Чудовище внутри

      Лютик застыл, представляя себя почему-то соляным изваянием. По обнажённой груди стекали капли, другие промочили обёрнутое вокруг бёдер полотенце. Ноги стояли в луже. Новая волна брызг, поднятая перелезающим через борт бадьи ведьмаком, окатила колени. Лютик боялся, что вода его растопит. Изроет рытвинами соляное тело, затем кусок за куском будет отхватывать, растворяя, пока остатки не осыплются на пол грязной рыхлой горкой. Боялся пошевелиться. Боялся, что обрадованный Геральт вдруг обнимет его. Боялся открыть глаза.              Потому что за веками, помимо темноты, ждала реальность.              Реальность, в которой они целовались. В которой Геральт предложил себя, а он согласился. И на Геральта, и на секс. В которой придётся отвечать за свои слова делом.              Он хотел, но…              Боялся.              Это чувство стало его второй сутью. Проросло в нём и захватывало всё, о чём бы он ни подумал, что бы ни собирался сделать. Страх, страх, страх — в каждой клетке тела острым шипом. Иглы впиваются, искорёживают, заставляя отказываться от некогда любимых вещей. От всего.              Лютик боялся прикосновений, ведь не только он будет дотрагиваться до ведьмака, но неизбежно и ведьмак дотронется до него, пусть случайно в порыве страсти. Боялся полового акта и использования своих гениталий для утех, насильник отнял радость соития. Но с этими мыслями он свыкся, они улежались, поблёкли.              Что было неожиданным и пугало сильнее всего — предложение Геральтом себя. Лютик помыслить о таком не мог. Нет, конечно, как нормальный мужчина, известный на весь континент склонностью к блуду, как повеса, распутник, соблазнитель чужих жён… с любовником своего пола он тоже хотел доминировать. Хотя бы в половине случаев. Но его избранником стал Белый Волк, не менее знаменитый хмуростью, неуступчивостью, вспыльчивостью, эгоизмом и всеми другими качествами, вмещавшимися в слово «никогда». Геральт легко срывался на него по пустякам, за просто предложение противоестественного секса, вероятно, мог выбить зубы, а уж за просьбу подставить зад, наверняка, размозжил бы череп.              Несуразному беззащитному барду не на что было рассчитывать в любви с постоянно ощетинившейся, плюющейся ядом стеной ненависти. Представляя, как они однажды устроят жаркую ночь на сеновале, Лютик поворачивался к ведьмаку спиной. И во второй раз, и всегда. Уступить было проще, чем получить очередной ор. Он не видел ничего зазорного в том, чтобы принимать, смирился с участью вечного нижнего.              Не предполагал, что Геральт согласится на такое с ним. Ради него. Для него. И для себя. Для них. И ради них. Теперь Лютик совершенно растерялся. Ещё и потому, что секс стал чем-то грязным, неприятным, напоминающем о надругательстве. Но то — когда используют тебя, а когда ведёшь ты… это могло сработать и подавить ступор и отвращение.              Страх сковывал и подчинял, не спасало и выпитое вино. Лютик боялся и именно поэтому собирался совершить обещанное. Попытаться.              — Пожалуйста, не стой там, — окликнул Геральт с интонациями, которых Лютику ещё не доводилось от него слышать.              Счастливыми. Радостно-задорными. Юношеско-смущёнными.              Неужто ведьмак умеет не только грубить и рефлексировать? Неужто счастлив от того, что его сейчас трахнут?              — Лютик, ну что с тобой? — Геральт шаркал где-то рядом, скрипя половицами и громыхая ведрами. — Ты раздумал?              — Нет, — Лютик тряхнул опущенной головой и открыл глаза. Реальность встретила это сложно давшееся действие обыденно. В густой темноте с трудом различались бледные босые ноги. — Не раздумал. Просто я не уверен, что справлюсь. Особенности процесса я знаю: некоторые барышни любят пошалить в постели, и я всегда этим пользовался… Но подготовка занимает много времени, а как раз его у меня почти и нет: боюсь занервничать и всё испортить. И боюсь предложить, чтобы ты подготовил себя сам… для сокращения моих контактов с тобой. Сейчас я очень проблемный любовник.              