Чудовище внутри

      Шершавые твёрдые губы Геральта толкнулись, смяли, захватили нижнюю губу. Нос вжался в щёку, руки придавливали к кожаной куртке, острым заклёпкам.              Слишком тесно. Слишком близко, жарко и больно. Слишком темно.              Воздуха перестало хватать. Объятия или ловушка? Тугой капкан из обёрнутого плаща, узкий мешок, опасность, опасность, опасность.              Лютик замолотил руками и ногами, пытаясь продрать сковывающее сукно, распеленаться, вдохнуть. Отпихнуть ведьмака. Паника накатывала. Плотный кокон не поддавался. Геральт не отпускал, будто не чуя сопротивления. Силы уходили. Оставалось мычать, трясти головой… думать, что трясёшь… Задыхаться.              Лютик распахнул глаза…              — Лютик, прости, я… — запоздало отстранился Геральт и… начав поднимать веки, быстро их захлопнул. Кромка жёлтой радужки всё же показалась. На бессчётно малое мгновение, но и от малости этой барда бросило в дрожь. Забыв про удушье, он содрогнулся всем телом, сжался, уткнул лицо в ведьмачью куртку и до боли зажмурился. Мог бы заслониться руками, всем, что попадётся, — заслонился бы. Не закричал — справился с собой, хоть ужас выбивал из лёгких последний воздух. Страх и паника впивались в загривок тонкими, острыми, как шипы терновника, когтями. Лютик боролся с ними, повторяя, как заведённый, что допплер мёртв. Стук зубов вторил ему.              — Прости, я не нарочно! — отворачивая голову, воскликнул Геральт. Он был испуган не меньше, сокрушён и вроде бы даже зол на себя. — Глаза… сами собой. Я буду внимательнее!              — Пойдём, Геральт, — превозмогая оторопь, попросил Лютик. — Поспешим. И… не делай так больше.              Ведьмак помедлил мгновенье, перехватил ношу удобнее и осторожно вынес через перекошенную низкую дверь. Лютик смотрел вниз. Грязные растрескавшиеся половицы сменила бурая жухлая и местами раскисшая трава. Дождя не было, солнце давало некое подобие тепла, и после кислой, пропитанной миазмами крови и мочи затхлости хижины запахи сырого осеннего леса благоухали свежестью. От прилива кислорода закружилась голова.              При такой погоде выдержать два дня в дороге возможно. За лечение простуды чародей, вероятно, и орена не возьмёт, посчитает слишком мелким в сравнении с разорванными кишками и лихорадкой.              Земля под сапогами ведьмака хлюпала, в напоённой влагой почве оставались глубокие следы. Узкая тропинка от порога к деревьям расширялась и разветвлялась. По ней, с северной стороны, на свою голову Лютик и забрёл в избушку. Там же, мордой на юг, стояла гнедая лошадь, стригла ушами и топталась. Телега, сколоченная из посеревших досок, выглядела будто вот-вот развалится. Спереди из-под потёртого клока гобелена высовывались тощие тюки и походные сумки.              — Вот сюда, Лютик… Устраивайся.              Геральт приподнял его и переложил с рук на подстеленные на дно телеги толстым слоем тряпки. Под спину и голову подпихнул плотно смотанную овчину. Видимо, выгреб всё барахло из шкафа в хижине, а может, притащил из дома допплера. Лютик не хотел об этом думать, бока не отобьются об доски, а остальное можно перетерпеть.              Места было мало, как раз на его щуплую фигуру. Дырявые борта подпирали со всех сторон. Повозка походила на гроб, только крышкой накрой…              — Я не смотрю, Лютик… Удобно?              — Да, — ответил бард, кашлянул. Геральт поправлял плащ одной рукой. Ловко расправлял складки, подтыкал сукно под бёдра, снижая холоду шансы проникнуть к телу. Вторую руку он поднял к лицу, наверное, прикрывал глаза — так высоко Лютик не смотрел, видел лишь согнутый локоть. Был ли благодарен за заботу? Лютик не брался ответить. Мышцы снова ныли, кости налились двимеритом и зудели так, что суставы выкручивало. Вряд ли он сейчас вообще представлял, что такое благодарность. Да и за что? Он мог бы сейчас находиться далеко от этого леса, петь на пиру у какого-нибудь барона, набивать желудок мясом и вином, ну и, конечно, пользоваться благосклонностью баронской дочки, а то и жены.              Геральт направился в хижину и вернулся с лютней, положил под правый бок.              — Едем. Темнеет.              Он запрыгнул на сутулый передок и тронул лошадь. Та фыркнула и тяжело потащила телегу по размокшей земле. Зашуршала трава по колёсам. Затрясло. Лютик смотрел на мрачные, теряющие жёлто-бурую листву деревья, на удаляющуюся хижину. Низкое заброшенное строение из почерневших брёвен с поросшей мхом крышей, укрытое ветками вязов и дубов всего несколько дней назад показалось гостеприимным к припозднившемуся продрогшему путнику, предоставило скромный ночлег, в пыли и на твёрдой кровати, но без ветра и стылой росы.              Глядя на исчезающую за кустарником развалившуюся печную трубу, Лютик жалел, что не выжал из ног все силы, чтобы добраться до деревни, или не лёг спать в корнях какого-нибудь вывороченного буреломом пня. Не одному ему в тёмный вечер приглянулась сухая избушка. Случайно очутившемуся на этой же дороге ведьмаку.              Однажды они так же случайно столкнулись на берегу тихой реки. Та история тоже едва не закончилась плачевно. Геральт так же спасал, заботился, в своей, конечно, грубой манере, а в итоге снюхался с ведьмой и в следующий раз прогнал его.              Стало быть, надо избегать случайных встреч с Белым Волком — они словно активируют проклятие.              Геральт не говорил о поцелуе. Молчал, иногда понукая лошадь. Лютик тоже не испытывал желания открывать рот. И дело было не только в саднившем занозами горле, нет. Ему нечего было сказать некогда другу. Вернее, тому, кого он мечтал называть другом, любимым мужчиной, для которого слагал самые красивые романтичные песни. Болтливость ушла вместе со здоровьем и радостью жизни. Ведьмак мог радоваться — наконец-то нашёл благословенную тишину и покой.              Небо налилось свинцовой серостью. Под деревьями сгущался сумрак. С веток капала холодная влага, пропитывала плащ. Когда лес поредел и перешёл в самосев, налетел промозглый ветер, пробрался под сукно, и никакие ухищрения ведьмака с подтыканием ткани под тело не защищали от его колючих прикосновений. Ослабленное болью тело крупно дрожало, Лютик даже не пытался удержать стучащие друг о друга зубы.              Наконец дорога вывернула к полям и заструилась вдоль них. Геральт припустил лошадь, телегу затрясло на камнях и кочках. Каждый ухаб приносил боль и ничего кроме боли. Разве что уныние. Лютик хотел попросить ехать медленнее, но знал, что ведьмак на такую меру не пойдёт. Небо темнело, словно в низкий полог облаков кто-то подмешивал чернил. И это было лишь начало пути. Оставалось напевать в голове отрывки баллад, вспоминать недописанное, сочинять, подбирать слова — любимое занятие ненадолго отвлекало от слабости, тошноты и жгущей промежности.              Пение цикад и клёкот ночных птиц разбавил лай собак.              — Деревня, — обронил хрипло Геральт, прокашлялся. — Там есть трактир. Заедем — нам нужна еда. Тебе нужен бульон, он придаст сил.              Лютик не ответил. Питавшийся всего несколькими ложками отвара желудок к этому времени даже урчать перестал, просто налился тянущей болью. Голод притуплялся страхом неизвестности.              — Я не хочу в деревню, Геральт, — проговорил Лютик. — Не хочу, чтобы меня видели таким. Меня здесь знают. Я собирался здесь петь, меня приглашали. Не хочу, чтобы узнали, что приключилось со мной.              Это ужасно стыдно, когда тебя, мужчину, любимца женщин, превратили в кусок воспалённого мяса и заставили мочиться под себя.              — У нас нет другого выхода, — отозвался Геральт, — и другой дороги нет. Следующее селение только к утру. Тебе нужна еда. Я быстро управлюсь с покупкой.              Лютик смирился. Поворочался, кутаясь в плащ до самого носа. Слушал, как приближается лай. Скоро копыта зацокали по мощёной улице, и повозка поехала ровнее. С обеих сторон громоздились хаты, у околицы — тесные лачуги с соломенными крышами, дальше — дома повыше, крытые черепицей и украшенные коваными узорами. В окнах колыхались оранжевые огни. Баба звала какую-то Амишу, громко бранились мужики. Дворовые собаки подбегали к дороге и облаивали лошадь и чужаков. Кошки, до этого спокойно сидевшие на лавках и заборах, мгновенно вскакивали, изгибали спины и шипели.              Значит, ведьмак настоящий — кошки не умеют лгать. Лютик был благодарен им за странную нелюбовь к истребителям чудовищ, ему было необходимо стороннее подтверждение, что опасности нет и он не в лапах очередного монстра.              Редкие прохожие — мужики и бабы, неугомонные дети — таращились на путников. От ведьмака, конечно, сидевшего с непроницаемой страшной мордой, быстро отводили глаза, с любопытством пяля их на содержимое телеги. Кряхтели и гыкали, чесали репы. Лютик накрылся с головой, съёжился, надеясь немного согреться.              Они свернули ещё три раза, и телега остановилась. Лошадь, переминаясь, фыркала. Геральт спрыгнул на землю, коснулся ладонью макушки Лютика.              — Я быстро. Если что — кричи.              Шаги стали отдаляться, и Лютик осмелился высунуться и посмотреть ему вслед. Ведьмак действительно торопился, широко переставляя ноги. Чёрная кожа куртки поблёскивала от влаги, заклёпки вспыхивали огнями, отражая свет факелов, развешанных по двору трактира. Спину пересекал меч, эфес возвышался над правым плечом, распущенные седые волосы колыхались. Когда-то — тысячу лет назад — исходившая от знаменитого белоголового убийцы чудовищ мощь рождала приятную дрожь в коленях, собиравшуюся сладостью в паху и томлением в сердце.              Сейчас ощущений не было. Три года назад в горах что-то надломилось. Не стёрло подчистую, но оставило незаживающую рану.              Геральт скрылся с глаз, и Лютик вдруг почувствовал себя беззащитным. Испугался, что снова попадёт в лапы монстров. Что вся деревня населена допплерами, и сейчас они кружат возле него, топчутся в темноте, примериваются и немедленно воспользуются тем, что вооружённый охранник ушёл. Умыкнут, спрячут, а ведьмаку подсунут одного из своих собратьев в образе барда, чтобы не искал и ехал дальше. А его будут насиловать день за днём, пока не превратят в бесформенный комок вонючей кровоточащей плоти. Спустившаяся с небес темнота, усиливающаяся чадящим рыжим огнём факелов и костров, скроет их преступления.              Он засунул голову под плащ, втянул шею в плечи, поджимая под себя ноги, и задрожал. Паника подбивала бежать, прятаться, да тело уже было куском смрадной кровившей и ноющей плоти. Выбраться из телеги, чтобы сдохнуть в сточной канаве? Со всех сторон слышались шаги — шаркающие, в припрыжку, вразвалку, семенящие. Враги подбирались.              Камешки заскрипели совсем близко, у повозки. Зафыркала лошадь, толкая телегу. Ему конец!              — Лютик, — позвал мягко знакомый голос, и рука тронула поднятое в защитном жесте плечо, — ты спишь?              — Нет, — кашлянул бард, расслабляясь. Высунул нос из тряпки, но, вспомнив, отвернулся, лишь задев взглядом рукав с серебряными элементами. — Прятался от холода и… людей.              Сверху легла телогрейка на козлином меху. Тяжёлая, пощипанная, но основательная, закрыла от шеи до колен.              — Вот, так будет теплее, — сказал ведьмак. — И ещё куриный бульон. Он горячий, согреет.              Геральт поднёс глиняную кружку ко рту Лютика. Губы сразу окатило горячей волной шедшего от варева пара, носа достиг жирный запах. Желудок болезненно заурчал и едва не вывернулся наизнанку, однако тут же скрутился другим узлом — от желания есть. Не аппетита — его не было и ещё долго не будет, — но от животной потребности подкрепиться, пополнить запасы энергии истощённого организма.              Лютик не поднимал глаз. Смотрел на кружку, на руку, отблески нарукавных заклёпок. Не разжимал губ.              — Пей, — попросил Геральт. — Я пробовал, не обожжёшься. Жидко и наваристо — то, что сейчас нужно.              — Геральт, я… — Взгляд по инерции заскользил вверх, чтобы поймать лицо собеседника, но Лютик быстро опомнился и опустил его. Продолжил, преодолевая першение в горле и, ещё хуже, стыд: — Я не буду. Боюсь.              — Чего? — удивился ведьмак. — Говорю же, остыл. И вкус нормальный, не помои, как отвар. Надо восполнить силы, ты третьи сутки с пустым брюхом. — Раздражение сквозило совсем близко за терпеливой мягкостью.              Лютик подумал о том, что случится, когда ведьмак вспылит, но упрямо помотал головой.              — Я боюсь есть. После еды… Ты сам понимаешь, что происходит с пищей, куда она девается. А у меня там… Не смогу… ну, в кусты.              Глаза опять рефлекторно стремились поймать взгляд ведьмака, чтобы убедиться в понимании им проблемы, но Лютик удерживал их на кружке, помня, что для его душевного равновесия нет ничего опаснее вертикальных, расширенных в темноте зрачков. Постоянно одёргивать себя было сложно. Раньше он бы… Нет, «раньше» уже не существовало.              Геральт издал своё «хм», в этот раз прозвучавшее снисходительно.              — Бульон не навредит, — изрёк он, будто объяснял неразумному ребёнку. — Принесёт больше пользы, чем ущерба. Я буду рядом, я помогу. Пей, нам пора отправляться дальше.              Куриный запах пленял, и Лютик сделал десяток маленьких глотков из наклонённой к губам кружки. Плотная солоноватая жидкость всё же обожгла исцарапанные слизистые рта и глотки и теплом разлилась в животе. Желудок попытался исторгнуть её крупными спазмами, лишь потом смирился и принял, оповещая об этом урчанием и резью. Потом Лютик замотал головой, но выпил немного отвара из фляжки. Ведьмак похвалил его, и они тронулись в путь. Сельчане глядели с любопытством, мальчишки улюлюкали, мужики сплёвывали, псы облаивали. Старуха спросила, кто этот покойник и куда его везут, ведь погост в другой стороне. Геральт молчал.              За околицей сгустилась чернота, в редких прорехах облаков мигали тусклые звёзды. Лютик бездумно смотрел на отдаляющиеся огни деревни. То ли от тёплого бульона, то ли от снотворного действия отвара, а может, от ночи и неимоверной усталости его потянуло в сон. Лошадь бежала резво, дорога была ровной, и колыханье повозки, без скачков на камнях, убаюкивало. С болью Лютик уже сжился, отключался от неё. Когда мимо зарябили частоколы тёмных посадок и держать веки открытыми стало невмоготу, он сомкнул их и сразу заснул.              