Чудовище внутри

      Его опять затрясло на руках — ведьмак то ли бежал, то ли метался, потом скинул его на какую-то поверхность. Лютик не мог определить мягкая она, твёрдая, ровная или ещё какая — все органы чувств, кроме слуха, отказали, да и тот теплился еле-еле, донося звуки через глухую пелену. Будто голову покрывал добротный козлиный тулуп, сложенный в три слоя, а уши при этом забиты тиной.              — Держись, Лютик! — Торопливая просьба вспыхнула совсем близко, вне глубины или высоты, взорвалась, как огненный чародейский снаряд и стремительно исчезла. Лютик не вздрогнул: кажется, ему уже нечем было вздрагивать. Огонь надвигался на него. Зачем ведьмак положил его в печь? Разве он прокажённый, чтобы его сжигать? Разве бушует чума?              Всё равно не помешать. Всё равно он труп.              — Береяц, зараза! Я убью тебя, как собаку! Пей, зараза! Глотай!              — Что ты заливаешь ему в глотку, паршивец? Извести хочешь?              — Прочь отседа, выродок! Макула, ужой-то стражники?.. Хватай его, хватай, проходимца!              — Хлебай, дьявол тебя задери! До капли хлебай, сучий потрох! Расступитесь!              — Бгрр… Апчхи!              Пекло поглотило Лютика. Он ушёл без сожаления. С мыслью о своей молодости в угасающем мозгу, о своих стихах, о том, что подарил этому недостойному миру прекрасную часть себя, обессмертил имя в поэзии.              И снова первым вернулся слух. Не далёкие звуки сквозь облака, а нормальный чёткий разборчивый слух. Диалог вели совсем рядом — прямо над ним. Одним из говорящих был Геральт, вторым — некто с толстым неповоротливым языком и высокомерными манерами. Береяц.              — Мастер ведьмак, я просил бы не угрожать мне, если не хочешь познакомиться поближе с городской тюрьмой. Местный палач не слишком вежлив.              — Я не угрожаю, а прошу, — выговорил Геральт, и просительности в его голосе не было ни на грош. Так он цедил по слову, когда собирался выхватить меч. — Бард должен жить. Я поклялся ему и выполню обещание, даже распоров твоё брюхо.              — Тогда ты точно ничего не добьёшься, паршивец. Закуют тебя в колодки, а певун отправится к праотцам.              Лютик удивился, что они говорят о будущем. Он совершенно точно помнил, что умер. Поэтому сейчас так легко и безмятежно. Нет боли, нет страха.              Ещё не знают, что стоят над бездыханным телом?              Послышались шаги вразвалочку, а за ними торопливый топот тяжёлых сапог, и бег уже вместе.              — Стоять, паскуда! — прорычал ведьмак, что-то в отдалении загремело, потом ещё. — Я два дня его вёз сюда не за смертью! Лечи, собака!              — Стража! Стража! Убивают!              Хлопнула впечатанная в коробку дверь, заглушила ругань и возню. Лютик потерял к ним интерес — суета живых его отныне не касалась. Однако занимало, что позволяет ему быть свидетелем разборок ведьмака и чародея. Неужели его душа не вознеслась к холодным небесам, и, застряв на полпути, навсегда обречена скитаться в мире людей?              Догадка напугала. Липкий страх потёк по загривку. За ним откроют охоту! Рыцари, маги, ведьмаки. Ведьмаки с жёлтыми глазами. Желтоглазые убийцы. Чудовища, причиняющие боль!              Лютик рванул вверх, сел, резко, открывая глаза, оглянулся. Ожидая увидеть своё распростёртое посиневшее и окоченевшее тело. Но его тело рванулось вместе с ним. И в тот же миг его снизу доверху пронзила острая, как молния, боль. Родилась в промежности и, простреливая нутро, ударила в голову, чтобы тут же заполнить собою всё. Тот самый сжигающий в пепел огонь.              