Лютик догадывался, что ведьмак пойдёт на любые уступки, только просить об этом всё равно было совестно. Картины с Геральтом, сующим пальцы в свой зад, ни смешили, ни возбуждали. Он их вообще гнал из воображения, боясь, что нафантазированный ведьмак улыбнётся хищным оскалом чудовища.              Геральт ответил через тягостные моменты тишины, в которые лишь потрескивали поленья в печи и ветер бился в пыльные стёкла.              — Лютик, — ласково укорил ведьмак. Скрипнули мокрые доски и сразу смолкли. — Лютик, я мутант, мы можем обойтись совсем без подготовки, твой член не навредит мне. Так мы ещё укоротим время. Я заранее согласен на все твои условия. Понимаешь, для меня важен ты и чтобы тебе было комфортно. Я помню всё, что с тобой случилось, прекрасно могу представить, какие страхи ты испытываешь. Я понимаю тебя! Понимаю и ничего сверх того, что ты можешь дать, не требую. Наверно, каждый из нас хотел бы, чтобы мы устроили бурную прелюдию, поваляли подсвечники и кувшины, прежде чем добраться до постели, кувыркались там, утрамбовывая солому в матрасе в плотную плиту… И я верю, что у нас такие ночи когда-нибудь будут. Но пока… пока они невозможны, я готов довольствоваться малым. А ты, Лютик?.. Пожалуйста, скажи, что и тебе это надо...              Монолог Геральта рвал душу. Счастье его потускнело, скрылось за опасениями. Человек, в Цинтре рычавший, что ему никто не нужен, боится потерять никчёмного барда, умоляет.              Лютик вдруг осознал, что страхи свойственны не ему одному, у каждого есть личный набор фобий. А бояться вдвоём легче, чем в одиночку.              Он скользнул взглядом по замотанной в полотенце фигуре, маячившей светлым пятном возле обеденного стола, и отвёл к печке.              — Я люблю тебя с самой Доль Блатанны… конечно, мне это надо. Спасибо, что понял меня, что изменился. Спасибо, что терпишь. Я хочу тебя, Геральт, я постараюсь прикасаться. Приступим?              — Да, — захрипевшим ни с того, ни с сего голосом выговорил ведьмак, но зато к нему вернулась окрылённость. — А воду… воду я уберу потом. Выбирай, на чьей постели будем? Или ты предпочитаешь в другом месте?              — Постель подойдёт. В твоей комнате слишком мокро и жарко, пойдём в мою.              — Я только захвачу флакон с облепиховым маслом. Оно нам поможет.              Лютик услышал и увидел краем глаза, как Геральт открыл шкаф и залез в свою сумку, зазвенев склянками. Масло — хорошая вещь, допплер не пользовался маслом, терзал насухую, затем по крови.              Задрожали руки, неприятная резь скрутила низ живота и задний проход. Лютик стиснул зубы, душа рвущийся из лёгких крик, и юркнул в свою комнатку, готовый отказаться от затеи. Сел на узкую кровать, обнял себя руками, выравнивая ставшее вдруг тяжёлым дыхание и остужая прошивший тело жар.              Он не отступится. Допплер мёртв. Гадина того и добивался, чтобы отвратить их с Геральтом друг от друга, но уродец сдох — получил по заслугам от ведьмака. А теперь получит и от него, провалившись в своих коварных планах.              Шторка, разделяющая комнаты, зашуршала.              — Нашёл, — сказал, входя, Геральт, потряс в воздухе продолговатый флакон, блеснувший в тонких лучах пробивающегося в окно лунного света. Лютик улыбнулся, притворяясь, что всё в порядке. Он решился посмотреть на ведьмака, на ноги и торс, раз уж всё равно сейчас будет прикасаться к нему, и знал, что Геральт смотрит на него. Мускулистые бёдра укутывало полотенце, над ним на левом боку темнели спёкшиеся полосы заживающих ран. Всё вокруг было серым, бесцветным, ночным.              — Отлично, Геральт, — ещё раз растянул губы Лютик и даже, наперекор мёртвому допплеру, взглянул выше, на обрамлённое влажными седыми волосами лицо. Вскользь. Внимание ухватилось за длинный вертикальный шрам и почти проигнорировало тёмные глаза, зацепило их на короткий миг… на совсем крошечный…              Лютик содрогнулся. И спрятал невольную судорогу за быстрым подъёмом с кровати.              — Давай, Геральт, устраивайся, — нарочито бодро произнёс он, подкрепляя предложение пригласительным взмахом рук. — Ты снизу, я сверху. Давай масло мне и ложись. — Он забрал протянутый флакон, но ведьмак помедлил влезать на кровать.              — Я люблю тебя, Лютик, — сказал он твёрдо, будто перед входом в пещеру с кокатриксом или вывороткой. — Хочу, чтобы ты знал это и помнил. Ты мне нужен любым. Если у тебя сейчас не получится, я пойму. Если будет невмоготу, бросай сразу, не мучь себя, как на лошади по дороге сюда. Бросай, я не упрекну.              — Я так и сделаю, — уверил Лютик совершенно правдиво. Геральт, судя по игре теней, кивнул. Постоял ещё немного, ожидая, верно, дополнения, а потом снял полотенце и забрался на кровать. Лёг на живот, обнимая подушку. Поёрзал, задрал зад, сгибая колени. Сунул подушку под грудь. Отвернулся к стене.              — Я так давно об этом мечтал, — усмехнулся он, — что теперь не знаю, какую позу лучше принять.              — Наверно, ты представлял, как укладываешь на живот… или на спину меня, а дальше действуешь, как с девицей?              Вопрос был попыткой пошутить. И отвлечься, потому что Лютик тоже скинул с бёдер мокрую ткань и приблизился к кровати, к изножью. И сейчас в нерешительности, осторожно читая свои ощущения, смотрел на оттопыренный, светлеющий в темноте зад с упругими разведёнными ягодицами, покрытыми угадывающимся пушком.              Зад никого и ничто не напоминал — насильник не показывал голого седалища, пользовался другим органом. Тем, что теперь толстым увесистым грузом висел у ведьмака между ног. И всё ведьмачье крепкое тело с безобразными шрамами принадлежало тогда трансформировавшемуся уроду.              Дьявол, надо думать о хорошем, о том, как согнать свою кровь в член. Лютик одёрнул себя и, вылив из флакона в ладонь лужицу масла, растёр по своему мягкому пенису. Помощь — немного ласки, возбуждающий шёпот на ухо, поцелуи — ему бы сейчас не помешала, но он, конечно, не мог её принять. Оставалось вслушиваться в признания терпеливо ёрзающего Геральта, которыми он отвечал на вопрос, выцеживать из них крупицы неприкрытой похоти.              — Были у меня и такие мысли… Были, конечно, ни к чему мне врать. Я хотел тебя. Каждую ночь. И каждый день. Наверно, всегда, за исключением времени, когда охотился на очередного василиска или ягу. Ехал на Плотве или шёл пешком — представлял, что в следующей таверне обязательно встречу тебя. Или при дворе очередного князя, где ты услаждаешь уши баронов и графов своим пением, и куда меня призовут расколдовать очередную высокородную дочь. И там я скажу, как скучал по тебе, без утайки поведаю всё, что чувствую. Потом мы завалимся на сеновал или кровать под балдахином, в зависимости от места встречи, и я наконец испробую твоё прекрасное тело. Плотва много таких историй выслушала…              Пальцы легко скользили по липкой от масла плоти. Слова ведьмака рисовали цветные образы, низкий, хриплый от возбуждения, спокойный голос сигнализировал в мозг, что здесь именно любимый и любящий человек, можно расслабиться, отпустить тревогу.              Пальцы скользили, принося приятность. Малую капельку осторожного удовольствия. Разминаемая плоть, следуя нехитрым законам природы, заполнялась кровью. Член рос с каждым плавным движением, затвердевал. В животе густилось томление. Но что-то всё равно было не так, не привычно. Не в первый же раз наступает эрекция, после излечения чародейкой по утрам регулярно случается стояк. Только оргазмов с тех пор не было — их попросту не хотелось. А сегодня?              — Я рассказывал Плотве, как будут горячи наши с тобой ночи, — продолжал ведьмак, притворяясь незаинтересованным тем, что происходит сзади. — Говорил также, что если ты будешь на меня дуться из-за нанесённых в путешествиях обид и в наказание откажешь в доступе к своему телу, я буду умолять, чтобы ты в этом случае трахнул меня. Видишь, я ещё тогда обдумывал оба варианта. Плотва могла бы подтвердить, если бы не пала на дорогах Аэдирна. Для меня не имеет значения, Лютик, как будет происходить наш секс и будет ли он вообще, я просто не могу жить без тебя…              Член налился достаточно твёрдо, чтобы вставить. Лютик залез на кровать, устроился на коленях между лодыжек ведьмака. Он слушал вдруг ставшего болтливым Геральта, сосредоточился исключительно на его голосе, позволяя ему громко звучать в голове, изгоняя все другие мысли. Только голос. Только Геральт. Боясь, что потеряет решимость, Лютик подгонял себя.              Снова взял флакон и занёс над своей рукой, собираясь налить масла, а потом смазать промежность, на которую мельком смотрел, но потом испугался прикосновений и полил сразу на ложбинку между ягодиц. Масло потекло ручейком, оставляя следы на коже и волосках, с мошонки закапало на одеяло. Геральт запнулся от холодной влаги и опять заговорил. Верно, он помнил, что разговоры уменьшают страх.              — Знай, Лютик, этот секс будет лучшим, что мне довелось познать в жизни. Мы с тобой вместе, как ты говорил в Цинтре. Сейчас я хочу ответить на вопрос, что ты задавал тогда — я хочу быть нужным, да. И не просто «кому-то» — тебе, Лютик, тебе. Мы вместе. Всё-таки мы вместе.              — Мы с тобой, — согласился Лютик. Вымолвил первые слова и тут осознал, что с ним неправильно: губы онемели. И весь он был словно деревянный, совершенно не чувствовал тела, будто напрочь исчезло осязание. Страх, конечно, это страх парализует его, ужас предстоящих прикосновений.              Нет, не сломать.              Лютик как во сне протянул плохо слушающуюся руку, упрямо, хоть и не дыша, глядя на выставленный зад, и растёр облепиховое масло по промежности вокруг анального входа. Геральт замолчал — выдохнул, подался за лаской, и Лютик, зажмурившись, надавил головкой на сжатое кольцо мышц.              Не думать, не думать, не думать…              Головка даже по маслу тяжело проталкивалась в неразработанное отверстие. Причиняя, зараза… боль! У Лютика был опыт. Он знал, что надо взяться обеими руками за бёдра и подтолкнуть на себя. Но все его знания были сейчас бесполезны — руки начинали трястись от мысли, что надо прикоснуться, ощутить на подушечках пальцев чужое тепло. Лютик упёрся рукой в стену и так помогал себе. Теснота отверстия расступалась, сдирая крайнюю плоть. Геральт, несмотря на свои заверения, напрягся, сделался монолитной глыбой, ещё затрудняя продвижение.              Однако узость была узостью. Вместе с болью она приносила удовольствие. Спорное, почти неотделимое от дискомфорта. Лютик ловил эти крохи, но их было ничтожно мало. Силы уходили на то, чтобы держать равновесие, держать закрытыми глаза и просто на то, чтобы держаться. Член вошёл полностью, Лютик потянул его наружу и впихнул ещё раз. Внутри стало просторнее, масло проникло глубоко, только вот член находился как в плену, сдавленный со всех сторон, а ещё и бёдра, и ноги сталкивались с задом и ногами Геральта, притирались, всколыхивая мириады мурашек и прорезающих молний.              — Лютик, жизнь моя…              Геральт расслабился, покачивался в такт, помогая. Лбом упёрся в руки и тихо выдыхал. Наверно. Лютику было не до него, в груди росла паника, по позвоночнику забиралась в мозг, сжимала его до колик, так же, как нутро сжимало член. Прикосновения к гениталиям, хоть он прикасался сам, сам работал ими, были неприятны настолько, что душили. Сознание заволакивало, Лютик уже не слышал, что бормочет Геральт, нежности и признания слились в монотонный гул, который шумел в голове, раскалывая.              