Чудовище внутри

      Яркий белый свет перестал, слепя, заполнять собой всё, тускнел, выцветал, клоками и пятнами превращаясь в холодную темноту. Лютик стал различать очертания предметов, хотя перед глазами ещё вспыхивали круги и полосы. Чёрные на фоне ночи стволы деревьев, коробки лотков, телега, дворовый инвентарь и фигура мечущегося над ним человека.              — Зараза! Я забыл! Забыл! Успокойся! Ну же! Зараза!              Звук тоже вернулся. И способность разлеплять губы.              — Геральт, — прошелестел Лютик, — перестань.              Ведьмак встал как вкопанный.              — Ты… О, зараза… я боялся, что…              — Не оправдывайся, Геральт, ты этого не умеешь, — сказал Лютик, ощупывая голову и грудь. Под рёбрами ещё теснился страх, но приступ отступил, на первое место вышли физические ощущения — сырость и лёд под задницей. — Бояться тебе тоже не идёт.              Геральт издал излюбленное «хм», за которым всегда прятал косноязычие и которым заминал неудобные для него темы.              — Опасности нет, — сказал он, — тебе ничто не угрожает.              — Знаю. — Лютик поднялся и, старательно отворачиваясь от ведьмака, попытался осмотреть штаны. В жидком свете луны грязь сливалась с цветом ткани, но они точно были грязными и мокрыми, как и руки. — Дьявол. — Он потёр ладони друг о друга. Сзади сопел ведьмак, ждал продолжения разговора, ответа на свою просьбу научить его романтике, положительного ответа, но именно такого у Лютика как раз и не было, а присутствие двойника насильника за спиной нервировало.              — Лютик…              — Что, Геральт?              Ведьмак переступил с ноги на ногу, издал несколько междометий и шумных выдохов, будто пожалел уже, что позвал. У него хорошо получалось только изливать желчь на подвернувшихся спутников. Или объясняться в любви чародейкам с фиалковыми глазами. Со всем прочим у него было плохо, он и так превзошёл себя некоторое время назад.              — Иди в таверну, — нашёлся ведьмак, повторить просьбу у него язык не повернулся. Он и без слов понял.              — Пожалуй, — кивнул Лютик и боком, избегая взглядов, протиснулся мимо него и опрометью кинулся в тепло. Дверь отсекла ругань бандитов, холод и ночь, тело пошло иглами, отогреваясь, лишь сердце осталось куском колючего льда и саднило.              Краснолюды скучились у стола тавернщика и галдели, тот что-то им дал, и братия отхлынула к лестнице. Ярпен заметил его.              — Лютик, где вас, мать ети, с ведьмаком носит? Я б за это время бочку напрудил. Торопись, двигай ногами, разбирай постели, а не то на дерюге спать придётся! — Ярпен махнул связкой зазвеневших ключей. — Комната большая, а и нас немало.              — Спасибо, иду.              Один из краснолюдов протянул Лютику его инструмент. В этот момент в таверну, впустив морозного воздуха, вошёл ведьмак.              — Белый Волк! — завопил Зигрин. — Все в сборе! Айда с нами, айда! Негоже тебе дукаты на комнату тратить, кады друзья есть. Потеснимся для верного приятеля! Поднимаемся!              Бородачи семеня короткими ногами потопали по крутой лестнице наверх. Лютик замер в нерешительности. Худшие его опасения подтвердились, и ночь придётся коротать в одних стенах с Геральтом. Страх опять пополз из подкорки в грудь, сердце щемило. Не двигался и ведьмак.              — Эй, оглохли? — заорал со второго этажа Ярпен. — Живо тащите сюды задницы!               Лютик никак не решался. Боялся своих страхов. Боялся закричать ночью от кошмара и выдать свою покалеченную психику с головой. Каждое мгновенье рядом с Геральтом наносило новые раны на сплошь покрытом шрамами сердце. Он сжимал гриф лютни и выбирал между страданиями и ночёвкой на холоде, рядом с бандитами.              Выбирал и понимал, что вариантов нет: краснолюды утащат его за собой. Не примут отказа и у ведьмака, даже если тот благородно отступится. Надо быть выше горестей, быть сильным, как обещал себе, иначе можно потонуть в пучине проблем и сгинуть.              — Идём, Ярпен, — кивнул Лютик, специально употребляя форму множественного числа, давая ею знак Геральту, и для верности приглашающе дёрнул плечом, пошёл первым.              — Ужо думал, вас силком переть придётся, — гаркнул Зигрин и скрылся в коридоре.              Лестница скрипела, отдельные доски прогибались, а когда на неё ступил ведьмак, затряслась под его тяжёлыми сапогами. Лютика пронзило воспоминание, где носки этих сапог бьют его по рёбрам или каблуки проходятся по грудине. Стиснув зубы, он выскочил на ровную площадку и юркнул за краснолюдом, пронёсся мимо единственного факела и с потоком коротышек втиснулся в дверь комнаты.              Она действительно была большой. Только кроватей здесь было мало — Лютик насчитал всего шесть. Краснолюды этому ничуть не огорчались — поставили на стол свечи в глиняных плошках, скидывали на пол одеяла и устраивали спальные места, кто-то укладывался на кровать вдвоём.              — Вот вам с Геральтом кровать, — указал в угол Зигрин. Она была достаточно широкая и на вид удобная, с толстым соломенным матрасом, накрытым вполне чистой простынёй, но Лютик помотал головой.              — Спасибо, меня устроит одеяло на полу.              — Меня тоже, — поддержал ведьмак.              Краснолюдам было наплевать, они быстро заняли кровать, а им уступили места на полу. Лютик постелил себе в дальнем от окна и двери углу, Геральт на расстоянии от него, между ними улеглись Зигрин и ещё два бородача. Погасили свечи. Лунный свет лился через тонкую щель в занавеске. Лютик повернулся на бок, подложил под голову руку, а в ноги пристроил лютню и полупустую котомку и закрыл глаза.              Темнота сводила с ума. Шорохи и голоса пугали, а они были повсюду — доносились с улицы, из других комнат, коридора, обеденной залы. Он вздрагивал и каждый новый раз осознавал, что опасность только в его голове, монстр сидит только там. Но при следующем резком звуке его тело снова подпрыгивало и едва не орало. А сон не наступал. Хотя и он был сомнительным спасением — потому что во сне приходили кошмары, являлись те самые желтые глаза. Наводящие ужас и любимые одновременно.              И слева, и справа стал доноситься храп. Краснолюды засыпали один за другим, сморённые долгой дорогой и самогоном. Посвистывали, причмокивали и пускали газы во сне. Звуки не раздражали — они напоминали, что он под защитой.              Из угла Геральта слышались шуршание кожаной одежды, звяканье заклёпок и меча, который он, ворочаясь, задевал. Тоже не может уснуть. Тоже думает о… нём? Расстояние и три сопящих краснолюда разделяли их, но ночь будто… сближала? Кромешная темнота скрадывала пространство и скрывала лишнее. Они словно находились тут вдвоём, два человека, близких, но будто чужих. Которым есть многое сказать, но которые молчат. Которые слишком горды, слишком ранимы и слишком… всё «слишком».              Лютик почувствовал липкий ком в горле. Жгучая влага защипала глаза. Он зажмурил их до боли, всхлипнул, зажимая рот ладонью. Но у мутантов чуткий слух.              — Лютик… не спишь?              Лютик подумал, стоит ли отвечать. Притворяться спящим уже поздно.              — Не получается уснуть, Геральт.              — Лютик, — снова позвал ведьмак и замолчал, надеясь, конечно, что разговор завяжет его болтливый приятель, но Лютик не собирался облегчать ему задачу. Ему было не до разговоров: разговоры с Геральтом приносили ему страданья.              Молчание длилось ровно столько, чтобы не стать затянутым. Геральт сдался.              — Я люблю тебя, — закончил он фразу и, вновь не дождавшись ответа, продолжил: — Если ты меня разлюбил… Если ты не хочешь этого слышать… Я должен был сказать, прости. Я сожалею, что сразу не разглядел своих чувств. Мне… невыносимо просыпаться и проживать ещё один день без тебя.              Ведьмак горько усмехнулся, удивляясь своей же, достойной пастушек, сентиментальности. Лютик подумал, что они испытывают одну и ту же съедающую душу тоску, чувствуют одни и те же чувства. Может, и у орудий для убийства есть сердце, и они способны не только грубо отталкивать от себя любящих людей? Но Геральт заслужил неспокойную душу. Лютик не злорадствовал, но ему не было жаль его.              