Чудовище внутри

      Геральт замычал, сквозь стиснутые зубы. Шевельнул ногами в огромных сапогах, к подошвам которых прилипли сухие листья, напряг руку, поднимаясь на локте, и тут же вскрикнул и повалился обратно. Из-под ладони в кожаной перчатке, которую он прижимал к боку, на пол закапали крупные капли крови, чёрной в царившей полутьме.              — Лютик…              Надо было на что-то решаться, выходить из парализации. Лютик ни в коем случае не хотел лишать ведьмака помощи, испугался за него… за его жизнь и то, что снова останется один. Но совсем другой страх сковал мышцы, мешая сдвинуться с места. Он давал силы только бежать, улепётывать с воплем, зарываться под одеяло или сигать в кусты. Этот страх вместо любимого человека показывал насильника, вместо стона боли подсовывал злобный рык. Лютик боялся поддаться этому страху и был рад, что застыл истуканом.              Он справится с собой, обязательно справится. Дайте только мгновенье.              Взгляд скользил по обтянутым кожаными штанами лодыжкам и бёдрам, отмечая появившиеся на них грязевые разводы и царапины, по рукавам с серебряными набивками, сочащейся под пальцами крови. Едва задев подбородок с ямкой и кровавыми полосами, метнулся к уху, закрывающим его волосам, торчащему из-за плеча мечу.              — Лютик…              Хрип вывел из оцепенения. Геральт заворочался, пытаясь самостоятельно подняться, да только закашлялся, выплюнул сгусток то ли тёмных слюней, то ли крови.              — Не двигайся, я помогу.              Лютик заставил ногу подняться и сделать шаг к раненому. Второй дался легче, после третьего он опустился на колени, стараясь не смотреть в лицо. Опасность представляла дыра в боку, а на лице не имелось жизненно важных органов, его можно оставить на потом или совсем не обрабатывать.              Допплер мёртв. Допплер сумеет сымитировать серебряные заклёпки, но не возьмёт в руки серебряного меча.              Рука Геральта плотно прижималась к боку, закрывая от обзора рану. Виднелись прорехи на куртке, будто вспоротой острейшим ножом. Всё вокруг было в поблескивающей на свету крови. Жутко и страшно.              — Убери руку, — попросил Лютик. — Мне надо посмотреть и раздеть тебя.              Геральт послушно убрал, но только Лютик потянулся, был пойман за запястье. Пальцы крепко стиснули его тощий сустав, дёрнули.              — Нет! — закричал Лютик и отпрянул, выдернул руку и попятился, елозя задом по шершавым доскам. Перед глазами мелькнули белые вспышки, нервы прорезала паника воспоминаний. — Не трожь!              Неизвестно, далеко бы убежал, но упёрся спиной в колченогий стул. Тупой край выступающей сидушки стукнул в позвоночник. Болезненное ощущение на мгновенье привело в себя, собираясь, как заведённая катапульта, вытолкнуть из реальности в свободное падение ужаса.              — Эликсиры, — услышал он с трудом выговариваемое объяснение, — это эликсиры… рефлексы… Зараза, прости… Помоги же!..              Вырвавшаяся с рыком мольба полоснула по ушам, Лютик ухватился за раскатистую фразу и вытянул себя на берег рационализма. Вспомнил, как ведьмак пил свои снадобья и что у принявших их ведьмаков обострено восприятие. Мысли примирили с произошедшим, хотя оттяпали часть решимости. Но Лютик собрал мужество в кулак и снова подался к корчащемуся в муках телу.              — Пожалуйста, контролируй себя. И говори со мной, иначе мне страшно.              Геральт судорожно кивнул и выцедил:              — Я тебя люблю.              — Ты сейчас способен об этом говорить? — удивился Лютик. Неожиданность и теплота сказанного отвлекли его. На коленях он подобрался вплотную к луже крови. Она пополнялась медленными каплями, текущими из-под располосованной куртки. Лютик насчитал четыре тонких, почти параллельных пореза, идущих наискось от застёжки. — Тебя надо раздеть. Сможешь приподняться?              — Это самое важное, — прошипел, выполняя просьбу, ведьмак. Лютик не видел его лица, но догадывался, что оно перекошено от боли и ещё страшнее, чем обычно. Переместившись за голову, он аккуратно стянул перевязь, отложил меч в ножнах к жертвеннику и вернулся обратно к ранам. Кровь из них капала интенсивнее. Геральт обессиленно рухнул на лопатки, тяжело дышал и сглатывал.              — Важное сейчас — дыры в твоей шкуре, — сказал Лютик. Он быстро развязал шнуровку куртки, раздвинул полы. Низ льняной рубахи был весь тёмный от крови — Лютик задрал и его. Охнул, упёршись взглядом в те самые дыры, повторяющие разрезы на одежде. Три были длинными, от солнечного сплетения до тазовой кости, четвертое в половину меньше. Ровные края сочились бурыми бусинами, которые скатывались и, собираясь в крупные горошины, падали в лужицу. Процесс не переставал ни на миг. Бег ускоряло рваное вздымание измазанного кровью живота. Кровь намочила и слепила волоски, пропитала пояс штанов, затекла под него.              Железный, приторно-тошнотворный запах ударил Лютику в ноздри. Желудок подскочил к горлу, на языке осел металлический привкус. Жуткие картины смерти, боли и увечий заплясали перед глазами. Эти самые пресс, пупок, рисунок волос, линия рёбер пришли из кошмаров, где принадлежали насильнику. Исполосованный, он всё равно был страшен и силён. Прикоснёшься — и схлопочешь удар, затрещину, от которой вывалятся мозги.              — Дыры затянутся, только промой их, останови кровь. Я сам не могу… ослаб, интоксикация… яд…              — Да, — Лютик отвлёкся от поймавших в сети воспоминаний, тряхнул головой, поднимаясь на ноги. Здесь лежал, конечно, же ведьмак — его спутник, друг, а никакой не допплер. Друг истекал кровью, был отравлен и больше некому помочь. Лютик не хотел, чтобы Геральт умер. Нет, никогда, не от такой ерундовой раны, не от того, что сломанный бард испугался. Остаться без Геральта тоже страшно. — Я промою, Геральт, только… — он осмотрелся, — тут нет воды… Есть только самогон в твоём бурдючке.              — Самогон обеззаразит, — прохрипел Геральт, зашевелился, клацая заклёпками по доскам, и тут же зашёлся влажным кашлем, плюнул. У Лютика замерло сердце: не привык он наблюдать сильного охотника на чудовищ беспомощным, сочувствовал его боли, желал выздоровления.              — Знаю, — сказал Лютик, уже метнувшись к столу и котомке. Дрожащими от спешки руками вытряс бурдюк, поднял, взболтнул. К счастью, тот оказался тяжелым и булькнул совсем коротко. — Почти полный, Геральт.              Лютик схватил каганец с заколебавшимся язычком пламени и, осторожно, но вместе с тем торопясь, вернулся к сотрясающемуся в глухом кашле ведьмаку, шлёпнулся на колени, отбивая их. На ранах теперь не было бусинок, из них текли потоки, бурлившие при каждом подпрыгивании тела.              — Тише, Геральт, — взмолился Лютик, — ты теряешь много крови. Тут всё в ней! Пожалуйста, потерпи, не шевелись!              — Попробую, но горло… у меня расцарапано горло.              — Ещё и горло? — взвыл Лютик в отчаянии, что придётся касаться и его. — О, боги, Геральт! Хорошо, что ты жив!              — Правда, хорошо? — спросил Геральт с надеждой, даже кашлять забыл. — Ты рад?              Лютик замялся. Он не планировал давать Геральту иллюзий на тесные отношения. Но сейчас, при звуках его посчастливевшего, пусть и осипшего голоса, за грудиной заскребло что-то жалостливое. То ли к ведьмаку, то ли к себе. То ли к обоим. Ведь они оба заблудшие, выброшенные на бесплодный берег души, каждый со своей нелёгкой судьбой. И здесь, в тёмной часовне на краю спящего города, при свете единственного огонька, они только вдвоём, единственные друг у друга.              — Я никогда не желал тебе худого, — сказал Лютик, — даже после того, как ты прогнал меня. Живи, Геральт. Потому что один я пропаду. Ты нужен мне. С тобой мне спокойнее.              — Я буду жить ради тебя. Эти раны меня не убьют.              — Они неглубокие, внутренние органы вряд ли задеты, — сообщил Лютик. Не теряя времени, подсвечивая себе потрескивающим пламенем в каганце, он уже осмотрел порезы, вскрыл бурдюк и теперь искал какую-нибудь чистую тряпку, которую можно было бы использовать в качестве тампона. В жилище пастора не было никаких тряпок, окромя одеяла, но оно не годилось.              Раздумывать было некогда — Лютик стащил с себя рубаху и, дёрнув в стороны, с треском разорвал надвое. Затем ещё на несколько полос. Он думал, что ведьмак что-нибудь скажет на это, но тот молчал и даже перестал трястись.              Лютик испугался, что тот в обмороке. Кинул взгляд на лицо, но тут же отвернулся.              — Эй, Геральт! Геральт! Будь в сознании! Держись!              Он скомкал одну тряпку и плеснул на неё самогон. Затем дрожащей рукой стал аккуратно и быстро стирать кровь вокруг ран. Не понимал и не стремился понять, чего боится больше — что ведьмак вскинет голову и злобно засмеётся, схватит и истерзает или что оставит его одного наедине со своим трупом и кладбищенскими чудовищами. Просто действовал, не давая себе задумываться. Водил по покрытой старыми шрамами коже, не зацикливаясь, что пальцы пачкаются в тёплой солоновато пахнущей жидкости — в крови. Тряпка вся пропиталась ею.              Геральт застонал, зашевелился.              — Слава богам, — выдохнул Лютик, продолжая в ускоренном темпе колдовать над его ранами. Руки тряслись, губы тряслись, и всё тряслось. Ощущения были, как на грани нервного срыва.              — Щиплет, — пожаловался ведьмак, шипя и ворочаясь. Взмахнул рукой, будто хотел откинуть назойливую помеху. Лютик вздрогнул, но подавил крик и желание сбежать.              — Почти закончил промывать, — ответил он. — Пожалуйста, говори со мной. Хоть о чём-нибудь. Когда молчишь, мне страшно.              — Я, наверно, — Геральт шумно облизал губы, — отключился. Слабость… Яд в организме. И эликсиры. Интоксикация. Бок горит.              — Неудивительно, — сказал Лютик, выкидывая окровавленный лоскут и пропитывая алкоголем другой. Осаживая панику, он вспоминал, как купал это мускулистое тело в Цинтре, натирал ромашкой, вдыхал мыльный аромат, смешанный с дерьмом шелки. Тогда тело манило, а не пугало. — Геральт, я не слышу воя снаружи… Ты убил эту тварь? — Он свернул тряпицу и с силой придавил к ране. — Кто оставил такие метки? Хотя, я вряд ли хочу знать…              — Брукса, — прошипел Геральт, когда спирт попал на располосованные ткани, согнулся, заскрипел зубами. — Чёрт!.. Жжёт!..              — Терпи.              Геральт откинулся обратно и часто задышал. Приподнял поясницу, пока Лютик обвязывал его торс полосками своей рубахи на манер бинтов.              — В склепе было гнездо флёдеров. Пять штук. Это они выли… Я расправился с ними быстро. Собрался уходить, проверить углы и периметр… но тут она — в нечеловеческом обличье… Вёрткая, зараза, и силы как у грайвера… Заверещала, полоснула… На когтях яд… мне он малоопасен, переживу…              Геральт шипел через каждое слово, будто не мутант, а изнеженная девочка. Или, например, тщедушный бард. Лютик думал, что причитал и орал бы намного громче. Как там, в хижине. Боль бывает разная, но она всегда боль. А рассказ про вампирицу… мороз по коже пробегал, только слушая его. Что испытывают ведьмаки при схватке с чудовищами? Рискуют жизнью ради денег, ради неблагодарных людишек. Вся их жизнь — напряжение и страх, зачерствеешь.              — Ты её убил? — спросил Лютик, понимая, что проникается симпатией, которой не должен проникаться, оправдывает грубость ведьмака.               — Убил… иначе она… убила бы меня и до тебя добралась.              Мороз пробежал по голой коже. Лютик представил, как брукса приходит в часовню красивой девушкой и выпивает его досуха. Или выманивает на улицу сладким пением и вгрызается клыками в шею. Любой вариант был жутким, но может быть, он покончил бы со страданиями и бессмысленностью жизни?              