Лютик закричал, замычал, упал на бок, свернувшись в клубок, пытаясь спрятаться от боли, которая снова была с ним. Выкручивая суставы, выгибала позвоночник, заставляла елозить и скрести ногами, воя сквозь зубы. Это невыносимо! Лучше бы умер!              — Лютик! — резанул по ушам испуганный вопль, и ведьмак подбежал, обхватил поперёк груди, захватывая и плечи, стиснул, сдавил, мешая извиваться и ломать кости. Но прежде что-то грузно кувыркнулось и, грохнувшись, сотрясло кровать, что-то зазвенело, что-то рассыпалось и покатилось по полу. — Не смотри на меня! Не смотри! Сейчас всё пройдёт! Зараза!              Челюсти сжимались — казалось, зубы сейчас раздробятся. Спина выворачивалась наизнанку, и тело столбенело. А Геральт держал и успокаивал, перемежая грубой всполошённой бранью. Сейчас до Лютика его слова не доходили, усилия уходили, чтобы не сломаться пополам в хребте и не раскрошить клыки. Наконец, его вытянуло в струну и отпустило.              Боль осталась и изнеможение, вялая дрожь, стук зубов, струйки пота на висках, но больше не корёжило. Словно рукой сняло. Лютик обмяк в объятиях и тяжело всхлипывал, глотая шершавым горлом слёзы и сопли. Голова упала на грудь, взгляд прирос к разметавшейся чёрной ткани плаща. Оказывается, он всё ещё был одет и укутан.              — Всё хорошо, Лютик, всё хорошо, — погладил по волосам Геральт. — Сейчас всё пройдёт. Мерзавец вместо исцеляющего заклинания наложил парализующее. Шарлатан! Пройдоха!              — Я попутал — они похожи! — откуда-то снизу, из-за спины запричитал Береяц. Получается, это он, как куль дерьма, прокатился по полу и барахтался там, собирая рассыпанную утварь. Кряхтел и скулил, забыв про барскую ретивость. Там, за дверями, ведьмачий сапог сбил с него спесь.              Вдруг Лютик представил… Сначала да, благородного Белого Волка, восстанавливающего справедливость. Потом настоящую картину — ночь, хижину, удары сапога под рёбра.              Так ведьмак сбивает спесь.              Лютик сжался, завозился, желая скорее избавиться от объятий, убраться от горячей груди, на которую опирался. Помнил, что в лесу был допплер и Геральт ни при чём, но тело этого не понимало. Под кожей комками собрался страх, и теснота обнимающих рук стала до истерики неприятной.              Занятый руганью Геральт не заметил его неспокойства.              — Радуйся, что я поздно узнал. Вспорол бы тебя, как крысу. Позор чародейского рода. Тьфу!              — Но помогло? А, ведьмак? Не окочурился твой певун? Может, я новое заклинание изобрёл, двойного действия? Попробуем ещё?              — Закрой рот, твою мать!              Лютик не выдержал. Вжимая голову в плечи, толкнулся локтями, раздвигая объятия.              — Геральт… Геральт, пожалуйста… Отпусти. Положи.              — Лютик! — опомнился ведьмак, опустил головой на мягкое. — Тебе лучше? Ты жив?              — Кишки горят, — не стал храбриться бард, да и не смог бы. Ему шевелить языком удавалось с трудом, а уж придумка ложных утешений выпила бы последние силы. Физическая боль смешалась с психической нестабильностью. Воли хватало удерживать единственную, самую важную мысль — не смотреть в лицо ведьмаку, остальное он пустил по течению. Столько раз умирал, что уже не страшно. — Слабею. Без помощи чародея не протяну.              — Вижу, — буркнул Геральт. Он стоял рядом, крутился от него к Береяцу, тенью передвигающемуся на другом конце комнаты. — Что делать, Лютик? Этому проходимцу я не доверяю. У него мозги разжижились от сивухи. Он способен только клопов из купеческих матрасов гонять. Местных вокруг пальца обводит…              — Клевета! — оскорбился Береяц. — Я служил при дворе князя Радовида!              — Только тебя турнули оттуда.              — Геральт, — прервал Лютик. — Моё время уходит. — Он снова ощущал неприятное, пугающее приближение агонии. Его могли реанимировать много раз, экспериментировать с заклинаниями, но рано или поздно нить жизни истончится и прервётся.              — До ближайшего города три дня, — злорадно сообщил чародей. — Идите туда.              — Зараза! — зарычал ведьмак и метнулся в сторону. Попадала мелкая мебель. Береяц сдавлено пискнул и выпустил газы. Лютик повернул голову, скользя взглядом по устеленному дерюжками полу, увидел поваленные стулья и болтающиеся в воздухе босые ноги магика, поднятого крепкой ведьмачьей рукой. — Никуда мы не пойдём. Ты вызовешь мага сюда. На это у тебя ума хватит. Я видел в соседней зале магическое зеркало для связи с чародеями. Вызовешь Йеннифер из Венгерберга. У меня есть её вещь.              Лютик съёжился, отвернулся.              — Йеннифер? — заскулил Береяц. — Она меня не послушает!              — Свяжешься, а я сам поговорю с ней. — Иди немедленно и помни — я с тебя глаз не спущу! Будешь паинькой — щедро заплачу.              Ведьмак отшвырнул пропойцу.              — Ты поплатишься, выродок, — пятясь, пообещал тот. — За всё. За то, что избил меня и оглушил моих людей! На шибеницу отправишься!              Ведьмак зарычал, и чародей припустил. Ломанулся в дверь, хлопнул ею. Зовя на помощь, побежал по гулкому коридору. Шаги быстро стихли.              — Никуда он не денется, — уверил Геральт. — За деньги удавится. Я сулил ему пятьсот оренов… Пойду к зеркалу, скоро вернусь. Йеннифер не откажет.              Лютик услышал шаги и, собравшись с духом, остановил:              — Геральт… Не надо Йеннифер. Не хочу.              — Почему? — удивился ведьмак и даже сделал несколько шагов назад. Бард тут же пригнул голову и спрятал лицо под полой плаща.              Что он мог ответить? Что ведьма из Венгерберга та самая роковая разлучница, отобравшая у него счастье, радость и надежду на взаимную любовь? Соперница, занявшая его место в сердце любимого мужчины? Стервозная баба, из-за которой Геральт прогнал его? И пусть ведьмак утверждает, что не испытывает к Йеннифер чувств, за помощью он обращается именно к ней.              Неужели не понимает, как это больно?              Хочет показать его своей любовнице в таком ужасном, истерзанном виде. Изнасилованного монстром, испражняющегося под себя. Неужели не понимает, как это унизительно?              Если Геральт до сих пор воспринимает Йеннифер кроткой и сострадательной, то он обманывает прежде всего себя. Влечение к ней всё ещё сидит в его сердце, и, стало быть, грош цена его признаниям.              Лютик помотал головой, повторил:              — Не надо Йеннифер. Лучше никого.              — Что за упрямство? — раздражился ведьмак. — Йеннифер может помочь. Она уже спасала тебя. От заклятия джинна! — Он вдруг осёкся и посмирнел. — Лютик, ты… ревнуешь? — спросил с упрёком и тенью радости. Сделал несколько шагов к нему, заставляя сильнее вжать голову в плечи. — Чушь! К тому же опасная для твоей жизни. Йеннифер для меня ничего не значит, а ты значишь очень много. Я бы к ней не обращался, но для вызова чародея нужна его вещь, а у меня есть только подаренный Йеннифер амулет. Надо спешить, Лютик.              Как мало он понял…              Лютик смирился, кивнул. Геральт сразу ушёл. В помещении стало тихо и одиноко. Тоскливо. Как бывает тоскливо между жизнью и смертью, в неизвестности, когда и хочешь жить, и шансы малы, а спасение твоё доверено человеку, которого меньше всего хочешь в спасителях видеть.              