Ему было жаль себя.              — Я испытал к тебе что-то ранее неизведанное в первую же встречу, — сказал он. — Помнишь, в таверне? Когда меня закидывали булками, а ты тихо пил пиво в углу? Тогда я ещё не знал, что ты будешь для меня значить. Я просто проникся к тебе, доверился. Я говорил себе: "Геральт ударил меня просто потому, что привык к насилию, а на самом деле он добрый и благородный", и то, как ты защищал меня от полубезумных эльфов, служило тому подтверждением.              Лютик перевёл дыхание, облизал пересохшие губы и утёр, наоборот, повлажневшие глаза. Ведьмак молчал, добившись того, чего пытался добиться — откровений. И воспоминания жгли, рвали душу на куски. Хорошо, что ночь была такой до непроглядности чёрной. Будто исповедуешься сам себе.              — Я был восхищён тобой, Геральт, слагал о тебе песни, — Лютик куснул губу, вздохнул, понимая, как был в те времена наивен. — Я полагал, что и ты похоже относишься ко мне, ведь… почему бы и нет? Пусть я немного глуп, нелеп, лезу под руку, попадаю в неприятности, но ведь я искренний и… совсем не злобный, не коварный. Когда я натирал твою спину ромашкой, я понял, что хочу состариться рядом с тобой. С чего бы мне это в голову пришло, да? Ты был груб, но… ты и спасал меня из передряг, в которых я вечно оказываюсь.              Лютик хмыкнул, не веря, что говорит всё это, помотал головой.              — Раньше меня называли бабником, я сделал многих мужей рогоносцами, а тут… я потерял вкус к любовным утехам. Всё представлял, что однажды мы с тобой займёмся… А потом я увидел тебя с Йеннифер. Она околдовала тебя. Забрала у меня. Или ты сам добровольно отдался ей.              Лютик замолк: каждый эпизод их странствий, облечённый в слова, вспарывал старые рубцы, сдирал корочки с подживших ран. Произносить без перерывов было невозможно — он нуждался в восполнении моральных сил. Но и остановиться уже не получилось бы — нарывы вскрылись, гной, отравляющий сердце, потёк наружу стремительной волной. Геральт слушал, не раскрывая рта. А может быть, заснул под его нуденье, он же всегда считал его болтовню скучной и раздражающей.              — И всё же мы были вместе после твоего знакомства с чародейкой. Я радовался, что ты ушёл со мной, а не подался за Йеннифер, хоть я и был тебе плохим попутчиком. Мне казалось, что я нужен тебе, что мы родственные души. Мне казалось, что я вижу тебя глубже, чем все другие — твою боль, твою нежность, спрятанные под чёрствой ведьмачьей личиной. Я видел в тебе только хорошее… но мне всегда было свойственно ошибаться, смотреть на мир сквозь розовые очки поэзии… Ты снова предпочёл её, Геральт. А об меня вытер ноги в своих тяжелых сапогах.              И снова не было ни звука, кроме всхрапов краснолюдов, все в таверне улеглись спать.              — Уходя из драконьих гор, я поклялся себе, что впредь буду обходить тебя стороной… И всё же каждую ночь, каждый вечер я мечтал, как мы однажды встретимся, как ты найдёшь меня и попросишь быть рядом. В холодных комнатах постоялых дворов, на солнцепёке лесных привалов я брал лютню в руки и сочинял. Баллады о счастливой любви. И все они летели в мусорный ящик. Потому что были моими наивными грёзами. Были острыми шипами в моё сердце. И я нашёл в себе мужество взглянуть правде в лицо. Нашёл в себе силы жить без мечты. Пение спасало меня.              Глаза высохли, и голос окреп. Самая плачевная часть исповеди на удивление давалась легче.              — И вот недавно мы столкнулись. Ты сказал мне всё, что я когда-то хотел услышать. Всё, что вдруг стало важным тебе и уже не нужным мне… Наверно, я ещё люблю тебя, Геральт. Но я сомневаюсь, что смогу тебе верить. Как раньше всецело и наивно доверять. Драконья гора разбила мою веру в твою добродетель. И даже если бы не допплер, пришедший под твоей личиной и прочно засевший у меня в голове с твоими глазами, я вряд ли бы решился ещё раз тебе поверить. Твоё сокровище — груда пепла, Геральт. Обычной золы, а не того, из которого возрождается феникс. Я уже не оживу. Наверное, никогда. Не смогу научить тебя романтике — я и сам уже не романтичен.              