Алфавит по-менровски и не только...

Петровой кажется, что дверной звонок в квартиру Меньшиковой такой же мелодичный, как и сам голос хозяйки этой квартиры. «Походу, что-то из классики», — думает актриса, привыкшая к этой трели, которая предвкушает радость встречи. Саше думается, что она теперь как собака Павлова: только дай ей услышать этот мотив, и в её мыслях вспыхнут неприличные фантазии с любимым худруком. Девушка топчется на месте, прошло уже достаточно времени после звонка, а дверь ещё не открыта. Саша тянется к звонку ещё раз и, на всякий пожарный, простукивает по двери их условный код. Неужели Петрова ошиблась, и Натан сейчас дома… Все сомнения развевает открывшаяся дверь и притягательно карие глаза, рассматривающие позднюю гостью. На Ольге Евгеньевне очки в тонкой оправе, делающие её и без того строгий образ ещё более властным, слегка помятая рубашка и брюки-карандаш. Одним словом, как всегда идеальна. Петрова вцепляется в лацкан своего пальто, пытаясь не сорваться раньше времени, ведь Саша никогда не славилась терпением. — Сашура…— взгляд худрука теплеет при виде лисьего взгляда и растрёпанных осенним ветром светлых волос. — Прости, уснула, не дождавшись тебя. — Ничего страшного, Ольга Евгеньевна, — учтиво отвечает Петрова, и четкой дикции в её словах мешает жвачка за щекой. Добившись внимания на своей персоне, Саша раздвигает полы пальто, демонстрируя Меньшиковой немного неопрятную с дороги школьную форму: на короткой клетчатой мини-юбке залегли лишние складки, приталенный пиджак красноречиво оттопыривался в районе груди, а блузка самым грешным образом была расстёгнута до вида глубокого декольте. Ольга Евгеньевна ни в коем случае не пустила бы такую девушку на улицу, неважно, будь бы она её дочерью или её деткой. — Сон как рукой сняло? — насмехается старлетка, вдобавок прикусывая нижнюю губу как неискушенная инженю. — Опять крадешь костюмы со съёмочной площадки? — интересуется Меньшикова. Она припоминает парочку новостей о новой роли Петровой, но это снова из разряда «берусь за всё, Ольга Евгеньевна, лишь бы больше практики было». Хотя, надо признать, что в свои почти за тридцать, Саша выглядит достаточно юной, что для амплуа школьницы более чем уместно. А потренироваться пришла к худруку. Снова. Ольга Евгеньевна сбилась со счета, сколько раз они портили одежду и реквизиты своими играми, начиная с гоголевской крылатки и заканчивая измайловской кожанкой. — Почему бы и нет, есть свои привилегии в том, чтобы сниматься в главной роли, — хитрый лисий прищур направлен прямо в душу. — Так пустите меня? Разве откажешь этому бесёнку? Петрова, в конце концов, приходит сюда добровольно, чтобы согреть вторую половину кровати в отсутствие мужа и нагрешить ещё вне постели. Но, честно признаться, Ольга Евгеньевна предпочла бы, чтобы Сашура это делала на постоянной основе, а не в эти редкие встречи. Но нельзя, о них и так слишком много слухов. — Проходи, — Меньшикова прислоняется к дверному косяку, открывая дверь шире и пропуская внутрь Петрову. Саша предпочитает проскользнуть рядом с худруком, непозволительно близко для отношений наставник — подопечный, хотя пространства та ей дала хоть отбавляй. Но нет же, нужна провокация. И, главное, Ольга Евгеньевна поддаётся: глаза с расширенными зрачками и поза напряжённая, как пантера перед прыжком, будто это не женщина перед Сашей, а зверь. — Сразу свяжете или повременим? — шутит Петрова слишком громко для лестничной клетки, и Меньшикова загоняет с силой её в квартиру. — Ты и так уже за пять минут заслужила хорошее наказание, — отчитывает Ольга Евгеньевна. Раздаётся хлопок двери. — С чего начнем: с проверки домашнего задания или с работы над ошибками? — голос Саши становится приторно-сладким, и она с видом послушной ученицы кладет руки на стол в кабинете Ольги Евгеньевны, как будто сидит за партой, чем не прилежница, как по сценарию нового фильма прописано. Видно, что готовилась. Но Меньшикова все же замечает не соответствующие детали. — Во-первых, жвачку убрала, и не за ухо, а в урну, — приказывает худрук, и Саша встаёт из-за стола, грациозно двигаясь к мусорной корзине и наклоняясь над ней, чтобы выплюнуть жвачку. Юбка задирается, демонстрируя отсутствие нижнего белья на девушке. Ольга Евгеньевна не устаёт поражаться её задумкам: специально припёрлась с ненавистной худруку жвачкой, чтобы потом так выклянчить свою задницу. «Хороша, лисёнок», — и неясно, то был комплимент смекалистости любовницы или же её упругим ягодицам, которые вскоре, вне сомнения, будут красными от порки. — Чё-то ещё? — интересуется Петрова, принципиально испытывая терпение Меньшиковой своей фразой и скидывая ей в лицо пиджак. Худрук на рефлексах ловит его, впрочем, откидывая его в следующую секунду куда подальше. — Не чё, а что, сколько раз говорить, — Ольга Евгеньевна выдыхает через стиснутые зубы, а Сашу это только забавляет. Забавляет до тех пор, пока на её шее не застегивается ошейник. Меньшикова умеет неслышно подбираться сзади, к чему Саша всё никак не может привыкнуть. Помнится, Ольга Евгеньевна давала ей пару уроков по бесшумной