Чудовище внутри

      Светало, поэтому Лютик беспрепятственно добрался до дома старосты. Тот ещё, как рассказал, всю ночь не спал, прислушиваясь к жуткому вою, а как перестал слышать, так задремал беспокойным сном. Он сразу вылез из постели и, узнав про избавление от упырей, немедля послал мальчонку за лекарем, благодарствуя Геральту да благословляя пославших его богов.              — Мэтр Лютик, мы тутася люди порядочные, — сообщил староста, отпаивая барда квасом и подсовывая второй кусок сдобы с козьим сыром. — Мы добра не забываем. Ежели нам хто помог, мы тем самым отплатим. А белоголовый нам здорово помог, ужо как здорово!              Когда пришёл лекарь, седой друид, и они на телеге доехали до часовни, Геральт уже спал спокойным сном, без бреда.              — Батюшки! — охнул староста, взглянув на рассечённое лицо ведьмака. Лютик не решился смотреть, отошёл в сторонку и стал наводить порядок в вещах, запихивать склянки и всякое барахло в котомку.              Во время осмотра Геральт проснулся, зашипел и выругался, когда друид отдирал присохшие к коже повязки.              — Мать вашу, вы добить меня хотите? — заворочался он на одеяле, уползая от врачующих рук. — Я в порядке! Давайте деньги, и мы пойдём. Лютик, где наша кобыла?              — Никак у вас ещё горячка, мастер ведьмак? — учёным тоном фыркнул друид. — Боюсь, вы не только на кобылу в ближайшую седьмицу не взлезете, но и пешим ходом не уйдёте. По крайней мере, я не рекомендовал. Ваше зелье, о котором толковал господин поэт, действительно остановило кровь и вывело токсины из организма, но живот всё ещё располосован. Ткани схватились, но лучше не перегружать мышцы              — Не заикайтесь про постельный режим, господин лекарь, я всё равно не буду его соблюдать. Некогда мне разлёживаться. Лёжа на кровати денег не заработаешь, только последние потратишь.              — Позвольте, господин ведьмак… — перебил староста. — Коли вы за наш посад пострадали, возьму расходы на лечение на себя. Предоставлю комнату на неделю, да столовничать велю за так. Устроит вас? Мы люди не жадные, порядочные. А на юг завсегда успеете, предсказывают, потепление в ближайшую пору грядёт, на месяц, а то и боле.              Геральт молчал. Лютик приготовился к любому его решению. Скажет упрямый ведьмак, наплевав на раны, идти дальше — пойдёт, вещички уже собрал, а поддастся благоразумию и останется — хорошо, всё равно никуда не спешит, никакой цели не преследует, кроме как убежать от чудовища внутри.       Староста и лекарь, покряхтывая да перетаптываясь с ноги на ногу, ждали, хотя, судя по суетливости шарканья сапогами по излитым кровью доскам, терпение их имело короткие границы.              — Лютик, — вдруг требовательно, окрепшим голосом позвал ведьмак, — а ты что скажешь?              Лютик вздрогнул. От неожиданности обернулся через плечо, наткнулся взглядом на прислонившуюся к жертвеннику, перемотанную настоящими бинтами полуголую фигуру и быстро опустил глаза обратно к раскрытой сумке, сложил в неё попавшийся в руки гребень и растерялся. За месяцы их прошлых путешествий Геральт никогда не спрашивал совета, даже в том, какие комплименты говорить чародейкам и сколько мыла добавлять на бадью. Вообще никогда. Всё делал сам, по своему эгоистичному разумению, игнорируя, что рядом есть друг.              А теперь Геральт интересуется его мнением. Это непривычно. Токсины, эликсиры, снадобья и яд бруксы повредили ему мозг?              Раньше он обязательно посмеялся бы над собственной шуткой, повторил бы её десять раз и включил бы в какую-нибудь скабрезную песню, сейчас стало грустно. Захотелось закрыться, сделать вид, что не слышит. Но если Геральт идёт навстречу, то и он должен сделать шаг к нему. Нельзя всё время играть в догонялки, которые всё равно являются бегом по кругу, пора отбросить обиды, развернуться лицом к лицу и… попытаться.              — Я согласен с уважаемыми господами, Геральт, твоим ранам нужен покой.              