Чудовище внутри

      Геральт ушёл договариваться о дополнительной кровати в комнате, и Лютик спокойно допил пиво. Насытившийся организм требовал отдыха, клонило ко сну. На счастье, и мозг слишком устал, чтобы корить за принятое решение. Может быть, в другое время и стоит опасаться очередного предательства ведьмака, но только не сегодня — сегодня тот находится во власти чувств и верит в свою способность измениться.              — Лютик, — возник рядом Геральт, — всё готово, пойдём.              Лютик встал, забрал котомку и лютню. Геральт уже направлялся к массивной двери, за которой размещались жилые помещения. Высокая фигура в плаще и низко опущенном капюшоне. Лавируя между столиками и пьяными компаниями, Лютик пошёл за ним.              В коридоре было темнее и тише, все двери были закрыты, на некоторых висели замки. Геральт открыл один из них и, не обернувшись, скрылся в проёме. Лютик остановился у порога. Изнутри пахло затхлостью и теплом, половицы под ногами скрипели, ведьмак ходил там в темноте, позвякивал о заклёпки его меч. Сделать шаг или уйти? Возврата не будет.              Он хотел быть любимым. Он хотел снова улыбаться и петь. Хотел ощутить заботу. Но всё это сейчас казалось недостижимым и зыбким, как звёзды, отражённые на поверхности пруда.              — Входи, — позвал Геральт, вероятно, уловив его колебание, — зажечь свечу?              — Не надо: я боюсь увидеть твоё лицо, — выходя из оцепенения, ответил Лютик и перешагнул порог, который посчитал условной границей принятия бесповоротного и, наверняка, опасного решения. Дело сделано. Хватит бегать от себя и от пресловутого Предназначения.              Темнота окутала его. Не сплошная — через пыльный квадрат окна без занавесок лился ровный серебряный свет. Геральт частично загораживал его, смотрел на яркое пятно луны, он всё ещё был в плаще. По его бокам располагались узкие кровати с тюфяками и одеялами.              — Выбирай, — любезно махнул он рукой. — Я подожду, пока ты ляжешь.              Лютик посмотрел на одну, на вторую и выбрал ближе к двери — хотел иметь пути отступления. Дальние углы, перегородки, препятствия вызывали страх и ощущение удушья. Умом понимал, что волноваться нет причин, но инстинктивно не доверял даже самому себе. Он привык к постоянному напряжению.              Лютик пристроил котомку в ногах, лютню прислонил к стене у изголовья. Снял сапоги и телогрейку, в остальной одежде залез под одеяло. Оно было тяжёлым, а тюфяк колючим и твёрдым, пах клопами, но в постели было теплее, чем снаружи, измученные ходьбой мышцы не замечали неудобств.              Геральт зашуршал плащом, курткой. Через совсем короткое время под ним заскрипели кроватные доски. Он недолго поворочался и затих, слышалось только глубокое дыхание. За окном лаяли собаки, сквернословили, переругиваясь, мужики и бабы. Обычные звуки деревни. Допплер мёртв, этих тварей на свете не так уж много, а злобных и подавно, тело здорово, его вылечила Трисс, он не один.              — Лютик…              Лютик вздрогнул — он уже погружался в сон, твердя свою колыбельную скороговорку.              — Что?              — Нет, ничего. Спокойной ночи.              Ведьмак поёрзал, и комната погрузилась в тишину. Лютик свернулся калачиком, подложил под голову руку и закрыл глаза. В хаотичном порядке повторил успокаивающие слова.              Внезапно Геральт снова заговорил. Тихо, с лёгкой грустью и то ли мечтательностью, то ли сожалением.              — Моей любимой песней была «Киньте монетку своему ведьмаку». Не из-за денег, конечно. Деньги важны, их всегда не хватает и с каждым годом всё труднее заработать… Но в той песне ты меня вроде как героем выставляешь, спасителем мирного люда… Вроде как я не паршивый мутант, а… заступник. И платят мне в благодарность, а не потому что боятся моего меча.              Лютик молчал. Горечь подобралась к горлу. Он сложил эту песню перед банкетом в Цинтре, когда один из всей компании не сомневался в победе ведьмака над шелкой, а потом спустя пару лет на драконьей горе узнал, что история с ребёнком-неожиданностью полностью его вина. Больше не пел эту песню. Не стало ради кого петь — пути разошлись.              — Спасибо, Лютик, — сказал Геральт ещё через некоторое время, — ты единственный всегда верил в меня.              Ночь обволакивала, вытаскивала старые тревоги, вскрывала нарывы и раны. Эти слова нужны были тогда. Тогда он отчаянно желал их услышать, стал бы счастлив. Теперь какой в них прок? Искалечена душа, изуродовано тело.              — У тебя когда-нибудь были мужчины? — спросил он, сам не понимая, как так получилось и зачем ему знать, они условились не говорить о любви. Сердце вдруг сжалось в ожидании ответа — что, если он и здесь проиграл, что, если здесь он не единственный?              Геральт поскрипел кроватными досками, растягивая ожидание до мучительного. Лютик уже собрался отменить вопрос.              — Никогда не было, Лютик. Никогда не задумывался о мужской любви. Знал, что такое бывает… в ведьмачьих школах ведь только мальчики… Но я никогда не думал, что такое произойдёт со мной. Когда встретил тебя — не понял.              