ходьбе, но превзойти учителя так и не удалось. Петрова ойкает то ли от впившегося ей в изгиб шипа, то ли от того, как затянулся вокруг шеи кожаный ремешок. Меньшикова наматывает на кулак прикрепленный поводок, тем самым притягивая к себе девушку. — Напомни, Сашенька, что сейчас проходят на уроках литературы в старших классах? — в эту игру могут играть и двое, и Петрова как никогда понимает, почему все так без ума от Ольги Евгеньевны, включая её саму. Своим непревзойденным бархатным и твердым голосом, таким, что каждая буква вылетает из её уст филигранно отточенной, своей снисходительной улыбкой, негласно провозглашающей главенство над всеми, шармом карих глаз, потемневших сейчас от желания, и грацией фигуры она не просто заставляет подчиниться себе, о, нет. Саша сама встает коленями на диванчик, вцепляясь пальцами в его низенькую кожаную спинку, и задирает юбку, прогибаясь в пояснице. Петрова почти теряет нить разговора за желанием начать сессию, но ожидающий вид Меньшиковой-искусительницы возвращает её к реальности. — Серебрянный век, кажется, — неуверенно выдаёт Петрова. — Отлично, значит, будешь читать стихи, с чувством, выражением, всё, как любишь, — рука в перстне гладит Сашу пальцами под подбородком, как прирученного звереныша. — Маяковского? — голубые глаза Петровой радостно просияли. — Обойдешься, Ахматова, — усмехается Ольга Евгеньевна. Сжала руки под тёмной вуалью… «Отчего ты сегодня бледна?» Саша за вечер и бледнеет, и краснеет, пока она доходит до этого стихотворения, стоит стеку опуститься на кожу размашистым шлепком. В сочетании с прогибающим шею назад поводком чувствуется крышесносительно. Твёрдой рукой Ольга Евгеньевна оставляет чётко очереченные в виде прямоугольника и болезненные на ощупь отметины поверх старых, почти порозовевших за пару минут отдыха. Это своего рода обучающий элемент: один шлепок — смена интонации, второй — приказ чтецу смедлить темп, третий — сделать паузу для драматичности момента. И как бы ни было больно, с какой бы силой ни била бы Меньшикова и ни тянула ошейник на себя, Петрова ни разу не применяет стоп-слово, только позволяет себе шумно всхлипнуть, худрук на этот счёт возражений не имеет. Саша не хочет прерывать читаемый стих ненужными словами, а ещё не хочет разочаровать Ольгу Евгеньевну. У той, наверняка, таких девочек было пруд пруди, а Петрове хочется быть лучше них и оставить впечатляющее послевкусие, чтобы надолго запомнилась после встречи, как она это делает на сцене или перед камерой. Только вот для Меньшиковой она и так непревзойдённая. — Оттого, что я терпкой печалью Напоила его допьяна. Как забуду? Он вышел, шатаясь, Искривился мучительно рот… Я сбежала, перил не касаясь, Я бежала за ним до ворот. Если сейчас записать голос Саши на диктофон, получится неплохой результат, как и должно быть, надрывно, отчаянно, со смятенным дыханием, будто и правда девушка бежит с лирической героиней за мужчиной. Убрать бы ещё свистящие раскаты стека на фоне, и вышел бы прекрасный номер с декламацией стихов. Меньшикова её хвалит по-своему: дарит поцелуй в лопатку, зная, что девушку проберет дрожь. Задыхаясь, я крикнула: «Шутка Всё, что было. Уйдешь, я умру.» Петрова срывается на крик от боли в спине, но вовремя преобразует его в слово, словно окликая мужчину из стиха. Кто сказал, что Ольга Евгеньевна ограничится только ягодицами, от которых, наверное, и живого места не осталось? Саша смотрит лисьими глазами на худрука через плечо, и та ей дарит в ответ хладнокровную на вид улыбку, как никогда подходящую под последние строки: Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру». Они молчат некоторое время, прежде чем стек летит в сторону, а Меньшикова приближается, чтобы огладить следы своих трудов. От прикосновения пальцев саднит, но Саша не подаёт вида. — Неплохо. Твёрдая четверочка с плюсом, — заключает Ольга Евгеньевна, оставляя нехарактерные для её образа строгого наставника порхающие поцелуи на коже. — Я рассчитывала на пятёрку с плюсом, — разворачивается Петрова, соскальзывая на колени и укладывая на них саднящие ягодицы. Боль сковывает движения, но Саша играет беззаботную девчонку до конца. — Для неё надо много, что сделать, — интригующе произносит худрук, наблюдая за тем, как молодое дарование цепляется ладошками за идеально выглаженную стрелку брюк. — Я готова на всё, — шепчет одними губами Саша, но Меньшикова и так всё понимает. — Я знаю, но сначала нужно обработать твои ссадины, и не ври, что не больно, — Ольга Евгеньевна изящным жестом просит закрыть её свой рот, готовый сказать, что «всё в порядке» и «правда не стоит». Петрова поправляет помятую юбку, прикрывая им безбожно алые ягодицы, и даже через блузку видна красная полоса на спине. «Как только Милославский не замечает?» — задаётся вопросов худрук, но, прежде чем они выходят из кабинета, стек снова отказывается в руке женщины, и она проходится им по неприкрытой бельём и влажной промежности девушки. Петрова застывает в дверях от неожиданности. — И нам нужно разрешить ещё один вопрос, — намекает Меньшикова, целуя в изгиб шеи, и Петрова всеми руками «за».