Друид и староста одобрительно крякнули.              — Тогда комната и рацион на двоих, — поставил условие ведьмак.              — Без всяких сомнений, мастер ведьмак, — уверил староста, — мэтра Лютика как родного примем. Ужо не верится, что той погани на жальнике больше нетути, ох, намучалися мы с нею! Пошлю людей в склеп разведать да спалить останки энтой мерзости, ну и порядок навести.              Опираясь на плечо друида, Геральт дошёл до телеги, осторожно взобрался на неё, опёрся спиной о борт. Староста влез на облучок, правил. Лютик предпочёл идти пешком, чтобы лишний раз не упираться взглядом в ведьмака и не касаться его плечом или ногой, когда телега станет подпрыгивать на кочках, держался у крупа лошади. Друид составил ему компанию. Геральт рассказывал про гнездо флёдеров и вампирицу, скупо отвечал на вопросы про ночной бой. На них глазели проснувшиеся горожане, приветствовали, мальчишки бежали за телегой и дразнились.              Староста не соврал, выделив им не комнату, а целую хату в огородах своей усадьбы. Окнами дом выходил на другую улицу, менее людную, имел собственный, заросший теперь уже высохшей травой двор, огороженный прохудившейся плетёной изгородью. В покосившихся курятниках и овине жили разве что крысы, а лавка перед калиткой наполовину сгнила. Но само бревенчатое строение под соломенной крышей было сложено добротно. Пока староста потчевал их поздним завтраком на своей кухне, посланная им женщина смахнула пыль, вымыла пол, постелила кровати и затопила печь.              Жилых комнат было две. Лютик выбрал дальнюю, окно в которой широко распахивалось лёгким нажатием на шпингалет. Он всё ещё боялся — и замкнутых пространств, и открытых. Всего. Пока Геральт разговаривал с их благодетелем, сложил вещи из сумки в шкаф, лютню пристроил на стул, снял курточку и надел презентованную местным портным рубаху — новую, белую, с вышивкой у ворота и на манжетах. Дрова в печке жарко потрескивали, воздух нагрелся.              Комнаты сообщались через дверной проём, самой двери на нём не было, вместо неё висела занавеска, и Лютик хорошо слышал разговор ведьмака со старостой. Речь шла о бытовых вопросах — посуде, горячей воде, уборной и стирке.              — Одежда в крови и изодрана, — услужливо заметил староста, когда Лютик присел на кровать, спиною к горячим кирпичам, — я прикажу прачке забрать её и вернуть в надлежащем виде, не извольте беспокоиться.              — Ладно. А бадья для купания? Не вижу здесь подходящей. Возможно ли…?              — Возможно. Принесём. Ужин вам сюда Гданька доставит или могёте ко мне прийти, буду рад. Корчмаря тоже предупредил, коли захочете у него столоваться, он с вас ни дуката не возьмёт. Уже весь посад наслышан про ваш подвиг, мастер Геральт, посадские радуются без воя-то упырьего, хвалу вам возносят.              — Это моя работа, — поскромничал Геральт, — и вы мне за неё заплатили по уговору.              — Злые же вам, верно, людишки на пути встречались, раз вы так сказываете, мастер Геральт, — посочувствовал староста, — мы в нижнем посаде добро помним, но я вам это уже говорил.              Они начали прощаться, и скоро за старостой захлопнулась входная дверь. Наступила тишина, нарушаемая топчущимися шагами Геральта и доносящимися с улицы звуками пригорода — кудахтали куры, скрипели тележные колёса, кто-то громко поносил дрянную зимнюю погоду и затраханных ростовщиков. День был в самом разгаре, солнце регулярно выглядывало из-за облаков и заливало хату светом.              Лютик услышал, как по ту сторону стены заскрипела кровать, поставленная с другого конца печки. Геральт лёг. В сравнении с ночным полубессознательным состоянием, он чувствовал себя гораздо лучше, но даже самому выносливому организму надо отдыхать после когтей вампирицы.              — Геральт, — позвал Лютик, — тебе что-нибудь нужно?              — Я как раз собирался спросить о том же тебя, — донёсся из-за перегородки хриплый голос ведьмака.              — Меня? Почему? Пострадал ты.              — А ты многого натерпелся этой ночью.              Лютик промолчал, обдумывая и вспоминая. Пришлось вынести действительно огромнейшее напряжение, истончить последние нервы, едва не сойти с ума — из-за страха прикосновений, взгляда жёлтых глаз, шорохов, мысли, что ведьмак умер, и ещё… имени Йеннифер на его спёкшихся губах. Но эти страдания моральные, они теряют остроту перед физической болью и дырами в животе. Зачем из-за них жалеть?              — Ты считаешь меня слабаком? — спросил он, чувствуя, как со дна души поднимается грусть.              — Наоборот, я думаю, ты очень сильный, Лютик. Я поражён твоим мужеством.              Лютик молчал. Он и сам был поражён тому, что не сломался после двух дней насилия, изодранного в клочья тела, а как-то карабкается, цепляется за жизнь и даже проявляет мужество, выходя на неравную схватку со своими кошмарами. Поэт, романтик, которого все пинают, он как-то умудряется быть стойким и удивлять ведьмака.              Не верилось в комплименты от Геральта.              До прошедшей ночи. Несколько подслушанных фраз пошатнули выстроенную самим же ведьмаком стену отчуждения. Ужасным было то, что Лютик не мог полностью доверять сказанному в бреду. Хотел, но червячок сомнения точил любую тянущуюся к Геральту светлую мысль. Такой вот замкнутый круг, основанный на полученных в прежних путешествиях ожогах. Он не знал, что гнетёт и отталкивает его от любимого больше — эти неврозы или жёлтые глаза монстра вкупе с неприятием прикосновений. Лютик устал от страха доверия, но боялся снова быть обманутым.              Или он просто устал — от тревог и бессонной ночи. Разум постепенно заволакивало, члены наливались сонной истомой, веки потяжелели. Лютик перестал сопротивляться и опустил голову на подушку, зад пристроил к горячей печке. Впервые за много дней у них были мягкие кровати без клопов и жарко натопленный дом.              — Спасибо за помощь, Лютик, — услышал он прежде, чем погрузился во влекущее ничто.              Шумела вода, мощный поток. Лютик обернулся и увидел позади реку с быстрым течением. Сам он стоял по пояс в траве, над цветами порхали бабочки. Светило солнце, заливало берег жёлтыми лучами. Жёлтыми, как глаза чудовища… Оно притаилось за большим валуном и следило, чтобы напасть.              — Нет! — Лютик побежал, что было мочи, но ноги путались в высокой траве, жесткие стебли словно специально опутывали щиколотки, впивались колючками в лодыжки. Лютик уже чувствовал затылком сиплое дыхание монстра, видел блики от серебряных заклёпок кожаной куртки.              — Давай ко мне! — крикнули с другой стороны. На противоположном берегу стоял второй монстр — высокий, крепкий, белоголовый, с жёлтыми глазами и мечом наголо.              — Беги ко мне! — повторил он, нервничая. — Поторопись! Ну же! Я друг!              Лютик встал, как вкопанный. Горло сдавило. Его окружили! Окружили! Это конец! Помогите!              — Доверяй мне! — крикнул тот, с другого берега. — Я спасу! Только дойди до меня! — Голос у него был заботливым, а времени не оставалось, первый монстр настигал, долетало его гнилое дыхание. Лютик побежал к воде, не думая, что нет моста. Чудовище подбадривало, торопило, возможно, приманивало, загоняло в ловушку. Пусть, важнее спастись от первого, которое уже наступает на пятки, настигает и раскрывает пасть.              Он вбежал в реку, как вода вздыбилась, обрушилась волной и поглотила его, понесла в водоворот, ломая кости.              — Не надо! Нет!              Лютик дёрнулся, что было духу, пытаясь выбраться из пучины, и проснулся. Его колотила дрожь, хотя прижатый к печке зад практически спёкся. Он отодвинулся, глядя в яркий прямоугольник окна и на постеленную на пол дерюжку, втолковывая себе, что это был сон, вызванный недавними размышлениями. Допплер убит. Геральт не монстр. Всё хорошо, можно отдыхать дальше.              Лютик свернулся удобнее и, надеясь, что не кричал вслух, уснул, без кошмаров.              