сам. Пахло свежей мочой.              — Хорошо, Лютик, молодец, — похвалил ведьмак, продолжая прочёсывать слипшиеся вихры. — Тебе нечего бояться. Я с тобой. Воды? Ты хотел воды.              Бард кивнул. Горло саднило так, что казалось, вымолви звук и хлынет кровь.              — Сейчас. — Геральт встал. Находясь вне поля зрения, прислонил его спиной к изголовью кровати, подложил для мягкости тюфяк, а потом, погремев посудой, зашёл спереди. Едва уловив серую тень, заслоняющую дневной свет, Лютик зажмурил глаза, пригнул голову и для верности отвернулся. Колени непроизвольно задрожали, и череп сдавил страх, внутренности сжались в узел.              — Что с тобой? — удивился Геральт. — Ты боишься меня?              Лютик мотнул головой. Сделал над собой усилие, повернул голову обратно и поднял подбородок, открыл рот. Глаза зажмурил ещё крепче. Знал, что бояться нечего, что кошмар в его воображении, но совладать с собой не мог. Страх сидел глубоко в мозгу, въелся в каждую клетку, пророс.              Геральт над ухом проронил своё обычное «хм», задумчивое.              — Ты в безопасности, — повторил он ласково и сел на кровать у ног. Прислонил к губам тёплую жестяную посудину со знакомой вонью. — Пей. Травяной отвар от знахарки. Помогает, не соврала: ты уже не горишь. Пей ещё — тебе нужны силы. Пей, не спеши, я подогрел.              Лютик пил. Мелкими осторожными глотками. Прогорклое варево тёплой плёнкой обволакивало ротовую полость, язык и судорожно проскакивало в израненное горло. Сначала пищевод, а потом и желудок наполнялись теплом. В животе громко заурчало, кишки скрутило коротким спазмом, но эта боль, кольнув, быстро исчезла, оставив другую, схожую с изжогой — резь начавшего разъедать самого себя брюха.              Ведьмак отнял питьё.              — Много нельзя. Потом ещё подогрею.              Он ушёл относить посуду — шаги протянулись до стола, оттуда донеслись плеск воды и позвякивание металла. Лютик приоткрыл глаза, пошевелил укутанными в шерсть ногами. Лужи под собой не почувствовал — хорошо, а то стыдно.              Он скользнул взглядом по прямой — от ног к спинке кровати и дальше до противоположной стены и окна. В пыльном стекле качались жёлтые ветки. Солнце. Не дождь. Осколок лета посреди осени. Жара нет, мысли ясные. Лишь где-то подспудно — страх. Боль… Она… уже родная. Нужен чародей. Денег нет. Геральт что-нибудь придумает, как придумал с джинном. Горло… больше не сможет… петь?..              На глаза навернулись слёзы, но раздался скрип половиц под сапогами, и Лютик мигом зажмурился, упёр подбородок в колючие складки плаща на груди.              — Лютик, опять? — охнул ведьмак. — Тебе плохо? Мутит? — Он подскочил, грузно усадил зад на постель и стал ощупывать лоб, щёки. Его ладони были шершавыми, холодными. Лютик уклонялся, сгибался, подтаскивая колени к себе.              — Не надо, — вытолкнул он слова. Они прошли как через соломенный тюк: глухо и искалывая каждым звуком. Но, благо, после питья жжение в горле утихло, восстановив способность говорить. Молчать было страшно. Немота словно делала его вдвойне уязвимым.              — Ты меня боишься? — огорчился Геральт, перестал трогать. — Я не допплер. Я твой… хм… друг. Ну же, Лютик, посмотри на меня, ты увидишь… — Ведьмак поймал его подбородок и повернул лицо к себе. Бард сразу убрал голову, замотал ею, пытаясь закрыть спрятанными в плащ руками, выпростать их. Тревога опять забилась птицей. Лютик еле удерживал сознание на краю панической атаки. От крепкого сжатия век болели глаза.              — Нет, не надо. Геральт, пожалуйста!              Лютик вытащил руку и выставил в сторону ведьмака.              — Почему? — растерялся тот. — Я не понимаю.              — Твои глаза… Он… смотрел на меня… твоими глазами. Я не могу…              Несколько мгновений не слышалось даже дыхания. Лютик подумал, что опять бредит или видит сон, но вдруг ведьмак стиснул его плечи, привлёк, уткнул носом себе в грудь, обвил руками, пальцами вплёлся в волосы.              — Что же эта сволочь с тобой сделала, — проговорил он, покачивая будто ребёнка. — Прости! Прости! Если бы я мог это изменить, если бы был тогда рядом! Допплер вырубил меня, связал. Забрал мою внешность и мои мысли. Когда я очнулся, он был ещё в доме, смеялся. Говорил, тварь, что заберёт у меня самое ценное, оставит меня ни с чем. Заставит меня сожалеть, что год назад я сорвал его сделку и продырявил шкуру. Я не понял. Я думал, речь идёт о деньгах, золоте, сказал, что у меня ничего нет, кроме горсти медных монет в кошеле. А он сказал, что знает, где моё сокровище, и ушёл. Я остался на полу, крикнув напоследок, чтобы показал мне, когда найдёт. Потому что ведьмакам не положены сокровища. Я был дураком. Прости.              Лютик метался на краю паники, однако внимательно слушал. Баюкаемому на широкой ведьмачьей груди, ему ничего другого и не оставалось. Тихо стискивать зубы, терпя крутящую жилы боль, и слушать. Объятия, слишком близкий ведьмак, его запах нервировали. Инстинкты вопили оттолкнуть, вырваться, исчезнуть.              Он открыл глаза и всем естеством сосредоточился на внешнем. Смотрел на покачивающуюся пыльную, серую комнатёнку, с дырами в полу, на свои завёрнутые в чёрное с крапинками сукно тощие ноги, бегающую по ним расторопную муху. На обнимающие руки ведьмака, его колено, сапог со свежей землёй на подошве.              Геральт раскаивался. Его речь была пропитана сожалением о недальновидности. И нежностью — в тех местах, где говорилось о сокровище. Лютик хорошо понимал в иносказаниях, метафорах, антитезах и олицетворениях, за двадцать лет поэзии использовал их тысячи и миллионы раз. В былые времена он от радости бы запрыгал, услышав сравнение, вырванное допплером из самых глубин подсознания бесчувственного мутанта, пристал бы с расспросами, не мытьём, так катаньем вырвал бы признание в любви.              Сейчас Лютик предпочёл бы навсегда оставаться для Белого Волка чужим — бесполезным попутчиком, не другом, болтуном с лопатой дерьма. Не нужна ласка, не нужны нежность, тепло, забота, доброта. Слишком дорого обошлась ему привязанность ведьмака. Он не готов был выложить за просроченный товар такую непомерно высокую цену. Раньше, в дни их походов, умер бы за любимого, но не после драконьей горы.              В сердце таилось недоверие, что за ним ухаживает тот самый Геральт из Ривии.              — Как ты подогрел отвар?              — Что? — стряхнул свои мысли ведьмак. — Отвар? — Быть может, он и ожидал вопросов про чувства. — Знак Игни. Элемент огня.              Допплер не владеет магией, кроме мимикрии. Лютику стало спокойнее.              — Геральт… Как ты освободился?              — Не сразу. Разрезал верёвки мечом. Допплер не забрал его: не мог прикоснуться к серебру. Повезло, что он не заколол меня ножом. Верно, хотел, чтобы я тяготился потерей… тебя. Сукин сын злорадствовал, когда я вернулся сюда и увидел. Прости, Лютик, мне не искупить вины до конца моих дней.              Лютик не спешил прощать. Чувства ведьмака лились на него, а у него в груди омертвело. Ноющая боль, пронизывающая каждую мышцу, кость или внутренность от макушки до пяток, напоминала о длившемся двое суток кошмаре. Прямо или косвенно, ведьмак отвечал за испытанные им страдания.              — Почему допплер сохранил твой облик? — продолжил допрос Лютик. Ему было важно сложить все кусочки мозаики — наверняка, тогда страх отступит ещё на шажок. — Серебро мешает обращению.              — Допплер сдох не от меча, — усмехнулся Геральт. Баюкать перестал, но пальцы ещё перебирали нечёсанные пряди. — Гад был силён и изворотлив. Я уронил на него шкаф. Дубовая гробина сломала злобной твари шею. Обычно допплеры безобидные, и я их отпускаю, но этот!.. Зря я его не добил в прошлый раз.              