Лютик высунул нос из-под плаща, открыл глаза. Оплошное заклинание Береяца, похоже, всё-таки возымело эффект — боль притупилась, осела на дне, зудя, но не выламывая. А может, душевные страдания заглушили телесные. Лютику было безразлично, он давно сросся с болью, с её скачками от острой к слабой, с наслаждением пил каждый миг передышки, помня, что дальше ждёт пекло.              Взгляд заскользил по комнате. Чародей был неряхой, прислуга не следила за порядком. Повсюду валялись пустые бутылки, куски плесневого хлеба, огрызки и куриные кости. На столе выстроилась пирамида грязной посуды, посеревшая без стирки простыня сползла с кровати, о балдахин вытирали руки. Пыльные занавески едва пропускали свет, из нетопленного камина рассыпалась зола. Кисло воняло.              Он лежал не на кровати, как думал, а на подобии широкого дивана. Под плащ пробирался холод или снова поднимался жар.              Йеннифер будет осматривать его голого, будет отпускать ехидные шутки. Геральт будет на это смотреть.              Перетерпит. Мало ли уже обид, тычков и насмешек вынес? Что значат колкости чародейки в сравнении с кошмарными сутками в хижине? Нечему больше гнестись — душа сожжена. Мёртвые сраму не имут, а он всё равно что умер.              Дверь распахнулась, на пороге появился ведьмак, за ним — Береяц.              — Лютик, я здесь…              Бард содрогнулся, но не успел испугаться — внимание отвлекло разгоревшееся посреди комнаты сияние, возникшее одновременно с возвращением ведьмака и хозяина дома. Переливающийся шар раздвинулся и превратился в портал размером с мельничное колесо, оттуда вышла красивая девушка с каштановой гривой волос и осиной талией, одетая в короткое тёмно-зелёное платье с глубоким декольте. Не Йеннифер.              — Трисс! — бросился к ней ведьмак, и Лютик узнал чародейку, ещё одну подругу Белого Волка, но не его любовь. — Трисс, вот он, скорее!              — Вижу! — Меригольд без лишних слов приблизилась, выпутала из плаща, прижала палец к пульсу на запястье, задрала рубаху. — Что болит? Геральт, не стой, его надо раздеть, помогай… Лютик, прославленный трубадур, слышала… Посмотри на меня.              Ведьмак топтался рядом с чародейкой, стягивал с него штаны. Лютик затряс головой. Жмурил глаза, с трудом на слепую выдерживая прикосновения. Всё естество противилось раздеванию и осмотру.              — Не могу! — выкрикнул он.              — Мне надо видеть зрачки.              — Не могу, пока Геральт!.. — Лютик пытался лежать смирно, желая помочь спасти себя, но против воли корчился, зажимался и мешал. А ведьмаку некогда было уговаривать, он делал своё дело: вертел, обнажал, раздвигал, больно давил на лодыжки, как… как… в хижине. Всё повторялось! Нет! Нет! Пожалуйста! — Отпусти! Не трогай! Не надо!              — Что с ним, Геральт? Я не могу так работать.              — Просто сделай что-нибудь, Трисс! Быстрее! Не спрашивай!              — Попробую успокоить…              — Быстрее! Иначе он навредит себе…              Они говорили что-то ещё. Голоса поднялись вверх и поплыли куда-то далеко. Стало вязко и безразлично. Стало никак. Потянуло в сладкий сон.              Кошмар никогда не закончится. Никогда не закончится. Никогда не…              Было тепло. Трещали поленья. Жар окутывал правую руку, свешенную в пустоту. И правую ногу, лежащую под шерстяным колючим одеялом впритык к левой. Босым ступням было комфортно-горячо.              