Алфавит по-менровски и не только...

— Я тебе говорила не лезть к Юльке? — огрубевшие женские пальцы пропахли порохом так, что сколько их не мой и духами не прикрывай — запах не выветрится. Схватившая рука крепкой хваткой вцепилась в шею Тёмки, прижимая беспризорницу к стене лестничной клетки. В подъезде перегорела лампочка, а потому ни зги не видно, лишь очертания. Но даже так темнота вырисовывает почти чёрные глаза Валентины Юрьевны. И нет никакого спасения от полковницы, кричи не кричи, в Чертаново не выйдут на крики, наоборот, только на второй замок дверь запрут. Да и не будет Ткачёва так делать, потому что не солидно грозе района пищать о помощи. Хоть и очень хочется при одной мысли о Лебедевой-старшей. И не только о помощи, когда та нависает над ней. — Я спрашиваю, говорила? — повторяет свой вопрос Валентина Юрьевна, припечатывая ещё раз девчонку к стене. Вот и вся благодарность, а Тёма ведь часа три стояла, ждала, как побитый щенок, у двери квартиры, эклеры, любимые полковницей, принесла к чаю. Девушка кивает согласно, забывшись, что они стоят посреди темноты, а затем спохватывается, что та, наверное, не видит, и непривычно тихо для её бойкого характера произносит: — Да. Полковница тушуется, ожидая в ответ дерзость, а не негромкий шёпот в ответ. Но всё это выглядит как затишье перед бурей, которая, того гляди, разразится на лестничной клетке. И не стоит забывать, что девчонка нарушила своё обещание, снова явившись к порогу квартиры Лебедевых. — Так почему я опять вижу тебя здесь? — ведёт допрос полковница, и пальцы её пережимают Тёмке шею так сильно, что нет сомнений — будут синяки. Но девушка ни в коей мере не сопротивляется, поддаваясь напору силы, как бы больно это ни было. — Вот это гостеприимство в доме Лебедевых, — выдаёт колкость Ткачёва и слишком поздно понимает, что лучше бы держала язык за зубами. Сильная рука приподнимает её над полом так, что носки кроссовок едва касаются пола, а положение руки перекрывает ей дыхательные пути. Тело пытается себя защитить, непроизвольно тянется рука к удерживающей горло ладони, но Тёма её отдергивает, прижимая к стене. Пакет с эклерами падает из ослабевшей руки на лестницу с оглушительным шуршащим шлепком. Воздуха катастрофически быстро перестает хватать, и девушка раскрывает рот, пытаясь сделать вдох. Полковница рассчитывает на сопротивление, маты и оскорбления, всё в стиле дворовой девчонки, но не получает ни того, ни другого, только покорно повисшие вдоль тела руки. «Неужели совсем не страшно?» — думает женщина, слыша в темноте только частые и шумные попытки вдохнуть. Хочется посмотреть в глаза этой отчаянной, что пришла сюда вопреки всем запретам, и увидеть искаженное гримасой боли смазливое лицо. Потому что нарвалась и давно уже, пожалуй, с самого того дня, как она узнала дорогу сюда. И не лукавая улыбка, и не обходительность, и не подкупающее озорным тоном «Валентина Юрьевна» не отменяет того, что та связалась с её несовершеннолетней дочерью, и, чёрт его знает, что они там наедине творили. Кстати, о Юле. — Её здесь нет, — полковница почти злорадствует, что очередной визит не состоялся. Но Ткачёва снова удивляет, едва шевелит сухими губами и шепчет: — Я знаю...Я не к ней... Перед глазами девушки плывут круги, ладонь женщины на её шее кажется слишком горячей, а близость тела полковницы приводит к тому, что внизу живота разгорается возбуждение. Если Валентина Юрьевна всё же и прикончит её сейчас, то девчонка умрет счастливой хотя бы только потому, что сегодня впервые она так близко, тело к телу, соприкасалась с полковницей. Вторая причина к такому рвению умереть — чувства к Валентине Юрьевне. Грызущие муки неразделенной любви не дают покоя душе, Тёмка понимает, что пропала, стоило только пожать в первую встречу руку женщины и взглянуть в омут строгих карих глаз. Пропадает и сейчас, ведь люди не должны чувствовать желание, когда их душат, ведь так? Девушка издаёт хриплый стон, и рука полковницы вздрагивает и отпускает её. Ткачёва падает на пол лестничной клетки, хватаясь за горло и прокашливаясь. — В смысле ты не к ней? — недоумевает Лебедева-старшая, только сейчас замечая кулёк со сладостями подле девчонки. — Я знаю, что Юля сегодня у подружки ночует, — слова даются с трудом, а потому предложение растягивается на минуту, хотя изначально был замысел оттараторить заученную речь, получить пиздюлей и убежать со спокойной душой, что высказалась и ничего из этого не выйдет. — Да и расстались мы... Как Вы и хотели. Я вообще-то к Вам, Валентина Юрьевна, эклеры Ваши любимые принесла... Полковнице всё ещё не ясна цель её визита, но в свете последних новостей она смягчается и даже немного иронизирует: — Сегодня что, нашествие пришельцев ожидается? С чего это ты меня задобрить решила? — Есть одна причина, — загадочно говорит Тёмка, и на её лице нет и подобия шутки. — Ладно, пошли в квартиру, Арина, там всё и расскажешь, — Валентина Юрьевна впервые зовёт её по имени, и Ткачёва трепещет от того, как хорошо это звучит из уст женщины. Рассказ затянулся на всю ночь, а иногда говорить было совсем неудобно, когда знакомые руки снова хватали за шею и душили. — Отставить, — громогласный приказ сверху, и Тёмка послушно убирает ладонь между своих ног, хоть и хочется очень сильно, невозможно же спокойно откровенничать о своих чувствах и фантазиях. Но Валентине Юрьевне видимо виднее, как доставить удовольствие. Полковница внимательно слушает, перебивая девчонку, только когда та своевольничает. В карих глазах напротив Ткачёвой горит неподдельный интерес, когда от усилившейся хватки раздаются стоны девушки. Воздух густеет, наполняясь незнакомым терпким запахом, перебивающим даже ароматный травяной чай. На джинсах Тёмки расплывается небольшое мокрое пятно на промежности, и для Лебедевой-старшей это как сигнал к действию. Где-то на кухне остаются дымиться кружки с горячим чаем и раскрытый кулёк с эклерами.