Голос Геральта резко оборвался. Под окном как раз громко затявкала собака. Лютик вздрогнул и осознал, что до этого слушал ни жив, ни мёртв. Сердце снова застучало, участилось. Признание напомнило собственную историю, открытие себя с новой стороны, но не радовало, не облегчало.              — Я никогда не занимался любовью с мужчинами, — добавил ведьмак, опять заворочался и затих.              Что ему было ответить? Что ему повезло? Что мужская любовь — это больно и грязно? Это кровь, рвотные массы и смерть? Что уже занимался любовью с дорогим мужчиной и теперь кричит по ночам и мочится в постель? Что с него хватит одного опыта? Что совсем перестал думать о телесном удовольствии и сама мысль о прикосновении к телу бросает в иррациональную панику?              Лютик забился с головой под одеяло. Там пахло насекомыми, гнилью и потными ногами, но была иллюзия защищенности, сокрытия от мира и бед. Слова лишние. Геральт и так знает — смывал с него кровь и обрабатывал раны. Знает, и наверняка смирился, что они никогда не займутся любовью. Чувство вины прочно гнездится в нём и разжигать его — подлость.              Геральт больше не проронил ни звука. Лютик согрелся в своём коконе и уснул.              Он находился в ледяной пустыне. На снежной вершине Синих или каких-то других гор. Отовсюду дул пронизывающий ветер, а он был гол и одинок. И где-то рядом таилась опасность. Лютик ощущал её подкоркой, холодной кожей. Улавливал эхо шагов.              Шагов?              Он обернулся — за спиной была пустота. Обернулся второй раз, третий — по солнцу и против.              Солнце? Тут не было солнца. Не было луны, ночи, дня, зари. Тут было… ничто. Туманно-белая густая пелена и только шаги, только смех, шелест. Со всех сторон.              Спасите! Нет!              Крик осыпался морозом, так и не зазвучав, и внезапно белое ничто под ногами разверзлось. Он стал проваливаться в… пасть? А сверху заваливало… снегом? Но почему так душно, так темно? Тяжесть придавила его…              — Нет! Спасите! — Лютик распахнул глаза, захлёбываясь уже в самом настоящем крике, замолотил руками и ногами, отбиваясь от… погребающей лавины?.. и увидел глаза! Стоявшее над ним чудовище! Насильника! Геральта! Боль! Не надо!              Вспышка безумия поглотила. Серый расцвет выцвел до яркого, взорвался. Крик заложил уши. Защититься! Спастись!              — Зараза!              Насильник! Убийца! Боль! Спастись!              — Лютик! Ты в безопасности! Я друг! Дьявол! Допплер мёртв!              Фраза вонзилась в мозг ледяной стрелой. Допплер мёртв. Да, допплер мёртв. Мёртв. Точно. Лютик ухватился за знакомую фразу, как за брошенную утопающему верёвку, и дал ей себя тащить на поверхность. Сознание прояснялось медленно, паника, будто толща снега не хотела выпускать, но постепенно проступали звуки и запахи — собачий лай, кудахтанье, вонь замызганного тюфяка. Он понял, что сидит, вжавшись в стену, подтянув к груди колени и обхватив их и голову руками. Распрямился, в бледном свете зари различая очертания комнаты.              Шаги Геральта — лёгкие, босыми ступнями — слышались от окна.              — Лютик, прости, не хотел напугать, — сказал ведьмак успокоеннее. — Ты ворочался во сне, я думал, тебе холодно, потому что одеяло сползло. Всего лишь укрыл. Осторожно, как мне показалось. Прости, не думал, что ты проснёшься. Сильно напугал? Моё лицо? Знаю, оно престрашенное.              — Не знаю, — ответил Лютик невпопад. Поднял край одеяла, которое действительно было тяжёлым и холодным, что могло сойти за лавину из кошмара. Сунул под него озябшие ноги. — Геральт… твоё лицо… оно не твоё теперь.              Ведьмак молчал. Из-за спины не доносилось ни шороха, окромя внешних. Но он понимал. Конечно, понимал.              — Это серьёзное препятствие, Геральт, — вздохнул Лютик. — Не знаю... не знаю, как мы будем его преодолевать в долгом пути… Если ты надеешься когда-нибудь на физическую близость со мной, лучше не надейся. Мне свои прикосновения к себе неприятны, а уж твои… Определённо свихнусь от твоих.              — Что же этот ублюдок наделал, — глухо прорычал ведьмак, но Лютик расслышал. — Ладно, я понятливый, — сказал он громко. — Не буду скрывать, что хочу тебя. Много месяцев я доводил себя до пика, представляя тебя. Я хочу быть с тобой — в кровати, на сеновале ли, на лесной траве. Засыпать, обнимая тебя, спать, уткнувшись носом в твой висок, и дышать запахом твоих волос, целовать по утрам. Я хочу этого. Хочу наконец познать мужскую любовь, о которой я только слышал. Хочу испытать сладость мужского — твоего — тела, Лютик, только твоего и ничьего больше. Хочу, чтобы ты чувствовал блаженство в моих объятиях.              Лютик покачал опущенной головой.              — Это недостижимо.              Глаза щипало, но влаги в них не было, в груди сдавила беспросветная тоска. С мечтами, с желаниями Геральт опоздал на два года. И уже навсегда.              — Это недостижимо, — повторил он самому себе. — Бык боднул меня по яйцам… Я не способен, не хочу… не смогу. Не надейся на это, Геральт, не питай иллюзий. Я — евнух. Не скажу, что мне это нравится, но мне этого не побороть. Так что не жди, Геральт, что я прыгну к тебе в койку, мужское тело пришлось мне не по вкусу.              И им было твоё тело.              Лютик не произнёс своей горечи вслух. В комнате становилось светлее.              — Лютик, — ведьмак по-прежнему стоял у окна, — просто будь со мною рядом. Ладно? Это всё, что мне нужно. Больше ничего не смею просить.              — Да, Геральт, хорошо. Я уже здесь. — Лютик потеребил край одеяла. — Давай теперь ещё немного поспим, пока солнце окончательно не взошло? — Он улёгся, скользнул в тепло, отвернулся к стенке, лбом упёрся в лютню. Слышал, как прошёлся ведьмак, как заскрипела его кровать.              Они спустились вниз, когда петухи кричали во всю петушиную глотку. Порознь сходили до ветру, позавтракали тушёной капустой и кусочками ягнятины, взяли хлеба в дорогу и вышли за околицу. На Геральте был плащ, капюшон он сразу опустил на глаза и держался чуть позади, хотя его ноги норовили идти быстрее, чем мог позволить себе бард. Он хотел забрать лютню, но Лютик понёс её сам.              Почти не разговаривали. Ночные признания потеряли пронзительность, стёрлись под напором холодного ветра, изрытых тележными колёсами трактов и самим желанием обсуждать неприятное. Поля сменялись лесами, Геральт несколько раз настороженно вслушивался в доносящиеся из чащи голоса, рука дёргалась вверх, чтобы вынуть меч из ножен, но он её опускал и не шёл проверять наличие заработка.              Лютик старался не оглядываться на него, просто шагал вперёд, обходя поваленные деревья и мёрзлые овраги. Холод то подбирался под телогрейку, и он стучал зубами, то отступал. Деревни попадались часто, над трубами вился дымок. Людей и нелюдей по мере приближения к развилке на Махакам становилось больше.              Лютик чувствовал на себе внимательный взгляд ведьмака, ёжился от него, думал, не пропустить ли Геральта вперёд, но мысль самому смотреть в спину насильнику — его подобию — нервировала, и он напрягал силы, чтобы быть вровень с тренированным мутантом. Ещё думал — а теперь они хорошие попутчики? Кажется, в тот день он сочинял какую-то балладу о любви. А потом фермеры из деревни захотели обокрасть Геральта, а потом припёрся дракон с девками. О драконе были самые плохие воспоминания, до него теплилась хоть какая-то надежда на взаимность, а после — встреча с чародейкой, злость и разрыв.              До вечера обошли три деревни, прежде чем нашли корчму со свободными комнатами. Лютик валился с ног, продрог до костей.              Стол достался близко к камину. Рядом вперемешку сидели люди, полуэльфы, краснолюды. Было и два низушка.              — Геральт, мне, право, неловко пользоваться твоими деньгами, — поедая горох с сельдереем, сказал Лютик. Смотреть всё время приходилось в миску или под ноги. — Я могу заработать.              — Споёшь? Не сомневаюсь, что тебя здесь неплохо примут. Публика подвыпила, и ей скучно.              Лютик тронул лежавшую на лавке лютню, задел большим пальцем звучно отозвавшуюся струну. Едоки вытянули шеи, ища музыканта.              — Эгей, хто там с инструментом, сыграй нам, — высказался кто-то, — разгони печали.              Его поддержали несколько пьяных голосов.              Внутри вспыхнула искра азарта. Вспыхнула и погасла. О чём петь? Для чего? Веселить толпу? Чтобы веселить, надо быть весёлым. Радости и света Лютик не чувствовал в себе ни на каплю. Убрал руку от лютни, взял ложку.              — Прости, Геральт. Спасибо за попытку меня подбодрить. Я во всех отношениях евнух, в поэзии и музыке тоже. Когда-нибудь пройдёт, я не отчаиваюсь. Но не знаю, когда. Лучше спрошу у хозяина, не надо ли на кухне или в конюшне подсобить.              — Не спрашивай. Денег на несколько дней хватит, а потом что-нибудь заработаю.              — Я не хочу так, Геральт.              — Знаю. Когда-нибудь вернёшь, с первого выступления во дворце какого-нибудь князя или короля. Помню, ты прекрасно пел у Калантэ. Королева и вельможи рукоплескали тебе, великолепному барду…              — Но только не ты, — прервал Лютик. — Пожалуйста, Геральт, не будем вспоминать. Я в тот день многое от тебя выслушал, незачем ворошить. Мы начали заново. Не знаю, в качестве кого, друзей, наверно, и давай сохранять эту позицию.              — Хорошо, — согласился Геральт, он вообще стал на удивление покладистым, — но, чтобы ты знал, Лютик, я не встречал барда, искуснее тебя. Мои слова на берегу реки были завистью, ведь я не наделён никакими талантами, кроме как убивать.              Признания из ведьмака выцеживались по крупице, каждое новое, как касание пальцем, задевало какие-то струны души. Чаще они отзывались грубой болью, реже — симпатией. Лютик хотел вернуться в те времена, прожить их по-другому. Он бы вытребовал у Геральта слова любви или без них сразу залез к Геральту в лохань и гори огнём она, эта Цинтра.              Он не проронил ни звука. Под чужой гомон они молча доели ужин.              