А ещё было светло. Солнечный луч умостился прямо на лице, проникая красными пятнами под веки. Лёгкие, подвижные веки, но Лютик не спешил их поднимать. Лежал, смакуя прекрасный миг неги и безмятежности. Проснувшиеся члены наполнялись энергией и бодростью для нового дня, но можно позволить себе ещё немного поваляться в мягкой постели, продлить пряный миг между снами и явью, и пусть за окном бушует непогода, здесь тихо и хорошо.              И всё же что-то не так.              Он чувствует себя выспавшимся.              Ни одна мышца не болит, а внизу живота тянет лишь позывами помочиться. И ещё стояк. Настоящий утренний стояк, тугой от крови, прижимается к паху под тканью просторных штанов.              Чародейка Трисс Меригольд вылечила его. Ей удалось. Опасности больше нет. Ужасы хижины позади. Он будет жить, не станет калекой.              Радоваться Лютик не спешил. Осторожно пошевелился, готовясь, что отсутствие боли снова окажется обманом, но тело отозвалось приятным томлением затёкшей со сна мускулатуры. Давно забытые ощущения. Словно не неделя минула, а столетье. Всё будет хорошо?              Лютик сел и…              Глаза!              Первым, во что упёрся его взгляд, были жёлтые глаза сидящего рядом с кроватью ведьмака. Широкие, пристальные глаза монстра, неотрывно следящего за жертвой.              Лютик вскрикнул и упал ничком, поджал руки-ноги под себя, уберегаясь. Обновленное тело била дрожь, стояка как ни бывало, мочевой пузырь едва не опорожнился. Страх вцепился в горло длинными когтями. Ничего не закончилось. Не так легко. Чудовище внутри него. Теперь оно с ним навсегда.              — Зараза, Лютик! — всполошился Геральт, затряс за плечи, нависая. — Что случилось? Трисс сказала, что ты исцелён!              Прикосновения жгли, тряска мешала остудить дыхание, собрать мысли в кучу. Лютик понимал, помнил — Геральт, допплер… но так тяжело было забыть и сбросить страх!              — Пожалуйста, отпусти, — взмолился он. — Не трогай. Отойди.              Ведьмак отодвинулся.              — Ты испугался меня? — произнёс он сокрушённо. — Прости, я думал… Трисс сказала, что ты здоров, и я подумал…              — Она исцелила тело, — Лютик перевёл дух и сел, закрывая лицо ладонью, хотя ведьмак уже отошёл на несколько шагов. — Я полон сил и снова смогу сам ходить в кусты и держать свой стручок. Только я всё помню, Геральт. Помню, как меня… — Он покачал головой, не находя мужества назвать вещи своими именами, махнул рукой. — У него было твоё лицо, Геральт. Мне не забыть.              — Лютик…              В интонации Геральта слились мука и раскаяние, но бард его не жалел.              — Не извиняйся, Геральт, не надо. Просто не подходи ко мне, не смотри на меня.              — Зараза, — отчаялся ведьмак, стукнул кулаком о стену. — Я сделаю всё, Лютик, не бойся. Мне ведь главное, что ты живой. Трисс долго над тобой колдовала, но сначала погрузила в сон. Потом мы через портал перенесли тебя сюда, в её дом в Вызиме, ты спал почти сутки. Я сидел рядом, ждал пробуждения. Не думал тебя пугать.              Забота волновала сердце, однако Лютик не находил в своей душе благодарности. Даже обычное, бросаемое прежде на каждом углу спасибо намертво прилипло к языку.              — У тебя была вещь Трисс?              Ведьмак от неожиданности всхрапнул, потом издал досадливое «грр» и, наверно, дёрнул шеей, как всегда делал в растерянности.               — Была, — признался он совсем уж взволнованно. — Нитка, что волосы завязывал. Не сразу о ней вспомнил… Лютик… ты же просил не Йеннифер…              Бард кивнул, снимая претензии. Глупо мучить Геральта за выполнение просьбы, ему и так трудно топтаться вдалеке.              — У меня не было любовной связи с Трисс, если ты об этом, Лютик, — продолжил ведьмак. — Нужен был чародей. Йеннифер ты не захотел, а Береяц пьяница. Отупел от браги. Я вылил в его глотку целую склянку отрезвляющего эликсира, но эликсира от дурости ещё не придумали. У меня не было выбора. Трисс… она добрее Йен. Она спасла тебя без условий и ни о чём не спрашивала. Она пустила нас к себе. Здесь ведь лучше, чем в клоповнике Береяца.              Лютик кивнул. Тронул чистые хлопковые простыни, провёл взглядом от резного изножья кровати по выметенному полу к кованой решётке камина и жаркому огню. Да, Трисс добрее Йеннифер, ведьмак это всё-таки понимал, зря на него наговаривал.              Лютик не смог выдавить из себя слов благодарности. Чувствовал, что Геральт их ждёт, но не мог. Соображал, что делать дальше.              — Моя лютня?.. — спросил он, мысленно с ней распрощавшись.              — Она здесь… Не оборачивайся!.. Она в кресле рядом со мной, я взял её и твою сумку. Есть новая одежда, сапоги. Чего тебе хочется? На печи мясо и похлёбка, принести? Ты, наверно, голоден?              — Нет, — ответил Лютик, хотя отдохнувший и полностью окрепший организм не прочь был подкрепиться, но на первое место выходили другие потребности. — Геральт, мне бы в уборную и помыться.              — Уборная за следующей дверью, а лохань сейчас сюда притащу, — откликнулся Геральт. — Проводить до уборной?              Лютика передёрнуло, как только представил чужие руки на своём теле.              — Сам. Я здоров.              — Тогда я пойду за лоханью. На плите в кухне должна греться вода…              Лютик уткнул глаза в сложенные на коленях руки, дождался пока перестанут скрипеть половицы и дверные петли, спустил ступни на пол. Полированные доски оказались нагретыми жаром камина. Странно было ощущать опору под ногами. Не разучился ли он ходить?              Лютик встал и сделал несколько шагов. Ноги держали уверенно. Они помнили, а вот он… Он чувствовал себя пустым. Непонятным, несуразным, без целей и смысла существования. Остановился, радуясь одиночеству и возможности смотреть без страха на что-то, помимо одеяла и пола. Подошёл к креслу, тронул струны. Они приветливо тренькнули. Лютик провёл пальцем ещё раз, а потом опустил руку. Музыка теплом отдавалась в душе, и голос к нему вернулся, только вот между ним и пением будто вырос непреодолимый барьер, горло отказывалось пропускать звуки.              Лютик оставил инструмент и ушёл в уборную. Сидел там бездумно, слушая, как гремит лоханью и вёдрами Геральт. Анус, прямая кишка исправно выполняли свою работу — Трисс постаралась на славу! — но они помнили каждый порыв, каждую всаженную раскалённую булаву… член насильника, который точь-в-точь, как член любимого человека.              Подтянув штаны, Лютик вернулся в спальню, где слышался плеск. Взгляд снова скользил по полу. В дверях остановился.              — Лютик! — увидел его ведьмак, продолжая лить воду. — Готово. Вот мыло, мочало. Полотенце. Тебе помочь? Могу стоять сзади и натирать тебе спину… Помнишь, как в Цинтре… ты… мне… — Голос Геральта терял уверенность и пылкость, потом и вовсе затих, фразу закончило растерянное «хм».              — Выйди, пожалуйста, Геральт, — попросил бард, — иначе я не смогу.              Кажется, ведьмак понял. Он поднял вёдра и пошёл на выход, Лютик отступил в сторону, освобождая ему путь, заметил только его чёрные сапоги.              — Прости, — произнёс он в дверях. Жалостливо, а после добавил бодрее: — Я накрою на стол.              