Проснулся от щекочущих обонятельные рецепторы ароматов — пахло жареной рыбой и свежим хлебом. Потом он услышал, как Геральт тихо разговаривает с девушкой, той самой Гданькой, что принесла ужин. Благодарит её, а она спрашивает, не нуждаются ли господа в чём ещё. Голосок у девушки переливался колокольчиками, фигурка представлялась ладненькой. Раньше Лютик заинтересовался бы, посмотрел бы хоть одним глазком, а сейчас испугался, что заинтересуется Геральт. Белый Волк не слыл ловеласом, но никогда не упускал случая удовлетвориться. Лютик помнил спасение чародейки от джинна и стоны из палатки в драконьих горах.              Скрипнула входная дверь. Лютик обрадовался, что Гданька ушла. И встревожился, что с ней ушёл Геральт. Но нет, он шаркал сапогами по половицам.               — Геральт, зачем ты встал? — спросил он, чтобы разогнать наступившую, давящую на уши тишину. Открыл глаза, сел. В комнате было серо, прямоугольник окна окрасился в тёмный. — Тебе надо лежать.              — Мне уже гораздо лучше. Благодаря твоей помощи, тому зелью, что ты влил в меня, регенерация проходит ускоренно. Сейчас менял бинты — раны на боку зарубцовываются. Ещё день-два и можно идти дальше.              — А лицо, Геральт? Что с ним? Там безобразная царапина.              — Я никогда и не был красивым, — бодро ответил ведьмак, но не сразу. Похоже, у толстокожего эгоиста тоже были свои страхи и комплексы. Лютик понимал, каково это, сочувствовал.              — Шрам тебя не испортит, Геральт. Он добавит баллов к твоей устрашающей репутации. И… он делает тебя индивидуальным.              — Да, брукса наградила меня знатной меткой, — признал Геральт. — Может быть, однажды я буду благодарен ей?              Они говорили об одном и том же. Намёками, иносказаниями, опасаясь озвучить желания прямо, ведь тогда понадобились и прямые ответы, а их пока не было и долго ещё не будет. Лютик молчал, ведьмак понимал без слов. Это сближало.              — Иди ужинать, Лютик, — перевёл тему Геральт. — Тут жареные угри и гороховая похлёбка с гусятиной, кувшин вина. Я всё подготовил, осталось зажечь свечу. Но, если хочешь, обойдёмся без неё.              В темноте избегать пугающих взглядов проще, но темнота сама по себе страшна. Ужинать в темноте, когда ложку можно пронести мимо миски, значит, поддаться чудовищу, проиграть ещё одно очко на потеху зверю.              — Зажги, Геральт.              Щёлкнул кремень, и из дверного проёма полился тусклый оранжевый свет. Лютик поднялся, сунул ноги в сапоги и пошёл в другую комнату. Там было светлее, но он всё равно едва не наткнулся на стоявшую посередине бадью, не шибко большую, размером с бочку для засолки капусты, однако же он не услышал, как её сюда прикатили. Непростительная потеря чуткости, однажды могущая выйти боком. Или дело в том, что он знал, что рядом Геральт, жизнь отдадущий, чтобы защитить?              Нет, жертвовать жизнью ради него не надо. Это так, образное выражение, проблески поэтического мышления.       Дров в поленнице уменьшилось, от печки веяло благословенное тепло, на плите над жарким огнём стояли три закопчённых ведра с водой.              — Это не я таскал, — уловив укоризненное кривление губ, объяснил ведьмак, стоявший в тени шкафа. — Батраки, что бадью доставили, наносили из колодца во дворе. Я просил их не шуметь. Давай есть?              Лютик кивнул, радуясь, что ведьмак благоразумен и не делает хуже своим ранам. Он уже видел расставленные на столе крынки, миски и кружки, от ароматов потекли слюнки. Проголодавшийся желудок заурчал.              Лютик сел, помешал ложкой похлёбку, от которой поднимался пар, отщипнул от ломтя хлеба кусок и отправил в рот. Подсел Геральт.              — Приятного аппетита, — пожелал он и тоже принялся за трапезу.              — Спасибо. И тебе.              