Теперь Лютик закончил. Тяжесть продолжала давить на грудь вопреки утверждениям о пользе душеизлияния. Быть ей там всегда. У каждого своя судьба, своё предназначение. Его участь отныне — махать топором за миску гнилой похлёбки.              — Верь мне, — внезапно для него сказал Геральт. Попросил. Тихо и хрипло. Тепло. И умоляюще. Похоже, для него это действительно имело значение. Словно кричал: «Пожалуйста!»              — Прости, Геральт, — не стал врать Лютик. Он повернулся на бок, закутался в телогрейку, накрылся какой-то тряпицей и снова постарался уснуть. Воздух от множества постояльцев в комнате стал душным и спёртым, ведьмак молчал. На этот раз сон сморил сразу.              Долго ли он спал, Лютик не понял, но проснулся затемно, заря не тронула занавесок. Краснолюды спали, чмокая губами и кряхтя. С лежанки Геральта не доносилось ни шороха. Пора.              Лютик поднялся, осторожно, чтобы не зазвенели струны, взял лютню. Подумав, решил оставить себе подаренную тужурку, повесил на плечо котомку. Аккуратно переступая через краснолюдов, пробрался к двери, тихо отворил её и на цыпочках спустился по проседающей лестнице в тёмный обеденный зал, схватил со стола кем-то забытый ломоть хлеба и вышел на улицу.              Небо у самого горизонта подёрнула бледная розовая предвестница зари, звёзды ещё сияли, воздух был морозно-прозрачен, пах конским навозом. Лаяли деревенские собаки. Справа возвышалась каменная громада храма.              Постояв немного у ворот, вглядываясь в темноту кривой улицы и расстилавшегося за ней леса, Лютик пошёл вперёд, на юг. Пусть утром Геральт со спокойной душой присоединится к обозу: краснолюдам нужнее он, а не бесполезный бард. Вдвоём им идти было бы сложно, а заставлять Геральта делать невыгодный для него выбор и оправдываться перед Ярпеном… зачем?              У благородства и любви тоже есть границы.              Лютик шёл, стараясь думать о хорошем. Созерцать природу, например. Когда солнце взошло, съел хлеб и напился из ручья. К полудню потеплело так, что он расстегнул телогрейку. Шёл по большим трактам, иногда натыкался на другие обозы, конных и пеших путников. Проходил мимо, не навязываясь в попутчики: компания замедлила бы его, а он спешил, желая к вечеру быть как можно дальше от обоза Зигрина и… от Геральта.              Жильё попадалось то чаще, то реже. Иногда это были крупные селенья, но чаще маленькие крестьянские деревеньки или хуторки. Лютик улавливал запахи еды, доносящиеся из хижин и харчевен, и всё же проходил мимо, потому что нечем было заплатить даже за чашку пустого бульона. Он пытался искать орехи и шишки, однако их давно растащили белки для зимовки. Охота не входила в число его умений, да и не лютней же убивать животных? Хорошо ещё, что им самим никто не захотел полакомиться.              Живот урчал от голода. Лютик полез в котомку, надеясь найти на дне хлебные крошки и… обнаружил кожаный мешочек, которого не клал. Внутри были медные и серебряные дукаты. Не густо, но на неделю экономной жизни хватит, а то и дольше.              Догадка пронзила мозг.              Геральт предлагал ему денег. А после отказа подбросил ночью. Знал, что повтори просьбу утром, получит тот же отрицательный ответ.              Лютик решил, что не будет тратить деньги и когда-нибудь вернёт — ни к чему оказываться в долгу у ведьмака, привыкать к заботе, которая в любой момент может обернуться очередным ножом в спину. Он съел пять найденных крошек и продолжил путь. Однако, чем громче желудок требовал еды, тем жиже становилась уверенность в необходимости отдавать именно эти монеты. Наскребёт другие, ведь встреча с Геральтом произойдёт нескоро.              