Лютик закрыл за ним дверь, снял единственное, что на нём было — широкие спальные портки. На кровати лежали вишнёвого цвета костюм, белая рубаха, рядом стояли кожаные сапоги. На табурете возле высокой лохани нашлись зеркало и бритва.              Лютик посмотрел на них с равнодушием и залез в воду, уселся, запрокинув голову на бортик. В уютной комнате было светло и тихо, по потолку гуляли блики огня, а за окошком — осень. Тёплая пелена окутывала, ласкала кожу, смывала с неё пот и грязь. Ноги, руки, живот были целыми, гладкими, а вчера их покрывали синяки и порезы. А душевные раны магия умеет так же быстро затягивать? Сотрите ему память.              Лютик взял зеркало. Лицо… Его и не его. И не только из-за щетины. Что-то изменилось, потухло.              Лютик намылил и поскрёб подбородок, шею, избегая смотреть себе в глаза. Нет, он не будет просить Трисс стереть ему память. Помнить больно, но честно.              Вода остыла, так и не избавив от налёта мерзости, гадливости и страха. С ними придётся смириться и жить, как-то двигаться дальше. Одевшись, Лютик забрал лютню, сумку, в которой в целости сохранились свитки с набросками баллад, немного денег, зубная щётка и всякая нужная в дороге мелочёвка, и пошёл искать Геральта. Дом чародейки был большим и двухэтажным, Лютик двигался на запах еды.              — Я здесь, — крикнул, уловив его приближение, ведьмак. — Входи, я за печкой.              Бард вошёл. Ноздри защекотали густые ароматы похлёбки, тушёного мяса, свежего хлеба, живот заурчал — всё-таки бульон давно переварился. Расписные кастрюли стояли на накрытом скатертью столе. Миски, из которых полагалось есть, были в двух экземплярах, для него и, вероятно, для Геральта.              — Где Трисс? — спросил Лютик, подходя к столу. Устроил лютню с котомкой на лавке и сел на мягкий стул.              — Фольтест вызвал. — Несмотря на подготовленные столовые приборы, ведьмак не спешил присоединяться. — Вернётся и осмотрит тебя.              — Я ухожу, Геральт.              — Как? Куда?              Лютик буквально видел, как ведьмак метнулся в укрытии и как быстро взял себя в руки, держа слово не высовываться.              — Сядь со мной, Геральт, — разрешил он, опуская глаза в миску с похлёбкой, — поговорим.              — Тебе нельзя уходить, — садясь напротив, попытался облагоразумить Геральт, — ты слаб, а погода холодная. Останемся здесь! Трисс уступит нам дом, перезимуем. Фольтест даст мне работу, он ещё благодарен за Адду. Ты будешь петь при дворе. Весной пойдём дальше.              Лютик разломил хлеб, проглотил вместе с ложкой похлёбки. Медленно покачал головой, глядя на звёздочки жира.              — Знаю, Геральт, ты хочешь быть вместе. Заботишься, ухаживаешь. Мне… мне это нравится, не скрою, но всё сложнее. И усложнилось ещё до того, как монстр в твоём обличье надругался надо мной из мести тебе. Ещё до этой встречи в лесу я собирался больше никогда не пересекаться с тобой, а сейчас… не знаю, как к тебе относиться: ты не виноват, но это ты накликал на меня беду.              — Прости… мне жаль. Не уходи!              Рука Геральта потянулась через стол, Лютик отдёрнул свою.              — Ты говоришь мне не уходить, а раньше гнал. Время упущено, Геральт. Я любил тебя, искал близости, а ты оттолкнул. Теперь я не хочу быть с тобой. И не могу. Прощай, Геральт. Обходи меня стороной.              Лютик бросил хлебный шарик в миску, взял пожитки и направился к выходу. Центральная улица Вызимы поприветствовала холодом и ветром при ярком солнце. Не имея цели, он просто пошёл вперёд, туда, где возвышалась городская стена. Начиналась новая чужая жизнь, и в ней Лютик чувствовал себя изгоем, не видел своего места.