Лютик спал без сновидений. Быстро заснул в жёсткой постели и не помнил, как пролетела ночь, утром счёл это благом. Кошмары, посещавшие его из раза в раз, высасывали силы, пили энергию. Последний спокойный сон был давным-давно. Голова была ясной, и ноги гудели меньше обычного.              Каморка выстудилась, одеяло и накинутая поверх меховая краснолюдская тужурка удерживали тепло. Южные земли близились, а температуры по-прежнему держались низкие.              За окном по обыкновению кричали петухи и дворовые девки, ржали лошади, где-то хлестал кнут. Лютик вдруг понял, что не слышит сопения ведьмака.              — Геральт! — испугавшись, позвал он и, не получив ответа, обернулся. Постель была пуста, одеяло на ней расправили, пусть и неаккуратно. Меч, котомка тоже исчезли. Неужели Геральт удрал, как от обоза краснолюдов? Лютик в это не верил, но некоторый опыт говорил в пользу этой теории. Поняв, что не добьётся физической близости или мало-мальски любовных отношений, Геральт мог покинуть непригодного, мрачно настроенного калеку.              Обида подступила к горлу. Лютик быстро с ней справился, задушил на корню. Не имел права винить Геральта, но всё же его откровения звучали так искренне, что он… нет, не поверил, но захотел поверить. Рано ещё открывать сердце.              Из коридора послышалась тяжёлая поступь, рассохшаяся дверь заскрипела в проржавелых петлях. Лютик зажмурился и натянул одеяло до лба.              — Лютик? — ведьмак остановился, — Уже не спишь? Восход только занялся.              — Петухи разбудили, — сказал правду он. Залился краской стыда за заочное уличение в низком поступке.              — Я принёс тебе плащ, — сказал Геральт немного смущённо, — наденешь в дорогу.       В ноги опустился мягкий рыхлый свёрток, а шаги проследовали к окну. Лютик открыл глаза. На краю кровати лежал чёрный, небрежно скрученный плащ из качественной шерсти. Ткань была плотной и наверняка тёплой.               — Зачем, Геральт?              — Ты зябнешь. От краснолюдской жакетки толку мало, она даже зада не закрывает. Плащ укроет с головы до ног, будет теплее.              — Но где ты взял его спозаранку?              — Видел вечером, как купец, постоялец, предлагал полуэльфам товар. Заприметил у него плащи. Он лучше моего.              — Вижу, — признал Лютик, щупая ткань, медную застёжку. — Не надо было тратиться на меня.              — Ты важнее денег. Я бы отдал тебе свой плащ, да ты сам велел мне закрывать глаза капюшоном.              Лютик всё мял в пальцах ткань. Покалывающая кожу шерсть будто говорила, как будет уютно под ней. Намёрзшееся за время долгого похода тело предвкушало комфорт. Комфорт, который кто-то создал для него.              — Прости меня, Геральт, — после нескольких мгновений мучительных терзаний, сказал Лютик. Потёр застёжку. Опущенная голова сейчас как никогда хорошо отражала его душевное состояние.              — За что? — испугался ведьмак, сделал стремительный шаг, прогибая половицы.              — Я решил, что ты ушёл. Бросил меня. Из-за того, что я теперь такой… неполноценный. Ты заботишься обо мне, а я думаю о тебе плохое.              — Лютик! Зараза! — Геральт шагнул ещё, но остановился, едва ли не дыша в спину. — Лютик, перестань! Я сам вынудил тебя не доверять мне. Я не в обиде! Я заслужил подозрения! Сейчас обещаю — предательства больше не повторится. Если ты разрешишь, я не оставлю тебя никогда.              Геральт замолчал на середине волнительной интонации. После обычно люди обнимаются, прощают, признаются в любви, клянутся в верности или просто, держась за руки, выразительно смотрят в глаза. Им же любой физический и зрительный контакт не светит ещё долго, если не до конца жизни. Но всё равно, извинившись, Лютик почувствовал себя лучше, словно сбросил часть груза с души. От него к Геральту снова потянулась ниточка симпатии, пока тонюсенькая, замешанная лишь на благодарности, на признании факта, что Белый Волк умеет быть чутким.              Позавтракав, они снова отправились в путь.              Через три дня медальон ведьмака завибрировал совсем сильно. Шикнув, Геральт остановился, Лютик встал на три шага впереди. Они огибали деревню кирпичников, над которой стоял густой смог, дорога шла через голый подлесок.              — Что такое, Геральт? — забеспокоился Лютик, оглядывая неприветливые деревья. Поджилки задрожали, хотя его ухо не улавливало опасных звуков, на ведьмака же он мог посмотреть только ниже лица. Тот медленно перемещался вдоль густой, напрочь лишённой листвы поросли, сжимая висевший на цепочке кругляшок с ощеренной волчьей пастью.              — Магия, — пояснил он. — Совсем близко.              — Чудовище?              — Возможно. Или место Силы, но монстр вероятнее: я слышу что-то похожее на чавканье. Не бойся, днём из нор выползает не так много тварей.              — Пойдём быстрее отсюда! — взмолился Лютик. Он с головы до ног покрылся мурашками. Замотался в плащ, ища в нём укрытие. Меж веток мерещился допплер — второй белоголовый ведьмак, этот образ теперь стоял за каждым «чудовищем». — Если чавкает, то спасать уже некого.              