За ним снова гнались. Догоняли, били и терзали. Лютик не видел, кто. Преследователь находился сзади, заходил с боков, пинал в зад. Возможно, агрессоров было несколько, и они наваливались всем скопом. Хватало сил бежать, но кругом была пелена, заволочённое дымом пространство без земли, неба и горизонта. Ноги спотыкались о невидимые коряги, и монстры, а может быть, только один, сгруживались над повалившимся телом, сдирали штаны, прикасались грязными лапами, трогали, пропихивали крючковатые пальцы внутрь.              Противно. Больно. Противно. Больно. Уйдите!              — Лютик, проснись!              Что, сон?              Лютик открыл глаза с одновременным движением плеча, отталкивающего тормошащую руку. Над ним было бледно-голубое небо с тучами по краю и розовая рябь с востока. Утро. Геральта в поле зрения не было, он сидел на передке и тянулся оттуда. Телегу швыряло на кочках — дорога, которая шла по лесной опушке, использовалась, разве что, для прогона стад коров или волов, а не передвижения купеческих караванов. Оголившиеся деревья пролетали быстро, с оставшихся листьев капала влага. Встающее из-за верхушек солнце вряд ли даст достаточно тепла, чтобы согреться после ночи.              — Лютик, — опять потормошил ведьмак.              Сон. Погоня и удары — ночной бред, следствие тряски. Новой боли не будет.              — Я слышу.              — Ты стонал. Кошмары?              — Да.              — Я с тобой. Мы на четверть сотни вёрст ближе к городу. Завтра к утру будем там. Надо только поменять лошадь. Почти выдохлась Плотва. Доедем до посёлка, сторгую другую взамен этой.              Бард не улыбнулся. Раньше бы скаламбурил что-нибудь насчёт очередной Плотвы, отпустил искромётную шутку, которую сейчас ведьмак наверняка ждал.              Опять это «раньше»!              Он подумал о Геральте, жертвующем собой ради него. Каким бы тот ни был выносливым мутантом, одинаково мёрз и уставал. Однако сейчас свои трудности перевешивали чашу приоритетов. Тупая непроходящая боль, затёкшие мышцы, озноб то ли от холода, то ли в предвестье повышающейся температуры и самое неотложное…              — Геральт.              — Что?              — Давай остановимся? Мне надо в кусты.              Геральт чертыхнулся, переводя восклицание в торопливое «тпру». Как только лошадь встала, соскочил на землю.              — По большой нужде? — обеспокоился он, памятуя вчерашний разговор.              — Пока по малой. Поскорее, Геральт. Не получается терпеть. Не хочу в штаны.              К счастью, ведьмак не стал терять время на вопросы. Конечно, он помнил, что во время горячки мочеиспускание происходило самопроизвольно. Ему не раз приходилось менять мокрые тряпки, мыть тело и кровать. Поэтому быстро оказался рядом, скинул телогрейку, просунул руки под спину и колени и перенёс через борт телеги.              — Только не смотри на меня, — предупредил он.              — Не смотрю, — сказал Лютик, хотя выполнять свой же запрет было сложно из-за близости чужого лица и стремительности действий. Но он старался: пялился вниз, почти сомкнул веки. Паника страшила, в этом состоянии терялся контроль, а от охватывавшей тревоги легко было умереть. Лютик не хотел впадать в панику, а жёлтые глаза не оставят шансов её избежать. Это выше него.              Геральт сбросил с телеги кусок мешковины и, выпростав из плаща, поставил на неё. Ноги впервые коснулись тверди, подкосились. Ведьмак удержал, да и Лютик сам ухватился за его плечи слабой рукой. Голова кружилась, перед глазами мелькали мушки, зад полыхал.              — Я держу, — сказал Геральт. — Справишься сам?              — Пробую. — Лютик уже тянул вниз доставшиеся от неизвестного владельца штаны. Пальцы дрожали и не слушались, соскакивали, пояс оказался туг, не поддавался. Мочевой пузырь трещал по швам, выпуская первые капли. Было не до стыда, но было стыдно.              — Зараза! — не выдержал Геральт и принялся помогать. Лютик вздрогнул — от громкого ругательства над ухом или от того, что ловкая рука вмиг сдёрнула штаны и взяла член, направляя. Пальцы, которые часто являлись в кошмарах, крепко обвили орган, и Лютик едва не сошёл с ума от ужаса. Всё естество воспротивилось прикосновениям, сжалось, отталкивая насильника, из горла вырвался вопль.              — Не надо!              Но как бы он не вырывался, Геральт прочно держал и его, и член. Струя лилась и разбрызгивалась во все стороны.              — Что с тобой, Лютик? Угомонись! Замочишь нас! Мне неудобно!              — Не трогай! Убери руки! Не надо! Отпусти!              — Мать твою!..              Струя иссякла, Геральт махом подтянул штаны, обвил плащом и закинул обратно в телегу. Лютик свернулся калачиком, упираясь макушкой и коленями в борта. Дрожал и всхлипывал. Ощущения мерзких прикосновений к осквернённым насильником гениталиям исчезали, но страх гнездился в мозгу и клевал. Как долго это безумие будет с ним? Зачем жить?              Геральт укрыл телогрейкой, провёл ладонью по выставленной к нему спине, заставив снова вздрогнуть.              — Прости.              Больше он ничего не сказал, влез на козлы и стегнул вожжами. Лютик молчал. При желании не смог бы выдавить из себя ни слова, а говорить совсем не хотелось. Перенесённое насилие сделало из него молчуна.              Они ехали долго. Солнце взошло и давало немного тепла, высушило плащ. Они проехали две деревни, в первой Геральт выменял уставшую гнедую на пегого жеребца с просвечивающимися рёбрами, но он проворно тащил повозку. Просёлки переходили в тракты и тропы, расширялись и сужались, петляли меж сжатых полей, ныряли в оголённые леса. Встретились несколько развилок со столбами и досками объявлений. Геральт не задерживался в поисках работы, правил вперёд. Несколько раз поил отваром, и Лютик забывался сном.              Проснулся на закате, почуяв, что телега стоит. Геральта не было. Он зашёл в корчму, вплотную к сеням которой притулилась повозка. Жеребец щипал жухлую траву. Возле частокола вокруг костра сидели похожие на бандитов кметы, рубились в карты, пили из бутылок и сквернословили. Рядом с ними вились две собаки и пяток кур.              Лютик сел, надеясь разглядеть Геральта через окно. Но внутри была ещё одна стена, а в стекле отразилось лицо. Поначалу бард не узнал себя, а потом отказался верить, что это он. Распухший нос, заплывшие глаза с фиолетовыми кругами под ними, скулы в ссадинах, запёкшиеся корочками губы, надбровные дуги, как у макаки из зверинца князя Драгомысла. Он, кого в красоте сравнивали с эльфом, не может быть таким увечным.              — Лютик, — окликнул вернувшийся ведьмак. Лютик едва не повернулся, но и от беловолосого отражения в стекле пробрала дрожь, он пригнул голову. Градом обрушились уныние и смертельная тоска. Замеченный лишь мимолётно взгляд Геральта, исполненный жалости, резанул острее боли, что вгрызалась в каждую клетку измученного тела. Геральт ведь видел его, знал, как плачевно он выглядит, но не сбежал от уродца.              Лютик чувствовал, что его лицо больше в размерах, но не думал, что всё настолько печально. Слёзы подкатили к глазам и горлу. С трудом удалось загнать их обратно.              Геральт принёс бульон, напоил последними глотками отвара. Действовал терпеливо и нежно. Зеваки глазели на них. Затем трактирщик забрал пегого жеребца и за доплату в пять серебряных монет дал коренастого свежего мерина рыжей масти. Двинулись в путь. Лютик смотрел на звёзды, которыми сегодня было усыпано темнеющее небо. Они мигали и рябили. Только бы не оказались отражением на поверхности пруда. Только бы снова не свалила горячка.              — Геральт, — тихо позвал Лютик, чтобы удерживать нить реальности, — ты спал?              — Потом отосплюсь, — ответил со своего места ведьмак. Слова скрадывали звуки природы и ветер.              — Ты устанешь. Тебе надо отдохнуть.              — У меня не получается спать, когда я волнуюсь, если ты помнишь.              Лютику послышалась горькая усмешка. Он помнил. Бессонницу, реку, ловлю джинна, удушье, Йеннифер. Всегда помнил, и это не были приятные воспоминания.              — Когда всё изменилось? Как ты понял, что… я не бесполезный попутчик?              — Прости меня, Лютик, — выдохнул ведьмак. — Я был слеп. Много ошибок наворотил. Не видел дальше своего носа, не разглядел сразу, что… люблю тебя.              — Когда ты это понял?              — Когда ты ушёл… Зараза! Когда я прогнал тебя, чёрт меня дери! Ты ушёл, ушла Йеннифер, в моей груди возникла дыра…              — А если из-за Йеннифер?              — Нет! — запсиховал ведьмак, заёрзал, качая телегу. — Я так же подумал, но о её потере не сожалел. Сожалел о тебе. О твоём неугомонном характере, о твоей дурацкой болтовне, о раздражающем пении и лютне. О наших разговорах, о посиделках в пути.              — Не было посиделок, Геральт, не было разговоров. Ты меня слушать не хотел, унижал.              — Теперь получаю по заслугам. Ты лучшее, что со мной случалось. Я люблю тебя. Вот, не боюсь в этом признаться. Хочу, чтобы ты знал.              Слова уносил ветер. Но Лютик слышал и верил. Допплер, чудовище, изувечившее его ради мести, не давал сомневаться. Геральт любил. Правда, его любовь не являлась целебной силой.              — Геральт, у меня жар. Отвар, похоже, выдохся, не помогает. Меня мутит. Я умираю.              — Блять! Лютик, не сдавайся! Говори со мной! Лютик! Лютик! Лют…!              Крик Геральта доходил словно сквозь железную трубу. Тело жгло болью, крутило суставы, во внутренности накидали углей. Лютик ничего не мог с этим поделать, язык онемел, легкие не забирали воздух. Сознание летало над головой, потом свернулось в спираль и схлопнулось.              Он очнулся от повышенных тонов и шума голосов на фоне. Тяжесть придавливала веки к глазам и всё тело к чему-то твёрдому. Голова была с тыкву, руки-ноги — из тряпок, а в промежности — сыро. Реальность походила на белизну, но ею не была, хотя выбраться из масляного плена не представлялось возможным. Колода. Мертвяк.              — Я найду способ привести в чувство вашего чародея! Пропустите!              — Талдычат же тебе, осёл, Береяц в запое вторую неделю! Лыка не вяжет! Иди отседова!              — У меня больной в телеге! Умирает! Я заставлю хренова Береяца протрезветь!              — Вот шпана! Стражу зовите! Эй, Макула, кличь стражу-то!              Ведьмак зарычал. Послышалось быстрое топтанье, потом звуки ударов, лязг мечей, хрипы и охи, шелест падающих мягких кулей, женский, разрывающий перепонки визг. Руки подхватили и понесли.              — Расступитесь! — орал ведьмак. — Дорогу! Где чародей? Показывайте! Времени нет! Человек умирает!              Шаги по каменным плитам, бег, суматоха. Лютик слышал, но лежал на руках тряпичной куклой с запрокинутой назад головой. Ведьмак добился своего, привёз к чародею, но если тот пьян до бессознанки…              Заскрипели петли распахиваемых дверей, в нос ударил запах испражнений и рвоты, в уши — раскатистый храп и трель выпускаемых газов.              — Убедился, ублюдок? Пьян Береяц, нильфы из пращей по стенам будут стрелять — не разбудют.              — Сука!              Времени нет — человек умирает. Прощайте.