Он подумал и решил, что рискнёт выкарабкаться из чёрной ямы существования другим способом. Чтобы взять когда-нибудь в руки лютню, сложить стих, исполнить балладу…              Перевязка закончилась, Лютик затянул в узел концы лоскутов и отвернулся.              — Всё, Геральт, — сказал он, унимая дрожь страха и холода. — Здесь сделал, что мог. Теперь горло и лицо?.. Извини, я не знаю… я боюсь смотреть.       — Не надо, Лютик, я промою сам. Дай только тряпку с самогоном.              Ведьмак, глухо ругаясь, заворочался с намерением сесть, прислониться спиной к жертвеннику. Лютик обернулся передать ему бурдючок и увидел, как проходят прахом его труды: на только что обмотанных вокруг торса лоскутах распускались багряные цветы. Забыв обо всём, он толкнул Геральта в плечи.              — Лежи! Ради бога, лежи, или раны никогда не закроются! Я сам сделаю.              — Но как же ты...?              — Закрой глаза! — выпалил Лютик и, придерживая импровизированные бинты, помог Геральту лечь. Только тут осознал, что сделать будет сложнее, чем согласиться на это. Взгляд скользил по туловищу, ногам, поднять его к лицу было выше сил. Но Лютик знал, что выполнит обещанное. Сцепит зубы и выполнит. Нельзя прятаться от страхов, иначе они поймут и съедят живьём, не хуже чудовищ.              — Спасибо, Лютик. Извини, что приходится возиться со мной.              — Ты ведь тоже со мной возился. — Лютик разорвал последний лоскут на несколько маленьких кусков и намочил один самогоном. — Только я не силён в медицине, надо сходить к старосте, пусть зовёт лекаря или чародея.              — Потом, Лютик, утром, — проговорил Геральт, с трудом выговаривая слова и кашляя. — Не оставляй меня: я могу потерять сознание. Мне нужно только время перемолоть яд. В сумке есть снадобья…зелёная бутылочка. Промоешь царапины и дашь её мне. Это ускорит регенерацию.              — Хорошо, Геральт, хорошо, — нарочито бодро пообещал Лютик, воодушевляя скорее себя. — Сейчас приготовься. — Это он тоже сказал больше себе, чем ведьмаку. Подвинул каганец с еле теплящимся огоньком поближе к его голове, посмотрел на дёрнувшиеся тени, на потолок и жертвенник. Глубоко вдохнув и, сжав челюсти, сделал шажок на коленях. Глаза упирались в стену, но он знал, что надо их опустить, что на ощупь старания пройдут впустую. Но было так страшно! И боялся он страха, того необъяснимого леденящего ужаса, который охватывает разум при виде лица надругавшегося монстра, ужаса, который сковывает члены и обезумевшим воплем выбивает воздух из лёгких. Вот чего он боялся не меньше боли — потерять контроль над собой и загнанным зверем забиться в угол, не помня себя кричать.              — Не бойся меня, Лютик, — словно прочитав мысли, прошептал ведьмак, — я твой друг… я убил ублюдка, который коснулся тебя.              Допплер мёртв, повторил в унисон Лютик и мужественно опустил глаза. В затухающем свете каганца почти всё распростёршееся перед ним тело тонуло в темноте. Бледную кожу покрывали дурно пахнущие разводы крови. Шею, на которую он сейчас смотрел, справа почти вертикально пересекала толстая тёмная полоса раны. Кровь стекала из неё по капле под воротник куртки.              Допплер мёртв.              — Будет жечь, Геральт, — сообщил Лютик, чтобы разогнать собственную кровь, застывшую в жилах, и промокнул царапину, затем торопливыми мазками протёр кожу и плеснул в рану алкоголя. Движения были судорожными, рваными, будто он боялся лишнее мгновенье посвятить заботе, да что там скрывать — действительно боялся. Призрак чего-то иррационально ужасного навис над ним, улучая момент схватить эфемерными лапами и утянуть в бездну. Лютик содрогался, но чувствовал, что пока работает руками, пока не оборачивается, принимая его правила игры, может бороться и противостоять. Геральт сносил смирно и, только когда спирт попал на живые ткани, зашипел и напрягся, елозя пятками.              — Зараза!.. — он едва не схватился рукой за рану, но Лютик отвёл её.              — Не трогай грязными!              — Ладно, — выдохнул Геральт и обмяк, лишь шумное прерывистое дыхание указывало, что он в сознании. Слушая его, Лютик наложил повязку на рану и только тогда позволил зубам застучать. Страх всё ещё липким комком сидел на загривке и растекался по взмокшему позвоночнику или вовсе по оголённому спинному мозгу. В часовне было холодно, рубаху он пустил на лоскуты, но казалось, что в помещении нестерпимая жара. На висках и лбу висели капли пота.               Оставалось самое сложное — любимое и до одури пугающее лицо.              — Геральт, — позвал Лютик. Голос почудился тоненьким, высоким, как у ребёнка, и каким-то далёким, не своим.              — У? — обессиленно мыкнул ведьмак.              — Тебе понравилось купание в Цинтре? Когда я помогал тебе смыть грязь и натирал каким-то отваром твою спину?              — Это была ромашка, — отозвался шёпотом Геральт. — Ромашка. И ты тогда сказал «задницу», не «спину».              Лютик это помнил, долгие три года лелеял в памяти каждую деталь каждой встречи, особенно той, где ему позволялось дотронуться до желанного в те времена тела. Тела, которое теперь вызывает приступы паники, а не приятное томление в паху. Но ему удивительно было, что такие мелкие подробности помнит ведьмак, который в тот день накинулся и нарычал на него. Помнит, значит, эти мелочи ему были дороги. Дороги с самого начала.              Ухватившись за это открытие, как за спасительную соломинку, Лютик перевёл взгляд на окровавленное лицо ведьмака. На нём плясали оранжевые отсветы пламени, скользили тени, веки были смежены, ресницы подрагивали.              Ужас метнулся к горлу, сдавил до удушья, но Лютик представил лохань, плеск воды и запах мыла, пену на мускулистых, покрытых шрамами плечах. У допплера было чистое лицо, без запекшихся кровью царапин. Допплер остался за много вёрст, зарытый в мёрзлой земле. Он там и останется, превратится в перегной и удобрит почву. Здесь Геральт, его защитник и любимый.              Горло отпустило, взгляд прояснился. Лютик воспользовался передышкой, чтобы осмотреть поле деятельности. Аккуратно перемещая взгляд, не задевая им чего не нужно. Царапин было две — короткой полосой на правой щеке и вдвое длиннее ото лба через бровь к середине левой щеки. Не слишком глубокие, но уродующих рубцов не избежать.              — Останутся шрамы, Геральт, — посочувствовал Лютик, уже стирая с ран кровь. Звук голоса придавал смелости. — Возможно потом какая-нибудь чародейка избавит от них. Трисс или… Йеннифер.              Ведьмак молчал. Не зашипел он и когда на раны полился самогон. Лютик вдруг понял, что не слышит и его сопения. И грудь не вздымается в усилии превозмочь боль. И рот приоткрылся, из него потекла нитка слюны.              — Геральт! — завопил Лютик, обрушивая удары на его щёки и плечи. — Очнись, Геральт! Очнись, говори со мной! Дьявол! Геральт!              Геральт лежал кулем, реакции на пощёчины и тормошение было ноль. Лютик отшатнулся. Новый вид страха пробрался ему под кожу и вцепился в нервы — он испугался, что ведьмак испустил дух. Что не справился, что дал ему умереть. Мир завертелся каруселью, он и неподвижное тело в центре, и единственный огонёк скачет вокруг них в темноте. Темнота, чернота сейчас поглотит всё.               — Нет! Нет! Нет! — Лютик вцепился в свои волосы и, выдрав клок, заставил себя вынырнуть и действовать. Распахнул шире куртку Геральта, припал ухом к груди. Ничего не услышал. Сердце не билось. Боги, почему?! Не забирайте! Не оставляйте одного!              Тук.              