Геральт замер в нерешительности. Грудью подавшись в сторону доносящихся до его совершенного слуха звуков. Рука была согнута так, чтобы молниеносно выхватить из заплечных ножен меч.              — Пожалуйста! — попросил Лютик, жалобно, выдавая этим своё состояние. От страха у него норовил опорожниться мочевой пузырь. Волосы на загривке шевелились.              Геральт опустил руку, взглянул в чащу ещё раз и повернулся. Кажется, кивнул. И тут заржала лошадь.              — Я скоро! Не бойся! — крикнул ведьмак и, обнажив-таки меч, ринулся через кусты и высокую жёсткую траву. Лютик чуть не сошёл с ума от ужаса. Крутанулся, не увидел рядом никого, способного защитить, отвлечь от страха. Ветки вдруг потянулись к нему, хмурое небо опустилось, вытесняя кислород, лес завертелся, набирая скорость…              — Геральт! — взвизгнул Лютик и неожиданно для себя понёсся за ним, на бегу уже осознавая, что мозг, похоже, рассудил, что ему спокойнее быть рядом с истребителем монстров и монстрами, чем одному на пустой дороге. Лютня цеплялась за сучья, плащ путался в колючках, уставшие ноги заплетались.              Бежать оказалось недолго. Он увидел чёрный развевающийся плащ Геральта, белую копну волос, какую-то мерзкую склизкую тварь, встающую на дыбы, сверкнувшее серебряное лезвие и брызнувшую из разрубленной шеи бурую кровь. Мерзкое зрелище. Побеждённое зло. Оседающее на гниющую листву бесформенное тело. Вонь, смрад. Ржание.              Нога зацепилась о кочку. Лютик, несколько шагов не добежав до места событий, растянулся на земле. Ковёр из листвы и травы самортизировал падение, резкая боль прострелила только ногу. Лютня брякнулась по бедру, котомка соскочила.              — Чёрт! — зашипел Лютик, потянулся к ноге, растёр. Боль. Снова боль. Иная, не стыдная. Она постепенно утихала.              — Твою мать! — ругнулся ведьмак и вмиг оказался рядом на коленях, тоже протянул руки. На нём уже был капюшон, но Лютик, забыв про боль, отпрыгнул, попятился на карачках, путаясь в плаще. Внутри всё сжалось в узел.              — Пожалуйста, не подходи! Знаю, что говорю глупость, раз сам побежал за тобой, но не подходи, не дотрагивайся до меня.              — Ты кричал. — Геральт послушался, остался на месте, ниже надвинул капюшон. — Что разбил?              — Нога. — Лютик сел на задницу, подвигал ею, пошевелил пальцами в растоптанном сапоге. — Цела. Перелома нет, просто ушиб. Уже почти не болит. Похромаю немного, и всё.              — О горе ты моё, — ласково усмехнулся ведьмак. — На счастье, у нас теперь есть лошадь. Поедем верхом.              Лютик опустил ногу, оглянулся. Точно, на краю поляны, зацепившись поводом за ветку ракиты, топталась пегая осёдланная лошадь. Стригла ушами и водила хвостом, тёмным глазом косила на склизкий труп чудища. Безголовое, залитое вонючей жижей туловище накрывало… другое тело. У второго мертвеца не хватало половины лица и части плеча, может быть чего-то ещё — Лютик со своего ракурса не видел. Занятый паникой и разбитой ногой он только сейчас объял всю картину. От уродливой морды чудища, похожего на опалённую огнём рысь, только крупных размеров, торчащих из пасти окровавленных клыков, его едва не вывернуло. Он быстро отвёл взгляд.              — Кто это? — спросил он, не представляя, о ком конкретно — о звере или человеке, закрылся локтем.              — Сыркуч, — ответил ведьмак, вставая и уходя. — Он же лютовик или живогрыз. Нападает на одиноких путников. Не страшнее пумы. Другой вопрос, зачем этот бедолага съехал с дороги. Помочиться? Так и на дороге бы мог? Ладно, нам это не надобно. Главное, у нас теперь есть лошадь, и мы сможем двигаться вдвое шустрее.              Судя по звукам, ведьмак обыскивал тело несчастного и засовывал полезные вещи в свою сумку. Не пояснял, следовательно, ничего существенного или интересного в карманах погибшего не было. Лютик упёрся лбом в согнутые колени, чувствовал себя как после трёх кувшинов недозревшей браги. Пытался прокрутить в голове всё произошедшее с момента остановки и понять, что его больше пугало — присутствие Геральта или отсутствие. Получалось, что оба эти явления внушали одинаковый страх оказаться беззащитным перед злом. При этом Геральт был лишь визуализацией старого кошмара и мог защитить от новых, куда более реальных и вероятных опасностей.              Лютик понимал это. И понимал, что понимает. Что Геральта глупо бояться. Что Геральт друг, а доплер мёрт…              — Лютик!              Лютик вздрогнул, отвёл взгляд к сапогам. Прямо над ухом фыркнула лошадь.              — Что, Геральт? — спросил он, имитируя беззаботность.              — Вставай, поедем. Ты впереди или сзади? Лютню я хорошо закрепил, не упадёт и не сломается.              — Спасибо, — кивнул Лютик. Встал, отряхнулся, поправил застёжку плаща, избегая смотреть на держащего кобылу под уздцы ведьмака. Спина была крепкой, седло сделано добротно и позади достаточно места. Зад выбирал седло, но тогда Геральт будет слишком близко сидеть сзади, действовать на расшатанную психику, а сидеть позади, держаться за него… это было не лучше.              