Хватит мучить себя! Ты неспособен! Ты больше никогда не познаешь наслаждения! Перестань, это невыносимо! Не мучай себя, не истязай! Чудовище не отпустит, оно в тебе! Ты неспособен отныне и во веки веков!              Лютик сжал зубы, выгнул шею, не поддаваясь звучащему в голове смеху. Он способен! Он выдюжит, доведёт до конца.              В отчаянии схватившись за бёдра ведьмака, дёрнул несколько раз на себе, забивая обмякшую плоть в плен узкой дырки, и… оттолкнул. Кувырком, мотая головой скатился вниз на дерюжку, свернулся, обнимая ноги и тихо завыл, приходя в себя. Всё, больше никто не касается, не трогает, опасности нет. Всё. Хватит. Успокойся.              Лютик затих, но всё никак не мог надышаться, врывавшийся в лёгкие воздух обжигал. Паника застила глаза, и только холодные доски пола после одуряющей жары от печки связывали с реальностью, удерживая в ясном уме. Опасности нет. Всё хорошо. Всё закончилось. Просто он ещё не готов к близости, нужно время.              — Лютик, — обеспокоенно позвал ведьмак, заскрипел кроватью, садясь, — ты в порядке?              — Да, — пересилил себя Лютик, разогнулся и кое-как сел, спиной к нему, подтянул ноги к груди. Он весь был в облепиховом масле. Не имелось желания ни обсуждать, ни сожалеть, ни извиняться. Внутри зияла пустота, оглушающая пустота. Тёмная, как окружающая их ночь.              — У тебя хорошо получилось, — сказал Геральт, когда не дождался других фраз. — Ты молодец. Большой молодец. Я люблю тебя. — Он говорил нарочито спокойно и ровно, будто речь шла о настройке лютни, а не мужском провале. Ни единой вибрацией голоса не показал, что раздосадован незавершённостью начатого.              — Иди к себе, Геральт, — попросил Лютик, в отличие от него, не скрывая своей подавленности, — ты, верно, устал. Твои раны свежи, им нужен покой. Ты зря пожертвовал отдыхом ради глупой попытки. Иди спать. Или, хочешь, оставайся здесь, а я пойду на твою кровать. Заодно уберу воду и подкину дров.              Геральт молчал и продолжал сидеть. Затем слез с кровати, зашуршал своим полотенцем. Возможно, внял гласу рассудка, возможно, психовал — на себя или на него. Тишина звенела напряжением. Лютик уткнулся лицом в сложенные на коленях руки и ждал, когда ведьмак уйдёт, чтобы взобраться на кровать, зарыться в одеяло и увидеть во сне очередной кошмар. Хотел, чтобы Геральт сказал что-нибудь перед уходом, но думал, что ничего не скажет. Обиделся, что прогоняют. Терпение не безгранично.              Геральт протопал мимо него. Заколыхалась занавеска, загораживающая дверной проём.              — Она не глупая, — всё-таки сказал Геральт, остановившись. — Она удачная для первой попытки. А ты не думай раскисать. Ты никогда не раскисал и сейчас не смей. У тебя хорошо получилось. Я тебе говорил, что это будет лучший мой раз? Это он и был. Мало, но я запомню его навсегда. И перестану помнить, только когда у нас будут тысячи совместных ночей. А они будут, Лютик, я тебе обещаю.              Упрёки вколачивали занозы. А то ли разливались бальзамом. Лютик ждал, что теперь уж Геральт уйдёт, но он не уходил, стоял возле шторы. Да, это прошлый ведьмак грубил и бросал его в расстроенных чувствах, а новый Геральт заботился о нём. Впору подозревать, может его подменили — другой, добродушный допплер, мимики ведь в большинстве своем незлобные.              Серебряный меч и медальон… С ним его Геральт, никто иной. Почему потребовалось столько страданий, чтобы он воскресил в себе человечность?              — Лютик, тебе плохо? — обеспокоился его молчанием Геральт. — Принести воды? Вина?              — Не надо, — Лютик покачал головой. — Всё нормально. Я всего лишь испугался. Теперь прошло.              — Забирайся в кровать и спи.              — Боюсь, мне приснятся кошмары. Когда спал днём, снились.              Геральт потоптался, прогибая старые доски.              — Хочешь, я останусь с тобой? Я не смогу разделить с тобой кровать, но могу постелить себе на полу. Ты будешь знать, что в безопасности.              Лютик собрался возразить, что как раз его присутствие и заставляет нервничать, но закрыл рот. С Геральтом — когда он помнил, что перед ним Геральт, — ему было спокойнее. Парадоксально, однако так и есть. К тому же, он вряд ли уснёт — выспался днём. Да и пугало остаться наедине с безрадостными мыслями.              — Если твоим ранам будет на полу удобно, то… я благодарен.              — Постелю матрас. Нам с тобой приходилось ночевать и не в таких условиях.              Ведьмак ушёл. Лютик лёг на кровать, повернулся к стенке и накрылся одеялом, хотя под ним из-за примыкающей печи было жарко. Слышал, как Геральт принёс пожитки и разместил рядом с кроватью, улёгся и некоторое время ворочался.              — Лютик, — нарушил он тишину, по-видимому, настроенный болтать, — ты продержался дольше, чем я мог надеяться. Тебе совсем не понравилось?              — Не знаю, Геральт. Было не как раньше. Раньше я любил залезть под юбку любой подвернувшейся мазели, пускать своего дружка в ход… До встречи с тобой. И после встречи так делал, чего уж там. Я воспевал любовь и занятие ею. Не упускал случая. Мне нравилось. Ты же знаешь, какое удовольствие приносит оргазм. Ну и само трение между ножек… С тобой я чувствовал — телом. Однако же мозг не отключился, а моя проблема — в мозгу. Я помню, что сделал со мной допплер.              — Прости, это я виноват.              — Почему ты при нашей встрече в хижине не рассказал мне всего, что рассказывал Плотве? Почему не умолял? Почему ушёл сразу, как получил отказ? Ты же долго искал меня, почему отступился?              — Не знаю, — ответил задумчиво ведьмак. — Неожиданность. Гордость. Я нашёл тебя, где не искал, и ты не кинулся мне в объятия, как я представлял. Все слова, что я долго готовил, вдруг застряли в горле, пропали из головы… Меня задело, что ты не рад мне… У тебя был на это повод, я понимал, но… меня это задевало. Всё же я нашёл в себе мужество, рассказал, что люблю… Я даже поцеловал тебя… О, тот поцелуй! — Геральт печально усмехнулся. — Лютик, я забыл тогда, где нахожусь… глотнул чистой воды посреди пустыни, вдохнул свежего воздуха посреди смрада…              — Это избитые поэтические сравнения, Геральт, — отозвался Лютик из-под одеяла. — К тому же не совсем верные.              — Да, у меня плохо выходит быть романтичным, с тобой не сравнюсь… но, думаю, ты понял, что я хотел сказать.              — Понял, Геральт. Ещё как понял. Твой поцелуй и для меня был неожиданным. Мне он не понравился, нисколечко. — Лютик услышал тихое чертыханье ведьмака. — Я не верил тебе, Геральт, ни единому твоему признанию. Я помнил только твою брань по каждому надуманному поводу, твой удар совершенно ни за что…              — Прости меня, я чёрствый бездушный мутант.              — Уже простил, Геральт. Но тогда я и вправду был зол и обижен, и бежал от тебя три этих года. Бежал так далеко, как только несли меня ноги. Твой лживый поцелуй был мне не нужен.              — Лютик, — кажется, Геральт приподнялся, чтобы взглянуть на него и опровергнуть.              — Подожди, я не закончил, — предупредил Лютик, откидываясь на спину и отодвигая душное одеяло. Смотрел точно в тёмный потолок. — Тот поцелуй в хижине был мне отвратителен, но мне понравился сегодняшний, возле бадьи. Геральт… поцелуй меня ещё.              — Что? — удивился ведьмак, садясь так резко, что дохнуло ветерком. — Лютик, ты уверен?              — Вроде бы. Поцелуй меня скорее, пока я не передумал.              Лютик закрыл глаза и, поднимаясь на локте, повернул голову. Кровать прогнулась под тяжестью упёршегося руками, подавшегося к нему ведьмака. Лица коснулось дыхание, и тут же губы ощутили трепетное, медленное надавливание и раскрылись, впуская тёплый язык. Лютик дал юркому кончику осторожно пройтись по кромке зубов и бойко вытолкнул, сам вторгаясь в чужой рот. Он не боялся. Напряжение томилось в груди, но он не боялся. И правая рука как-то сама собой поднялась, ладонь легла на щёку Геральта, обняла, большой палец наткнулся на шершавый нарост, провёл по длинной выпуклости — засохшая рана, будет шрам.              Геральт тоже тронул его волосы — высохшие и торчащие, как пук соломы, провёл невесомым поглаживающим движением и замер на затылке. Лютик съёжился и плавно расслабился — это Геральт, Геральт, раскаявшийся грубиян. Лютик представлял его измазанным кишками шелки, и с кровоточащей меткой от свинцового шарика сильвана на лбу, и грустно сидящего на камне в драконьих горах, и смело признающегося, что эльфы связали его…              Их языки переплетались, рты ловили друг друга, отдавая тепло и влагу. И это было прекрасно. Это было… спокойно. Пахло мылом и облепиховым маслом.              Лютик нехотя выпутался из ласкающих волосы рук, отодвинулся к стене и уставился в темноту перед собой.              — Ты умеешь целоваться, Геральт, — сказал Лютик, ощущая, как гулко и радостно колотится сердце. Облизал губы, собирая с них вкус ведьмака. — Не так хорошо, как я, но совсем неплохо.              — Узнаю своего прежнего Лютика, — усмехнулся Геральт, улёгшись обратно.              — Не прежнего, — разубедил Лютик, — но что-то начало исправляться. Я доверяю тебе, Геральт. Не полностью, конечно, с оглядкой, но верю в твои чувства ко мне и твоё желание быть вместе. С нашей новой встречи ты ещё ни разу не сорвал на мне зла, наоборот, был крайне терпелив. Извини, если задел тебя.              — Ты можешь полностью положиться на меня, — сказал ведьмак, не проявляя ничего, кроме уже названного терпения. — Я буду ждать, сколько понадобится, и буду заботиться о тебе, доказывать, что я достоин твоего доверия. Зараза, я многое понял с нашей новой встречи, гораздо больше, чем за три года поисков. Ты гораздо нужнее мне, чем я представлял. Не смогу с тобою расстаться. Я понял, как сильно был нужен тебе эти годы и как сильно нужен сейчас. Понял, что рядом с тобой становлюсь лучше, могу быть открытым и могу доверять тебе, как себе. Наверно, ты прав: там, в хижине, я ещё не в полной мере осознавал, раз легко ушёл, хоть и досадовал на себя. Наверно, должно было произойти то, что произошл…              — Прекрати, Геральт, замолчи, — перебил Лютик. — То, что произошло, кошмарно. Я хотел бы, чтобы этого никогда не происходило. Не вспоминай, не сейчас. Сейчас всё хорошо. Лучше скажи, что любишь меня и поцелуй ещё раз, мне понравилось.              — Я люблю тебя, — без заминки произнёс Геральт, привставая на колени. — Прости, я тоже не хотел бы, — добавил он за миг до того, как их губы сомкнулись. Поцелуй из мягкого перерастал в страстный. Пальцы обоих снова блуждали по лицу, волосам и на этот раз — шее. От лёгких касаний рассыпались мурашки, Лютик их подавлял. У него встал член, тёрся о складки одеяла, разнося импульсы удовольствия.              Ласки Геральта были тихими и аккуратными, будто скольжение лебяжьего пёрышка, без единого причинившего бы боль жёсткого нажатия и пугающего царапанья. Они дарили ощущения защищённости, желанности. Когда мурашки отступали, под кожей, там, где касались пальцы, разгорались дорожки сладкой лавы, тело млело. Геральт берёг его, хотя, несомненно был перевозбуждён. От него шёл жар, и к мылу примешался запах пота, но он берёг его и ничего не просил.              