Лютик не сразу понял, не поверил. Принял за галлюцинацию панической атаки — весь его организм уже собрался в тугую в пружину, набрал в лёгкие воздуха, чтобы заорать, поливая слезами. Стук повторился. Третий прозвучал через долгий промежуток, затем четвёртый. Лютик сильнее, расплющивая ушную раковину, вжался в покрытую волосами крепкую тёплую грудину, слушая и считая удары. Облегчение холодной волной окатывало его и размягчало.              У ведьмаков замедленное сердцебиение. Геральт жив.              Жив. Жив. Слава богам.              Лютик разогнулся, понимая и успокаиваясь. Потом подскочил и помчался к сумке, вывернул её, разбрасывая содержимое. Зелёная бутылка… Где она, эта зелёная бутылка с целебным настоем?              Внутри было много всяких склянок — прозрачных, мутного стекла и ни одной зелёной. Света, чтобы разглядеть, было недостаточно, каганец остался на полу и догорал. Мысли бежали вскачь, руки тряслись теперь от нервного перевозбуждения. Он боялся не успеть, боялся потерять и плохо соображал, что делал. Всё вокруг слилось в душный, ослепляющий калейдоскоп. Лютик перебирал одну бутылочку за другой, подносил к глазам и не видел зелёного стекла. Стонал и злился, начинал заново, пока вдруг не понял, что под зелёным имелось в виду содержимое.              Он ухватил эту гранёную колбочку с сургучной печатью на ободке и в один прыжок упал на колени у головы Геральта. Поднёс каганец — жидкость отливала условно зелёным.              — Геральт! Геральт! Очнись! Я не знаю!..              Ведьмак молчал и не шевелился. Заорав от отчаяния и стараясь не думать, Лютик просунул руку ему под плечи и голову, рванул вверх, не чувствуя веса. Сорвав зубами печать, приставил горлышко к губам, благо они были приоткрыты, и влил снадобье в рот.              — Глотай, Геральт! Пожалуйста, глотай! Только ради бога не захлебнись!              Лютик откинул бутылочку и подвигал его челюстью. Назад вылился ручеёк в несколько капель, остальное исчезло. Показалось, что дёрнулся покрытый пробивающейся щетиной кадык.              Ладно. Должно быть, проглотил. Лекарство начнёт действовать, ткани регенерируют и затянутся. Всё будет хорошо.              — Пожалуйста, только не покидай меня… — всхлипнул он и опустил голову Геральта себе на колени, вдруг почувствовал, что плачет. Лицо было мокрым, слёзы стекали на обнажённую грудь. Также внезапно навалилась усталость, мышцы тянуло болью, руки отваливались, и голова пудовой гирей клонилась вбок, гудела, как растревоженный улей. В голое тело впился холод нетопленной хаты. В груди образовалась опустошённость, дыра поглощала эмоции.              Он обнимал голову Геральта ладонями, чувствовал сырой и кисловатый запах волос, ощущал тепло кожи. Смотрел в стену, боясь снова опустить глаза, и видел того ведьмака, что спасал от разъярённых эльфов, что тащил его к чародейке, что позволял идти рядом с его кобылой и признавался в любви в затерянной лесной хижине. Обидные, местами унизительные воспоминания, но каждое отпечаталось в сердце. Как бы ни пытался их забыть — не получалось. Они были дороги, потому что связывали с ведьмаком, были частью их истории, некогда воспетой в балладах дружбы. Придуманной дружбы. Несбыточной любви.              Пламя полыхнуло и, зашипев, погасло. Часовня погрузилась в кромешную тьму. За стенами стояла гробовая тишина, зачищенное ценой здоровья ведьмака кладбище спало.              Лютик вытер слёзы, осторожно выполз из-под тяжёлой головы, опустил её на пол. Встал, хлебнул из бурдюка. Не рассчитал и выпил слишком много. Горло обожгло, вгоняя в кашель, снова брызнули слёзы. Голова кружилась, комната кружилась, всё кружилось. Во рту остался неприятный привкус.              Пошатываясь, Лютик дошёл до кровати и надел курточку от костюма. Стрессовый запал иссяк, и теперь он ощущал холод и изнурение. А ещё одиночество. Неодолимое одиночество легло на плечи и неподъёмным грузом давило к земле. Чужая хибара возле заброшенного погоста, израненный товарищ, непроглядная ночь… Ему вдруг показалось, что ночь никогда не закончится, а Геральт не очнётся, и в дверь полезут чудовища, потому что… потому что его преследует чёрная полоса, куда бы он ни шёл, везде ждут крах и неудача.              