Когда на небо вновь высыпали звёзды, Лютик подумал, что уже на достаточное расстояние обогнал краснолюдский обоз, и свернул в селение, спросив дорогу, добрался до постоялого двора. Голод и гордость боролись в нём, добавляя усталости вымотанному ходьбой и холодом организму. Он просто валился с ног, и мысль о колке дров или чистке конюшни вгоняла его в отчаяние.              Потратит монету, всего одну, медную, а завтра, когда расстояние ещё увеличится, наймётся на подработку пораньше и вернёт дукат в кошель.              Главное здание постоялого двора имело один этаж с мансардой, окна ярко горели оранжевым светом факелов. Внутри было жарко натоплено, и отогревающиеся мышцы пошли приятными иглами. Съестным пахло так, что сомнения в заимствовании дуката отпали. Правда, от густого чада факелов и удушающе кислого запаха пота, исходившего от многочисленных горланящих постояльцев, а может, от резкого перехода с мороза в тепло, выступили слёзы.              Смахнув их, Лютик направился к корчмарю — на редкость для этой профессии тощему мужику с проседью в чёрных волосах. Тот стоял за своим столом и что-то нарезал на большой разделочной доске.              Лук.              Лютик почувствовал, как влага снова заливает глаза.              — Яичницу и кружку пива, — попросил он и быстро развернулся. Сквозь мутную пелену понял, что свободных столов нет. — Где мне сесть?              — Ищи сам, — буркнул корчмарь, продолжая ловко измельчать резко пахнущие головки.              Подсаживаться к шумным пьяным путешественникам Лютик опасался, а такие тут были все. Только в дальнем углу, куда почти не долетал свет, в одиночестве ужинал рослый мужчина, полускрытый потолочными подпорками и постоянно мельтешащими фигурами впередисидящей компании. Несмотря на жару, на нём был чёрный плащ, на голову накинут капюшон, однако этот странный постоялец внушал меньше опасений и неприятия, чем другие.              Лютик потёр глаза и направился к нему. Уже на полдороге плащ показался ему знакомым, а ещё через несколько шагов он увидел на лавке меч в ножнах, серебряный эфес штучной работы с прикреплённой к нему брошью убитой в Блавикене княжны.              Сердце ухнуло вниз. Он тут же остановился, но отступать было поздно — их с ведьмаком разделяло расстояние двух вытянутых рук. Всё, что он смог сделать — быстро опустить голову, чтобы не наткнуться на вгоняющее в панику лицо.              — Я всё слышал, Лютик, — проговорил ведьмак, — проходи, садись. Как вы догнали меня? Где Ярпен и краснолюды?              Лютик растерялся.              — Вообще-то, эти вопросы я хотел задать тебе…              Он пока оставался на ногах, но они подкашивались от усталости, а внезапность встречи выбила из колеи. Глаза ещё немного пощипывало.              — Как это? — спросил Геральт.              — Я отправился в путь раньше, чем краснолюды проснулись, — признался Лютик. — Разве ты шёл не с ними?              — Я… — Геральт кашлянул. — Я ушёл… когда ты спал. Чтобы тебе не пришлось…              — Выбирать, — со вздохом закончил за него Лютик. Теперь ему стала ясна вся картина: они оба проявили благородство, но Геральт опередил его. И, уходя, подложил деньги. Лютик вынул мешочек из котомки и кинул на стол. Монеты звякнули, стукнувшись о дерево. — Ты забыл это, Геральт.              Пожилая служанка прошла мимо него с подносом, обдав горячим запахом яиц с салом, выставила на стол тарелку и кружку.              — Приятного аппетита, милсдарь.              — Мне больше нечем заплатить, — сказал Лютик. — Найдётся какая-нибудь работа?              — Вот деньги, — быстро вмешался Геральт и, привстав, сунул оплату в руку служанке. Сколько — Лютик не видел, он видел только заскоблённый пол, ножки стульев и лавок и сапоги. Много сапог.              Служанка мигом исчезла.              — Не надо, Геральт. Не хочу быть тебе обязанным. И, наверно, пойду. Успею ещё до соседней деревни дойти.              — Тогда уж уйду я, — ответил ведьмак. — А ты сядь, поешь. И возьми деньги, они тебе нужны.              