Никто не сожалел об этом больше Лютика. Он вспомнил грохот, от которого сердце едва не разорвалось. Только ему было безразлично, как сдох насильник. Главное, его больше нет. Мучения позади.              Бард повторил это себе несколько раз, чтобы запомнить, отложить в мозгу. Мысли об изнасиловании вызывали содрогание, подступала слепая паника, и надо было глубоко дышать и твердить себе о спокойствии. Вопросы, структурирование ответов по полочкам тоже здорово помогали держать себя в руках и забывать об убитом горле и разорванной промежности.              — Где труп?              — Закопал ночью. И сходил в деревню, купил лошадь с телегой. Пора ехать в город, к чародею. Твои раны всё ещё кровоточат, знахаркин отвар справился только с лихорадкой. Чародей поставит тебя на ноги, всё снова станет хорошо.              Лютик так не думал. Жаждал выздоровления, но даже не надеялся, что перенесёт два дня тряски по осенней распутице, на холоде, под дождём или ветром. Вдвоём с ведьмаком, один вид которого ввергает в неконтролируемый ужас. Он чувствовал себя разбитым, тело ломило, голова кружилась, а от выпитого снадобья снова морил сон. Сознание терялось. В полузабытьи объятия ведьмака подменялись тисками насильника. Они сдавливали, душили. Они причиняли боль, терзали. Забирали воздух.              — Оставь меня! — тряся головой, вскрикнул Лютик, взмахнул руками и тут же встрепенулся ото сна, вспомнил. Почувствовал мокрые дорожки на щеках и бешеный ритм сердца. Сглотнул, съёживаясь, принимая реальность. Неловко подался прочь. — Геральт, не надо… Положи. Глаза слипаются.              Голос еле сипел и был затравленным. И вскрик, конечно, был не громче цыплячьего писка.       — Тебе надо спать, — бережно укладывая головой на тюфяк, согласился Геральт. Поправил ноги, замотал плащом. Коснулся плеча, затем лба. — Спи, я буду собираться в дорогу. Надо дойти до деревни засветло, раздобыть еды. Не переживай, я всё сделаю. Ты поправишься, и мы выпьем лучшего пива за твоё здоровье. Я угощаю.              Ведьмак говорил бодро и, было похоже, улыбался, но бард ни за что на свете не открыл бы глаз, чтобы проверить предположение. Прикосновения и те заставляли вздрагивать и в страхе сжиматься. Всё тело после перемещений, хоть и аккуратных, пылало болью, живот сдавливали спазмы, а задница ощущала влагу. Моча это или кровь? Чутьё подсказывало, что и то, и другое вместе.              — Откуда у тебя деньги, Геральт? — борясь со слабостью и страхом, спросил Лютик.              — Пошурудил в доме допплера, — ответил ведьмак уже откуда-то от печки. — Он был запасливым сукиным сыном. Не волнуйся ни о чём — теперь у тебя есть я.              Именно из-за тебя и пришла беда, подумал Лютик.              — Где моя лютня? — спросил он то, что беспокоило давно, но он боялся узнать. До визита насильника инструмент лежал в изголовье, потом, изредка приходя в сознание, Лютик его не видел. Даже если он не сможет больше петь, не доживёт до чародея, хотел, чтобы лютня находилась с ним.              — Она здесь, на столе. С ней всё в порядке. Она цела. Ждёт твоего выздоровления. Сложишь балладу про храброго поэта, не поддавшегося монстру. Ты достоин славы.              Цела. Как хорошо. Камень упал с души. Последние фразы Геральта бард пропустил мимо сердца — они кололи обидой и отчаянием. Несомненно, ведьмак сейчас угождал в каждой мелочи, помнил, насколько инструмент дорог его владельцу, но и Лютик многое помнил… про пироги без начинки. В этом мире у него всегда существовал только один верный друг.              — Дай мне её. — Лютик наугад вытянул руку, а когда Геральт вложил в неё гриф, повернулся к стенке, прижал к себе родной инструмент и так заснул.              