Сзади что-то зашуршало. Лютик вздрогнул, по телу побежал озноб, собираясь в одну точку у основания черепа. Страхи, отступившие на время экстренной помощи, вгрызлись в мозг, ещё не взрываясь белизной, но уже затрудняя дыхание. Допплер. Это допплер. Он притворился, усыпил бдительность и теперь встаёт на ноги, подкрадывается и сейчас нападёт.              Лютик сжался, и готовясь к боли, и цепляясь за крупицы реальности, в которой допплер задавлен шкафом.              Шуршание повторилось, а за ним последовал стон. Геральт пришёл в себя. Глупый Геральт, который храбрился и геройствовал, притворяясь, что раны пустяковые, а на деле испытывал мучения, которых не снесла даже его хвалёная мутантская выдержка.              — Геральт, — позвал Лютик, делая пол-оборота к нему. Глаза уже привыкли к мраку и различали вытянувшиеся на грубых досках ноги. — Геральт… ты очнулся?              Ответом был запоздалый, более протяжный стон. Так стонут в забытьи. Лютик, перебарывая страх и радуясь потёмкам, скользнул взглядом по верхней части туловища и совсем быстро — по голове. Нет, ведьмак лежал в той же позе, лишь губы слегка шевелились, выпуская стоны, и цветы на бинтах разрослись. Он тоже выглядел одиноким на затоптанном, измазанном кровью холодном полу. Это было неправильно.              Лютик стащил с кровати одеяло. Сомневаясь, что может ещё раз приблизиться к ведьмаку, пугающему до исступления, сцепил зубы и подошёл. Не глядя на него, отшвырнул ногой каганец и расстелил толстое стёганое полотно, надеясь, что оно послужит достаточной прослойкой и сбережёт тепло. Перетащить Геральта на кровать он не смог бы, как бы не пыжился — хватило бы сил и смелости передвинуть тяжёлое безвольное тело на одеяло. Это Геральт таскал его тщедушное тельце, как пушинку.              Сам же весил как бычья туша.              Вдохнув побольше воздуха и закрыв для верности глаза, оставив узкие щелочки, Лютик перенёс ноги, предварительно стянув с них грязные сапожищи. А с туловищем пришлось повозиться. Не доставало не только физических сил, чтобы поднять за плечи и аккуратно, не тревожа раны, переложить, но и моральных. Мерещился оскал насильника, попадающиеся под пальцы серебряные заклёпки напоминали, как легко они вспарывают кожу. Геральт стонал от неизбежной тряски, и только эти вполне человеческие звуки неподдельного страдания удерживали от панического бегства.              Допплер мёртв. Геральт нуждается в помощи. И он её получит.              Лютик вымотался, пока уложил ведьмака на одеяло. Стёр рукавом пот со лба и убедился, что повязки по-прежнему плотно прилегают к ранам. Кровь гуще пропитала ткань, но не хлестала. Как только он перестал тормошить, пятна застыли в размере. Лютик подложил под голову ведьмаку краснолюдскую телогрейку и накрыл плащом, послушал дыхание. После чего укутался в свой плащ, завалился на кровать и перевёл дух. Был выжат и трижды прокручен через мясорубку. Сил не доставало ни думать, ни бояться, ни мёрзнуть — только лежать в прострации и смотреть в потолок.              Он не заметил, как задремал. Проснулся от бормотания. Испугался, подскочил, весь подбираясь от ужаса, но едва нормальное восприятие восстановилось, понял, что это Геральт бредит, и говорит достаточно громко и разборчиво. Снадобье возвращало его к жизни.              За окном серел рассвет. Со стороны посада лаяли псы, на кладбищенских дубах каркали вороны, совсем близко, казалось, под крышей часовни, весело чирикали какие-то птахи. Ещё один новый день, ещё одни новые беды.              — Весемир… Весемир, мне надо… Висенна… она… как мне… как найти…              Геральт бормотал. Временами выкрикивал слова, стонал между ними, будто что-то видел во снах, куда-то шёл и не мог дойти. Не мог проснуться и понять, что это видения. Лютик вспомнил, как сам болтался между явью и вымыслом, как призрачно и условно там было, как трудно давалась дорога к цели меж мелькающих в густом тумане картин. Он повернул голову к ведьмаку и тут же, до хруста обняв себя руками, уставился в окно.              В рассеянном свете зачинающегося утра смотреть на Геральта снова стало тревожно, но и за короткий взгляд Лютик разглядел достаточно. Во сне ведьмак, вероятно, метался: плащ сполз, обнажив перевязанный живот, куртка сбилась с плеч, волосы растрепались по одеялу. Лоскут на шее сильно пропитался кровью, но та уже засохла и поменяла цвет. На лицевых царапинах образовалась корочка, отчётливо темнеющая на бледной коже.              Две полосы, которые делали рожу мутанта ещё страшнее и…              Отличали его от допплера.              Лютик посмотрел ещё раз, смелее, пестуя робкую надежду…              Мелкий росчерк на правой щеке и более глубокий, почти вертикальный от лба через глаз к левой щеке. Геральту, конечно, досталось, сложно будет привыкнуть к его подправленной бруксой внешности, когда царапины превратятся в уродливые рубцы, но…              Образ насильника, въевшийся в мозг, преследующий в кошмарах, не имел этих шрамов. Быть может получится их отделить друг от друга, смотреть Геральту в лицо?              — Подожди… — произнёс Геральт, заелозив затылком по одеялу, подаваясь всем телом, будто бежал. — Куда ты? Я люблю…              Лютик затаил дыхание. Подслушивать было нехорошо, он не хотел лезть в голову Геральта, знать, что в ней происходит, боялся услышать то, что расстроит, да затыкать уши было как-то глупо.              — Я люблю… Зачем, Йен?.. Йен… Йен… Куда ты?              Йен. Йеннифер. Черноволосая чародейка из Венгерберга.              Лютик зажмурил глаза, потому что они нестерпимо защипали, уткнул подбородок в грудь и зажал ладонями уши. Лучше быть глупым, чем слушать. Обман, напрасные надежды. Вывернутая наизнанку душа. Господи, как же больно! Больнее разорванного зада, переломанных костей и распоротых кишок. Эта боль острым шипом пронзает самое сердце, выворачивает суставы и вытягивает жилы, выпивает жизнь по капле, уничтожает.              — Весемир, я должен найти… я хочу… люблю…              Лютик вскочил, сунул ноги в сапоги. Уйдёт. Уйдёт, чтобы не слышать! Нет, не сбежит, не оставит раненого! Пойдёт за подмогой, к старосте, позовёт чародея, может быть, тот даже вызовет Йеннифер через волшебное зеркало или портал. Уйдёт, самое время — рассвело и всё равно надо отлить. Уйдёт за подмогой и забудет о слышанном. В любом случае им не быть вместе. Кроме кошмарного лица есть ещё жёлтые глаза. Есть ещё боязнь прикосновений.              Уйдёт, вернётся с подмогой и сделает вид, что ничего не слышал. Бред есть бред.              — Йен…              Лютик взглянул на лютню и котомку, решил оставить их здесь, чтобы не было соблазна отправиться прочь из города в одиночку. Дошёл до двери, толкнул её в холодное утро, накинул капюшон.              — Весемир, я люблю его… его… Из-за Йен я его… Как мне найти его?.. Должен…              Лютик остановился, обернулся, правда, сразу отвёл взгляд. Прислонился к косяку, ноги размякли.              Его.              Геральт рассказывает Весемиру, своему строгому учителю, про него. Про свою любовь к мужчине. Ищет его.              — Помоги, Эскель… Дурацкий бард… Я виноват… не нужна… Где он?..              — Я здесь, Геральт, — прошептал онемевшими губами Лютик. — Я здесь, с тобой. Ты уже нашёл.              Он глубоко вдохнул несколько раз, восстанавливая нормальный сердечный ритм, и всё же ушёл из часовни. Будут они вместе или не будут — ведьмаку необходим настоящий лекарь. Без взглядов, секса, прикосновений им остаётся лишь забота друг о друге, она тоже проявление любви.