Лютик сел. У него не было сил спорить. Ноги гудели, желудок выворачивался наизнанку в предвкушении пищи, и расстаться с теплом было сложно. Сложно уйти в ночь, где поджидают бандиты и чудовища.              Он откусил кусок предлагавшегося к яичнице хлеба, проглотил не жуя, хотя старался держаться бодряком. Отломил ложкой половину желтка, но только положил в рот и ощутил сочный вкус, как махом смёл три хорошо прожаренных яйца и еле-еле осадил себя на последнем.              Геральт не уходил. Лютик видел его руки с обветренной кожей, лежащие на столе по обе стороны от пустой миски. Хотелось, чтобы ведьмак перестал смотреть на него. Он чувствовал себя неуютно под этим взглядом, о котором только догадывался. Чувствовал уязвимым, а теперь ещё и виноватым за то, что вынуждает покинуть корчму.              Нет, он не должен чувствовать вину. Он не виноват.              — Лютик, — позвал ведьмак, и Лютик вздрогнул, ложка выпала из пальцев. — Лютик, пойдём в Заречье вместе. Знаю, что ты скажешь… Наверно, я достоин ненависти и отчуждения. Наверно, я заслужил твоё недоверие, но… Лютик, мы не можем отрицать, что… нужны друг другу. Я хочу только помочь. Исправить свою ошибку.              Лютик жевал хлеб и смотрел в кружку на пенные пузырьки с поверхности пива. Геральт давил на жалость, даже признавал неправоту, чего раньше Лютик не припомнил.              — Вчерашней ночью я не уснул, — продолжил Геральт: настало время его монолога. — Твои слова разбередили то, что некоторые называют душой. Я не спал и много ночей до этого, когда думал, как найти тебя. Они были такие тревожные, пустые… а вчера я понял, каково было тебе два эти года. Вчера я понял… чётко это осознал, что потерял тебя навсегда. Не из-за допплера, который притронулся к тебе в моей шкуре, а на драконьей охоте. Допплер лишь расширил эту пропасть, а я сделал её непреодолимой.              Геральт говорил мягко, вкрадчиво и с затаённой болью. Лютик понимал эту боль, она давно струилась у него по венам. Из-за неё он снова начинал чувствовать в Геральте родственную душу, да только не двух авантюрных компаньонов — один геройски избавляет мир от монстров, второй слагает об этом поэмы, — а двух сломанных, что не починишь, человек.              — Ночью я придумывал… Ты знаешь, Лютик, я не мастак в этом… Я придумывал, как доказать, что мне можно верить. Как получить маленький шанс на прощение. И я ушёл из таверны. И твоей жизни. Сделал то, о чём ты просил. Надеялся, проснувшись, ты оценишь мой поступок и хоть немного простишь меня.              Возможно, Геральт сейчас пытался найти глаза, чтобы прочесть в них ответ, то самое маленькое прощение, благодарность, и Лютик тоже бы сейчас хотел встретиться с ним взглядом, сказать, что не ожидал самопожертвования, удивлён и, наверно, благодарен. Но он мог смотреть только в кружку или заскорузлый стол. Сказать то, что чувствует, словами не получалось — болтливость испарилась вместе с криками боли и повреждёнными при насилии голосовыми связками.              — Лютик, мы не можем идти против судьбы. Мы расходимся, расстаёмся навсегда, а судьба снова нас сталкивает. Снова и снова, и всё чаще, будто огромный мир тесен… Пойдём в Заречье вместе? Проведём там зиму. Я буду выполнять заказы на чудовищ, прокормлю нас, а ты… не знаю… будешь восстанавливать силы, заниматься музыкой. Лютик, предназначение всё равно будет вести нас друг к другу.              — Теперь ты веришь в Предназначение? — хмыкнул Лютик.              — Я люблю тебя, — ответил ведьмак. — На любых твоих условиях, Лютик.              — Ты не будешь говорить мне о любви, — выдвинул Лютик. Почти без заминки. Возможно, потом пожалеет о согласии, но он тоже устал бежать от судьбы.              Геральт издал изумлённое и не совсем довольное «хм», но деваться ему было некуда, от своего Лютик не собирался отступаться.              — Хорошо, — сказал ведьмак и добавил: — Спасибо.              Лютик кивнул, сделал глоток потеплевшего пива. Возможно, хмель поможет принять их новый статус отношений. Вдвоём легко им не будет. Рядом всегда будет таиться паника.