Но что было сном, а что явью? Его схватили, развернули, обнажили, поволокли. Крюковатые пальцы чудовища сомкнулись на лодыжках, дёрнули, разводя ноги, подбираясь к дырке. Нет! Не надо! Только не насилие! Не член! У него и так живого места нет, кишки изодраны в клочья! Нет! Нет!              — Нет! Не надо! Пусти!              Лютик забрыкался, долбя пятками, пытаясь вырваться, елозя спиной по тряпкам. Попадал по мягкому, упругому. Затылок упёрся в брёвна. В бок давило что-то твёрдое. Боль простреливала от промежности весь организм. Он не замечал, что тисков уже нет, отбивался, молотя конечностями, что есть духу.              — Не трогай! Пусти!              — Лютик, проснись! Лютик, это я, Геральт! Ты в безопасности! Тебе ничто не угрожает! Я просто тебя одеваю в дорогу!              Что? Геральт? Одевает? Сон?              Лютик распахнул глаза и…              Лицом к лицу… Желтоглазая морда.              Он закричал. Сипло, глухо, но во всю мощь искалеченных лёгких. Закрылся руками, придвинул колени, ещё больше пугаясь от того, что они чем-то опутаны.              Седые патлы. Чёрные вертикали зрачков. Безжалостный монстр, «берущий своё».              — Нет! Пожалуйста, я не хочу!              — Лютик! Лютик! Милый мой! Блять! Зараза! Я закрыл глаза! Я ушёл!              Тёплые ладони скользнули по голой спине и упорхнули. Прикосновений не стало. Но Лютик продолжал сидеть, засунув голову между коленей и загородив себя руками. Его била крупная дрожь, вдохи и выдохи сопровождались судорожными хрипами, сердце металось, как полоумный маятник. Это не сон. Не сон. Кошмар никогда не закончится. Страх навсегда с ним. Жёлтые беспощадные глаза убийцы.              — Лютик, пожалуйста! Успокойся! Пожалуйста! Я не нарочно! Лютик, мне надо тебя одеть… Надо ехать в город. Время уходит, Лютик, воспаление распространится. Я не могу тебя потерять. Позволь мне подойти и одеть…              Отчаянные мольбы доходили до сознания. Лютик впитывал голос, понимал смысл, но зубы стучали и страх бился в висках. Понадобилось много усилий, чтобы уговорить себя, втолковать, что жёлтые глаза принадлежали двойнику. Боролись паника и здравый смысл. Необходимость ехать, ради выживания, победила.              Бард поднял голову, кивнул. На мгновенье увидел широкие полотняные штаны, рубаху и тёплую кофту, в беспорядке валяющиеся в изножье. Чьи они, он не хотел знать. Просто хотел поскорее прикрыть наготу.              — Я отвернулся, Геральт. Можешь одевать. Только осторожнее: всё болит.              — Я осторожно, — пообещал ведьмак. Приблизился, склонился над кроватью, не садясь. Просунул в штанину правую ногу, затем левую подтянул к коленям, бёдрам. Лютик старался помогать — выпрямлял, сгибал, приподнимался. Смотрел в стену или мигом закрывал глаза, если чувствовал, что лица слишком близко. Стискивал зубы и проговаривал про себя рифмованные строки старых поэм. Прикосновения и движения жгли, от них пробирала дрожь и… паника, паника, паника.              Особенно когда руки Геральта коснулись ягодиц и случайно дотронулись до гениталий. Лютик опять сжался, тяжело задышал и ему стоило огромных моральных усилий заставить себя разжаться и дать надеть на себя рубаху и кофту. Боль вырубала, перед глазами плыло, мелькали мушки, одолевала слабость. Геральт ещё напоил его отваром и укутал в плащ. В хижине сгущались сумерки, однако и в них Лютик разглядел свежие пятна крови на сукне и подстеленных тряпицах. Запах тоже был кровяным.              — Я умираю, Геральт? Я чувствую, как из меня уходит жизнь. Только не выкидывай меня в овраг — похорони.              — Зараза, заткнись… — взмолился Геральт. — Я довезу. Ты будешь жить. Потому что я тебя…              Он подхватил на руки — под колени и спину, понёс, но, сделав несколько шагов, остановился и стремительно припал к губам. Лютик едва успел закрыть глаза, но прежде увидел, что и у ведьмака они закрыты. Поцелуй на пороге хижины. На пороге неизвестности или даже смерти — чародей далеко.