Геральт не торопил. Почёсывал лошадь по холке, тихо разговаривал с ней, называл Плотвой, поправлял притороченный скарб. Он всегда любил лошадей, обращался с ними добрее, чем с людьми.              — Если не возражаешь, то я в седле, — сказал Лютик. Нога при перенесении на неё веса пронизывала тонкой болью у щиколотки. — Так я не буду тебя видеть.              — Не возражаю. Помочь залезть?              — Сам. — Лютик доковылял до нужной позиции и поднялся в седло, вспоминая Плотву, которую нельзя было трогать. Проверил крепление лютни и счёл надёжным. Инструмент придавал ему сил бороться, а то, что ведьмак бережно относился к этому бесполезному сейчас предмету, добавляло очков на его счёт.              Геральт ловко запрыгнул на круп, прислонился грудью к спине. Лютик через плащ и надетую под него телогрейку почувствовал застёжку на куртке, твёрдые мышцы. От Геральта резко пахло потом, лесной сыростью и кровью сыркуча. Его тёплое дыхание шевелило волоски на затылке. Бёдра тесно обхватили бёдра.              Лютик занервничал. Слишком близко! Слишком! Слишком! Тело словно стало чужим, по позвоночнику вверх устремились иглы, собрались в основании черепа, прессом сдавливая мозг. Он подался торсом вперёд, уходя от прикосновения, но места было мало, и Геральт, понукая лошадь, положил ладони ему на поясницу, сильнее сжал бёдра.              Слишком тесно! Слишком! Слишком! Лютик втянул голову в плечи, вцепился, что есть мочи, в поводья. Надо было править, а он не мог! Плотва под двойной тяжестью шла медленно, запиналась на кочках, перешагивала через трухлявые стволы упавших деревьев, заставляя седоков колыхаться и наваливаться друг на друга.              — Ты в порядке? — спросил Геральт. Его подбородок ткнулся Лютику в плечо. — Дрожишь.              — Не прижимайся, — выцедил Лютик, сознавая, что находится на грани истерики. Отпустил повод и обеими руками ухватился за гриву. В голове творился кавардак. Он не видел деревьев, кустов, лишь чувствовал, как ветки стегают его, но хуже было это непрекращающееся ощущение опасности, чего-то дурного, неотвратимого. В воспалённом воображении мелькали картинки надвигающегося на него желтоглазого монстра, прикосновения к стыдным местам, разрывающий нутро член и невозможность предотвратить боль.              Крик рвался наружу. Лютик зажмурился, стиснул челюсти.              Допплер мёртв, допплер мёртв.              — Лютик? — встревоженно окликнул Геральт.              Допплер мёртв.              Лошадь выбралась на дорогу, пошла ровнее. Геральт расслабил бёдра, но они всё равно тёрлись, и пах толкался в ягодицы.              — В порядке… — Лютик дышал глубоко не замечая, что трясёт головой, как напряжён и как это выглядит со стороны. Он вытерпит. Вытерпит. Сзади всего лишь Геральт, его друг, любимый человек.              Кобыла вильнула. Пальцы ведьмака инстинктивно впились в мышцы…              — Нет, Геральт, нет! — Лютик потянул за поводья, тормозя лошадь. — Не могу, извини! — Он перекинул ногу через холку и спрыгнул на землю, согнулся, обхватив голову руками, сжал виски. Продолжая глубоко дышать, медленно повторил спасительную фразу, коснулся пальцами травы и растёр её холод по лицу. Потихоньку стало отпускать.              Выпрямившись, Лютик увидел, что Геральт тоже спешился и протягивает ему бурдючок. Он взял, глотнул. В бурдючке оказался ледяной самогон, рот обожгло, но мысли встали на место.              — Спасибо, Геральт, — возвращая алкоголь, сказал Лютик. Видимо, благодарить ведьмака стало его обычным делом.              — Лютик, твою мать, Лютик! — разразился ведьмак. — Почему сразу, к дьяволу, не сказал?              Голос ударил по натянутым ещё нервам. Лютик ощетинился против агрессии, развернулся, чтобы накричать в ответ и гордо уйти. Смысл дошёл следом, с опозданием, и Лютик удержал себя. Погладил тыкающуюся в него лошадиную морду.              — Думал перебороть, — признался он. — Я хочу это перебороть. Я должен преодолеть страх! Но пока не могу… — Он вздохнул.              — Будешь пробовать сзади меня?              Лютик отрицательно покачал опущенной головой. Мысль, что к нему снова будут прикасаться, пусть и другим манером, пугала до недержания.              — Тогда залезай обратно, а я пойду пешком. И не вздумай возражать, Лютик: у тебя ушиблена нога, а я мутант, выносливее тебя.              Лютик принял довод. Он устал, морально вымотался и уже настроился проделать часть пути верхом. Было совестно перед Геральтом, но он отбросил ненужные терзания, поставил здоровую ногу в стремя и вскочил в седло, взмахнул поводьями. Лошадь пошла, цокая подковами по камням, Геральт держался у крупа слева.              Передвижение ускорилось. Пока солнце стояло высоко, они миновали подлесок и сам лес, три деревни и множество брошенных на зиму полей. Лошадь имела спокойный характер, плащ хорошо согревал, да ледяной ветер под вечер утих.              