Лютик оторвался от губ и сполз на пол. Или сейчас, или никогда.              Геральт, замерев на мгновение, понятливо перевернулся на живот и выставил зад. Комнату окутывала темнота. Подсматривая одним глазом, Лютик провёл пальцами по ложбинке между подставленных ягодиц. Та ещё лоснилась от масла, но он нащупал в углу кровати флакон и полил ещё — на неё и на свой член. Потом быстро вставил — сразу до упора. В первое мгновение в сознании метнулась паника, потом она пригасла. Растянутый ранее проход обволакивал упруго, но принимал охотнее. На головке сразу скопилось удовольствие.              — Зараза, — выдохнул Геральт. — Ты совершенство, Лютик.              — У меня мало времени… до того, как приступ снова накроет.              — Так используй его!              Лютик кивнул и задвигался быстро, как только мог, будто обхитряя рассудок. Рваными движениями хватался за бёдра ведьмака, толкал на себя и, обжегшись, отпускал. Повторял. Плоть плотно тёрлась о плоть, принося истому. На висках от бешеной скачки выступил пот.              Геральт сунул руку между своих ног и тоже не терял времени даром. Он качался назад-вперёд, то ломая темп, то помогая ему. Всхлипывал, охал и бормотал, как сильно любит. Иногда выгибал спину, задирая голову. Белые волосы колыхались. Лютик почти не смотрел на него, сосредоточился на своих ощущениях и, кажется, в этот раз отключил разум.              Пиковый прилив нарастал, Лютик уже не мог с ним бороться и не хотел, не думал даже о том, рад или не рад, что победил. Только двигался. Всё быстрее и быстрее. Не заботясь о ведьмаке. Геральт мужчина, он может понять другого мужчину в неспособности сдержать экстаз, когда тесно и быстро. И когда его нельзя сдерживать, когда это самоцель.              Сжимающийся в животе комок — наконец-то не болезненный, не панический, а до одурения сладостный — взорвался тысячами умопомрачительных игл, разнося их по всем клеткам. В горячее пульсирующее нутро брызнула сперма. Лютик обессиленно вскрикнул и абсолютно иссушённый упал на липкую спину ведьмака. Почувствовал его крупную дрожь, услышал хриплый стон. И скатился на расстеленный матрас.              Из прострации его вывело прикосновение к скуле, тонкое и щекочущее, но Лютик вскочил как подстреленный арбалетным болтом. Потом понял, что это были всего лишь волосы склонившегося над ним для поцелуя Геральта. Подпрыгивая, Лютик ударил его головой.              — Чёрт, — выругался Геральт и рассмеялся. — Лютик, не дерись.              — Не буду, — согласился Лютик и, расслабившись, упал обратно. Отодвинулся, чтобы не соприкасаться с ведьмаком, но не настолько далеко, чтобы не чувствовать его жар и запах. Да и матрас не позволял отдалиться. Но изнеженному телу с затуманенными ещё мозгами было всё равно, жутко хотелось спать. Доспать остаток ночи.              — Спокойной ночи, Геральт, — зевнул он.              — Лютик, — позвал ведьмак таким же сонным и слишком блаженным шёпотом, — я люблю тебя… моё сокровище.              Последних слов Лютик уже не слышал — утомлённый, заснул. Позже он всё-таки перебрался на кровать, после того, как проснулся от тяжести обнимающей руки и едва не заорал. Ему снились кошмары, но он их не запомнил.              Проснулся от громкого стука в дверь — кто-то колотил по ней кулаком. За окнами разгорался солнечный день, пели петухи и орали бабы. В комнате попрохладнело.              Незваный гость не унимался. На полу не было ни Геральта, ни матраса. Должно быть проснулся раньше и убрал, а теперь куда-то подевался.              — Геральт, — натягивая портки, окликнул Лютик. Но если бы ведьмак был в доме, он уже открыл бы этому громыхале. Староста посада там или кто-то из его батраков… — Иду! Уже иду!              Удары в дверь прекратились. Лютик распахнул её и попятился. На пороге стояла черноволосая чародейка с очень злыми фиалковыми глазами.