Ели в тишине, только стучали ложки, плескалось вино и прорывалась отрыжка, которую закрывали кулаком или предплечьем. Трепетал огонёк в плошке, угощение было вкусным. Лютик смотрел в тарелку и не помнил уже те времена, когда безудержно болтал, доводя собеседников до белого каления трепотнёй. Мысли держал в себе. И похлёбка, и угри превосходили ожидания, вино было неразбавленным, с густым букетом, от него по телу разливалось приятное опьянение. Но язык всё равно словно прирос к нёбу.              — Лютик, ты первым мойся, — сказал Геральт, когда от рыбёшек остались кости да плавники. — Вода уже нагрелась. Мыло есть и чистая смена белья.              Лютик не стал спорить. Облизал пальцы, вытер их о подвернувшуюся тряпку и сам, отметая помощь ведьмака, наполнил бадью из двух вёдер, разбавив холодной из колодца, третье ведро припас на ополаскивание. Подставил ближе свечку, приготовил бритвенные принадлежности с маленьким зеркальцем, мочало, найденное в доме, и полотенце. Разделся, стоя спиной к убирающему со стола ведьмаку. Наготы не стеснялся — нянчась с ним после изнасилования Геральт изучил его во всех подробностях, истерзанного и изорванного. Сейчас тело было целёхоньким и здоровым. Тело хотело быть привлекательным. Лютик знал, что ведьмак смотрит, и знал, какие у него стремления и потребности.              Лютик сожалел. Он даже мысли не мог допустить о том, чтобы к нему кто-то прикоснулся.              Он поместился в бадье спиной к Геральту, подогнув ноги. Места было мало, но вода ласкала покрытое многодневной пылью тело. Вместе с хмельной дымкой купание казалось райским блаженством, хотелось расслабиться и нежиться, не считая времени. Но этой роскоши Лютик не мог себе позволить по нескольким причинам. Быстро побрился, кожей чувствуя алчущий взгляд Геральта, намылил волосы, грудь, везде, куда мог дотянуться. Взял ковшик, чтобы облить себя чистой водой, но тут мыло попало в глаз, и он промахнулся мимо ведра.              — Помочь? — предложил ведьмак.              Глаз больно защипало. Растирая его, Лютик открыл рот отказаться, но решил, что невинное поливание водой будет ещё одной проверкой на прочность, и молча вытянул руку с ковшом. Геральт подошёл сзади, вынул из пальцев и зачерпнул. Вода потекла по голове, плечам. Чужое маяченье за спиной не сильно нервировало, достаточно было сжать зубы и повторять, что это друг и процедура скоро закончится.              Жгучая пена наконец вымылась из глаза, и в это мгновение что-то коснулось позвоночника, царапнуло по нему. Ногти. Когти!              — Соринка прилипла, приготовься, я сниму, — сказал одновременно Геральт. Лютик услышал слова, но смысл их навылет прошёл через мозг, не оставив следа, полыхнула яркая вспышка паники. Молниеносно, не помня себя, Лютик отшатнулся, вскочил и выпрыгнул, едва не повалив бадью, и тут же угодил в железный захват. Крепкие руки обхватили его поперёк туловища, подняли в воздух и понесли.              Чудовище! Снова боль! Не надо!              — Отпусти!              — Это я, Геральт! — Руки исчезли, дышать стало свободнее, мягкое и тёмное спрятало его от опасности. — Я снял соринку со спины. Я люблю тебя. Лютик, это я! Прости!              Увещевания постепенно задерживались в мозгу.              Геральт. Да, Геральт. Кто же ещё? Геральт поймал его на руки, чтобы не свалился на пол. Допплер мёртв.              — Прости, — пробормотал Лютик, сознавая, что сидит на кровати ведьмака, с головы до ног укрытый полотенцем, загораживающим от ведьмака и света. Тело ещё было горячим, кожа влажной, а с волос капало. — Вероятно, это никогда не закончится. Я теперь неприкасаемый.              — Закончится, Лютик, обязательно, — подбодрил Геральт. — Одевайся и ложись спать. Мой черёд смыть кровь и грязь.              Воду он не менял, иначе пришлось бы ждать до середины ночи, вещи аккуратно сложил на стул, приготовив для прачки, и забрался в бадью. Лютик не видел — он вытирался, кутаясь в мягкую ворсистую ткань, — только слышал шаги, шелест кожаной одежды да плеск поднимаемых волн, шуршание бритвенного лезвия по щетинистому подбородку. Сейчас, когда паника выветрилась, будто не было, и винные пары снова разбавляли кровь, подкрались грусть и отчаяние.              