Впереди замаячил город. Над крепостными стенами развевались красно-жёлтые флаги с когтистыми орлами. От обозов стало не протолкнуться, время от времени встречались конные патрули и пешие стражники с металлическими нагрудниками. Жизнь кипела. Вдоль дороги выстроились лавки и мастерские оружейников, кузнецов, шорников, канатчиков. Продавцы и покупатели бойко торговались.              — Стой, Лютик, — попросил Геральт. — Доска объявлений. Вдруг для меня заказ найдётся? Я посмотрю?              Лютик увидел втиснутый на обочине деревянный щит, наполовину загораживающий лоток кожевенника. На нём болтались несколько потемневших пергаментов с обтрёпанными краями и выцветшими чернилами. Лютик понудил Плотву остановиться и скорее уловил, чем увидел, как ведьмак метнулся в сторону. Он отвернулся и стал изучать витрину книжной лавки, рядом с которой очутился. Хотел ли он, чтобы Геральт нашёл здесь работу? Это, конечно, задержит продвижение на юг, но…              Ему было всё равно.              Лишний день здесь, лишний день там — какая разница, если у всей его жизни теперь нет цели и смысла?              — Лютик, — Геральт в виде голоса неожиданно возник позади, там же у крупа. — Староста нижнего посада нанимает ведьмака обследовать кладбище. Узнаем? Нам нужны деньги.              — Не оправдывайся, Геральт, я это знаю. Спрашивай дорогу, и хорошо бы нам там предложили ночлег.              До дома старосты добрались ещё засветло, хотя пришлось преодолеть запруженные народом, лошадьми и телегами улицы. Нижний посад был беднее других частей города, часто встречались лачуги и хижины. Главным украшением был каменный храм Вечного огня.              Узнав, кто и зачем пожаловал, староста обрадовался.              — На кладбище не зайдёшь ни при свете, ни, упаси боги, во тьме, — угощая квасом и похлёбкой, сообщил он. — Не спрашивай, ведьмак, какая тама тварина лазит, не скажу — не видал. И никто не видал, ибо все жить хотят. Звуки жутенькие оттедова. Хорошо, что оградой кладбище обнесено, а то, поди, и нам несдобровать. Усех сожрёт, и живых, и мертвяков. Можа, и не в одиночку там энта тварина сидит. Разберися, ведьмак, а мы тебе, скока положено, из казны заплатим.              — В этом не сомневайтесь.              Лютик вылавливал из тарелки комки сала, жевал и помалкивал. Только лишь слыша о «жутеньких» звуках и не слыша их самих, покрывался мурашками, однако всё ярче понимал, что боится не тупых, как валенки, гулей или жагниц, мало отличающихся от обычных хищников, а разумных чудовищ. Тех, чьё коварство, хитрость, мстительность и прочие пороки сравнимы с человеческими. Это настоящие чудовища, и одно прочно засело у него в голове.              Кладбище, как выяснилось, располагалось не в самом посаде, а на некотором удалении от околицы. У его ворот выстроили часовню с жилой комнатой для служителя культа, но тот сбежал сразу же после появления странных звуков. Сговорившись о приблизительной цене, староста дал Геральту ключи, чтобы тот отдохнул в часовне и подготовился. Лютику он предложил постель в своём доме.              Лютик поблагодарил, но как только Геральт вышел за дверь, почувствовал себя неуютно. Эмоции были смутными — страх, тоска, угнетённость, и над всем этим довлела тревога. Просто тревога — ни о чём конкретном и обо всём сразу. Она поглощала, затмевала, гнала.              — Я пойду с Геральтом, — выкрикнул Лютик, схватил пожитки и помчался за ним. Староста проводил его недоумённым взглядом.              Стемнело. По лаю собак Лютик определил направление. Догнал Геральта на изгибе улицы. Тот ничего не сказал.              Кладбище нашли без труда. За обветшалым кирпичным забором чёрными зловещими силуэтами на фоне звёздного неба высились деревья. Страшных звуков, как Лютик не напрягал слух, не слышал. Ведьмак тоже прислушивался, но не комментировал.              Часовня была маленькой, деревянной, в один этаж. Центр её занимал жертвенник с изображением трилистника пламени. В правом углу за ширмой стояли кровать, шкаф, стол и кривоногий стул. Геральт зажёг найденный каганец, разложил на столе склянки с эликсирами, выбрал две.              — Лютик, тебе надо было остаться в посаде, — повернулся он, сжимая колбочки в кулаке. — Я не знаю, кто там, на кладбище. Люди любят преувеличивать, раздувать. Скорее всего, это гули или альгули озоруют. Мелочь, трупоеды, они живых не трогают. Но учитывая твоё состояние…              — Прячась, страхи не преодолеешь, Геральт, — ответил Лютик, пристраивая лютню и котомку на кровать, сел, глядя под ноги. — Я верю, что ты справишься с этими тварями: я не слышал о ведьмаке, искуснее тебя. Верю, что ты меня защитишь. Лягу, попробую заснуть. Хотя вряд ли получится.              Ведьмак заговорил после паузы, которая, наверняка, означала поддержку.              — Постараюсь управиться быстро, чтобы днём получить оплату и отправиться в путь. А сейчас мне нужна тишина.              Тишину Лютик мог обеспечить. Забрался на кровать, укрылся одеялом, плащ свернул и положил сверху тощей соломенной подушки. По теням и звукам догадывался, что Геральт выпил эликсиры и сел возле жертвенника на пол для медитации. Ведьмачьи снадобья требовали сосредоточения, до предела обостряя все органы чувств. Напичканному ими ведьмаку под руку лучше не попадаться.              Сидел он недолго, за это время Лютик едва-едва успел согреться и принюхаться к затхлому запаху соломы и тряпок, из которых было выстегано одеяло. Геральт взял меч и вышел в ночь. Его движения были рваными, будто нетерпеливыми. Заклёпки на рукавах серебряно блестели. Сквозь стены Лютик услышал, как глухо лязгнули запоры кладбищенских ворот, как скрипнуло ржавое железо. Потом наступила тишина, не лаяли даже посадские псы, не ухали ночные птицы.              Огонёк в каганце на столе плавно мерцал, испуская оранжевое сияние, был маленьким ярким пятном в окутывающей помещение тьме. Лютик смотрел на него, надеясь, что фитиля хватит до возвращения Геральта. Время растворилось, окружило, нельзя было понять, течёт оно быстро или медленно. Только подрагивающий лепесток и учащённый пульс отмеряли его бег.              Страх был. Лютик ощущал его в подреберье ноющей болью. Страх собирался на позвоночнике и морозной дорожкой подбирался к загривку, ломил шею, ступни и кисти оставались холодными. Самый сильный страх долбился в голове, пытался проникнуть в мысли и ввести в панику. С ним сложно было справляться, но Лютик давал отпор, на какой только был способен. Смотрел на огонёк, цеплялся за него. Нельзя всю жизнь бояться. Нельзя. Нельзя. Надо жить.              Тесная тёмная часовня напоминала хижину. Ту роковую, в лесу. Без печки, но с ночью и одиночеством. Где над ним надругались, где была боль. Боль и смерть.              Нечеловеческий и даже не звериный вой сотряс стены. Заколебалось пламя в каганце, создавая зловещие отсветы на стенах. Лютик сжался, нырнул с головой под одеяло, забился в угол. Вой повторился. И второй раз, и третий, и снова, и снова. То тише, то протяжнее. Казалось, что-то грохотало, бушевала гроза, но вечером на небе не было ни облачка. Не жутенькие звуки, а жуткие! Леденящие кровь!              Дверь была без засова, открывалась наружу. Придвинуть к ней шкаф — да Лютик не находил в себе сил высунуть нос из-под одеяла. Прижимал колени к груди, руки к голове и вздрагивал при каждом взрёве или подвывании. Зубы стучали. В первый момент он испугался за Геральта, но дальше от страха альтруизм отключился, и Лютик мог думать только о себе.              Вой замолк ещё внезапнее, чем начался. Образовалась небывалая тишина, звуковой вакуум, даже фитиль перестал потрескивать. Или паника заложила уши. Лютик не знал. Он оцепенел, боясь разогнуться и посмотреть. Одеяло было его крепостью, спасением. Он просидел бы не шевелясь до скончания веков, если бы это уберегло его от боли. Он не сомневался — боль там, поверх одеяла.              Затрещал фитиль, легко стукнула о стекло ветка, какая-то пичуга подала голос. После воя и тишины и эти безобидные звуки поднимали в мозгу паническую волну. Лютик ждал, что за ними последует новая серия светопреставления, но с каждым проходившим мгновением понимал, что ошибается. Он заставил себя глубоко дышать, а когда кислород под одеялом закончился, приказал себе вылезти и принять реальность, в которой всё было спокойно.              В комнате ничего не изменилось. Это придало сил и уверенности. Лютик распрямил ноги, чуть сдвинул одеяло. Посидел так, глядя на дверь. Горло пересохло, а в груди до сих пор работали мельничьи жернова. Он вспомнил про самогон. Бурдючок находился в сумке ведьмака, лежавшей на стуле возле стола.              Закусив губу, Лютик свесил ноги с кровати, всунул их в сапоги. Взволнованно подождал. Было тихо. Проскочила тревожная мысль о Геральте, который не возвращался безумно долго.              Фитилёк горел, мистической сферой указывая путь. Лютик встал, пошёл на его свет. Половицы застонали, каждый шаг в полупустом помещении вторил эхом. Страх липкой плёнкой растекался по спине и проникал под кожу. Надо было ночевать у старосты.              Лютик смотрел на пляшущий в потоках воздуха огонёк, как на маяк, спасение в океане страха. Темнота смыкалась вокруг него, за спиной мерещились призраки.              — Чудовище только внутри меня, — сказал Лютик вслух, распугивая тревогу, и всё же обернулся, оглядел комнату. Никого. Безопасно. Снаружи тихо. Лютик немного расслабился, расстегнул застёжку сумки, сунул внутрь руку… Дверь с силой распахнулась, громко ударившись о косяк. Лютик вздрогнул, попятился, машинально поворачивая голову.              В часовню вломился… ведьмак… Перекошенная морда, жёлтые злые глаза, оскал, седые космы и кровь, много крови… Насильник! Кошмар продолжается! Избавление только приснилось!              Лютик отшатнулся, закричал, закрывая лицо предплечьями. Но вдруг чудовище пошатнулось, качнулось на нетвёрдых ногах и, ввалившись в часовню, рухнуло на грязный пол.              — Лютик, помоги…              Хрип, отчаянный всхлип боли, не громче, чем всплеск рыбы в пруду, достиг цели. Лютик замер, вслушиваясь в сиплые вдохи… Доплер мёртв, это Геральт, он ранен, ему надо помочь.              Лютик опустил руки и шагнул к заваленному на бок ведьмаку и тут же отпрянул. Как помочь, если мысль дотронуться вызывает содрогание, а кровь не только на теле, но и на лице?