Тоска, что вся жизнь пройдёт без физических контактов и ласки. Фобии накапливаются, любимый человек вот он рядом, голый и вожделеющий, а им никогда не познать друг друга.              Наперекор страхам Лютик высунул нос из полотенца и посмотрел на Геральта, чересчур не опасаясь, потому что тот тоже сидел к нему спиной. Точнее, стоял на коленях, уберегая располосованный бок от попадания грязной воды, и водил по животу, груди и рукам вспененным мочалом, задевая цепочку медальона. Плечи бугрились мышцами, лопатки гуляли вслед за движениями рук, поясница прогибалась, сжимались и расслаблялись крепкие ягодицы — та их часть, что возвышалась над сколоченным из досок краем бадьи. Фигура была великолепной, будто ожившая эльфская скульптура, такой красоты Лютику было никогда не достичь, тренируйся он хоть годами — родился тонкокостным и субтильным. Давно, в Цинтре он прикасался к этим каменным мускулам, обводил мочалом шрамы, втирал в кожу целебные травы.              Многое изменилось. Абсолютно всё. Тогда Геральт нарычал на него, сегодня — он взбрыкнул на Геральта. Тогда Геральт не извинился, а он… нет, он не такой чёрствый, его совесть гложет незаслуженно обижать людей, даже если это происходит против его воли.              Ведьмак пытался потереть спину то одной рукой, то другой, но из-за дыр в боку отдёргивал их, шипел и ругался. Встав и закрепив полотенце на бёдрах, Лютик подошёл к нему и отобрал мочало, жестом прося не поворачиваться.              — Я помогу, Геральт. Ночью у меня получалось.              — Спасибо, Лютик, — ведьмак выпрямился, расправил плечи. Его седые волосы намокли и почти не походили на образ из кошмаров, да и внешность мучителя отпечаталась в памяти больше спереди, чем сзади. И Лютик умом понимал, кто перед ним. Он вспенил мочало и плавно заскользил по линии плеч, столбу шеи, спустился по впадине позвоночника, поднялся к рёбрам, справа, слева, вычерчивая каждый рубец. Себя контролировал, но с сожалением ощущал, как неотвратимо напрягается собственное тело и сеть страха оплетает нервы, точно ядовитый плющ.              Вчера держаться на плаву помогал диалог.              — Геральт, я рад, что ты выздоравливаешь. Я испугался ночью за тебя.              — Всё обошлось, Лютик. Благодаря тебе. Если бы ты остался на ночлег у старосты, мне пришёл бы конец.              — Ты лишался сознания и потом… я не знал, то ли снадобье тебе дал, оно лишь отдалённо было зелёным.              — Это было оно, — успокоил ведьмак.              — Уже понял. Геральт… ты бредил. Называл имена. Весемир, Эскель. Ты просил у них помощи в поисках меня. Так было или это выдумки воспалённого разума?              Ведьмак издал смешливое «хм».              — Было, Лютик, чистейшая правда. Я искал тебя по Голополью, Вердену, Каэдвену, Темерии, везде, где только был. Спрашивал у всех знакомых и незнакомых. И у ведьмаков тоже, когда зимовал в Каэр Морхене. Эскель, Ламберт тоже ведь скитаются по миру, я просил их подать весточку, если наткнутся на тебя.              — Ты рассказал им, что любишь меня? — спросил Лютик, замедлив скольжение мочала. — Я же мужчина.              — Сначала Весемиру. Я от него ничего не скрываю. Потом остальным.              — А они?              — Поняли меня. Отругали за грубость. Сказали приводить в Каэр Морхен, когда отыщу. Они слышали о тебе и твоём таланте, хотят лично познакомиться и послушать баллады обо мне и ведьмаках.              Лютик подумал, что не скоро сможет выступить в старой ведьмачьей школе — музыка для него застопорилась. Но он был рад, что пожилой наставник и друзья Геральта с пониманием отнеслись к порочной связи между мужчинами, которая и не связь вовсе. Неожиданная поддержка от неожиданных людей. Раскрытие чувств перед ними, наверно, можно считать одним из доказательств истинности любви, правдивости признаний Геральта.              У него был ещё вопрос, самый сложный.              — Ты повторял имя Йеннифер. Йен. Вместе со словом «люблю».              Ведьмак качнулся, поворачиваясь, но быстро вернулся в прежнее положение, лишь поёрзал.              — Зараза, Лютик, вот этого не знаю… Любил её раньше. Или думал, что люблю. История с джинном, помнишь? Загаданное желание, чтобы её спасти. В последнюю нашу случайную встречу в Аэдд Гинваэль я сказал Йеннифер, что не люблю её, упрекнул, что из-за неё потерял тебя. Она вообще была там с Истреддом, магом, своим любовником, а затем сбежала из города, разозлившись и на меня, и на него. Глупая баба. Больше я её не видел — я… искал тебя. Мне нужен только ты, Лютик, Йеннифер мне не нужна. Поверь мне.              Лютик боялся верить. Хотел, и что-то светлое внутри него подсказывало, что на этот раз можно верить, но он столько раз был обманут…              — Наконец я нашёл тебя, — продолжил ведьмак, не замечая молчания, голос его приобрёл бархатную глубину и томность, мечтательность, — ты моешь мне спину, и большего мне не надо. У меня уже всё есть. Я люблю тебя. Пожалуйста, закрой глаза.       Уловив намечающийся поворот седой головы, Лютик инстинктивно послушался, успевая заметить, как Геральт взмахом ладони тушит свечу, и комната погружается во мрак, в котором плещется вода и трещат поленья в печи. Из-под рук пропало тело, которое мылил, и вдруг губ коснулись губы. Одни лишь губы, ну, может ещё нос мазнул по носу и щеке. Но Лютик чувствовал только губы и исходящее из них тёплое медленное дыхание, с запахом мыла и неразбавленного вина. Они касались невесомо, разведывательно, на пробу, прося привыкнуть, принять.              Лютик вздрогнул и подавил рефлекс отпрянуть. Губы не причиняли вреда, не торопили без церемоний, просто нежно прижимались. Влажные, шершавые, пахнущие Геральтом. Желанные уже много лет.              Лютик позволил им остаться на его губах. Позволил себе этот замедленный целомудренный поцелуй, представляя их там, в Цинтре, при множестве свечей и факелов, неистово целующихся в одной лохани, влюблённых с первого взгляда, открывшихся друг другу сразу, не потерявших годы на ссоры, не искалеченных судьбой.              Он позволил себе быть счастливым сейчас, за все эти годы, назло всем превратностям и первым приоткрыл губы. Геральт почувствовал, понял. Стал целовать, прихватывая его губы и лаская их языком. Лютик отвечал тем же, испивал этот поцелуй, наслаждался, запоминал. С закрытыми глазами чувствовалось острее, он был уверен, что и у Геральта глаза закрыты. Время будто остановилось, остались только они посреди бескрайней черноты ночи, обречённые, касающиеся друг друга только губами, и никак не могущие насытиться. А так хотелось зарыться пальцами в волосы и почувствовать пальцы Геральта в своих волосах, обняться, слиться воедино и стонать под скрипы кровати.              Даже член потяжелел. Однако это пустые надежды.              Губы вдруг отстранились, но лицо осталось близко. Кожу щекотало глубокое дыхание ведьмака.              — Лютик, — осипшим голосом прошептал он, — хочу тебя.              — Это невозможно, Геральт. Я впадаю в панику от твоих прикосновений, ты видел.              — Но ты ведь можешь прикасаться ко мне?              — Вроде бы, — протянул Лютик, не понимая, куда ведьмак клонит. Догадка была невероятной. — Ты хочешь сказать, что…?              — Да, Лютик, да, — прошептал Геральт и коротко коснулся губ. — Ты меня...              — Ты разрешишь? Мне — тебя? — не поверил Лютик, распахнул от удивления глаза и сразу закрыл их, заметив лишь, что и у ведьмака веки опущены, а на лице блаженство. — Я думал, ты согласен только меня. Я маленький глупый бард…              — Дурак, — по-доброму усмехнулся Геральт. — Мне всё равно, только бы с тобой. И раз уж другого способа нет… Попробуем?              — Попытаемся, — согласился Лютик, в мыслях была совершенная каша. Хорошо, что темно и закрыты глаза.              — Зараза! — довольно выдохнул Геральт и, встав в бадье, обдал тысячей остывших брызг. Они займутся любовью? Прямо сейчас? Лютик не был уверен, что его нервная система выдержит нагрузку.