Алфавит по-менровски и не только...

Маменька всегда верила, что у её дочери есть особый талант, и крайне беспокоилась о том, как бы Никоша получила грамоту. Именно поэтому, оторванная от маменькиного крыла, Николина пребывала в Нежине на попечении местного графа N., который являлся панночке седьмой водой на киселе. Изначально мужчина и слышать ничего не хотел об обучении Никки, но просьбы матери и прилежность ученицы сыграли свое. Кроме того, он, кажется, рассчитывал, что из Николины Васильевны выйдет хорошая партия для его знакомого барина. Однако, у девушки были свои планы на этот счет. Вот и сейчас Николина усердно занималась русской словесностью, стараясь не замечать за окном шума. Кажется, нежинские девки, чей распутный характер не взлюбился панночке с первого дня, колядуют по домам. Судя по хохоту и щебечущему разговору о парубках, девки собирались заняться «святочными гаданиями». «Ох, надеюсь, девоньки, увижу я в суженном Назара ненаглядного!» — сказала одна из них прямо рядом с окном Ники, и вся эта куча девок снова захихикала. Даже когда слуга погнал их подальше из дома, слышался звонкий хохот девчат. Николина Васильевна только хмыкнула, на секунду отвлекшись от пера: «Только и думают, что о парубках». В комнату кто-то постучал, а затем в проём заглянуло румяное пухлое лицо Ядвиги. — Ясная панна? — спрашивает слуга, осведомляясь о состоянии своей госпожи. Та только кивает, мельком оторвавшись от бумаг. — Барин ругается, соизволите опочивати? — Передай ему, что я уже ложусь, Ядвига. И как только служанка собирается пробраться внутрь комнаты, Николина ее останавливает: — Не стоит, я сама переоденусь в ночное. Ступай спать. — Вы бы хоть причесалась, панна, ходите все растрёпанная, волосы убрати не хотят, — ворчит Ядвига, прикрывая дверь, но не решаясь уйти. — Будешь ворчать дальше, отдам татарам! — резко отвечает Гоголь, и служанки словно след простыл. Отвлекшись от бумаг, Николина запирает дверь на замок, а затем возвращается к столу, пряча свои наброски будущего произведения. Над нею слышится звук шагов её наставника, и Гоголь думает, что, наверное, Ядвига сейчас ему жалуется на «непокорный характер панны». Однако граф так и не спускается к ней, а спустя ещё время все звуки и скрипы, издаваемые слугами, окончательно исчезают. Дом застыл в тишине. Только вот Гоголь не собирается спать. Николина действительно переодевается в рубашку, но в кровать не идёт, а вместо этого зажигает лучину, гася лампаду. В комнате становится намного темнее, и Николина Васильевна нервно сглатывает, но прекращать не собирается. Гоголь ставит лучину у зеркала, нерешительно осматривая в отражении своё лицо и растрепанные распущенные волосы. На часах без пяти минут полночь, и панночка спешит поставить напротив своего зеркала ещё одно, найденное в закромах наставника. Устойчиво разместив второе зеркало на стуле, Ника бормочет что-то неясное, но когда она усаживается на стул, слышится четкое: «Суженый, ряженый! Покажись мне в зеркале!» В этот момент часы отбивают ровно полночь. Ника напряженно вглядывается в зеркальное отражение и не понимает, как в такой момент можно чесать свои волосы, как это делают другие девицы во время такого страшного ритуала. Липкий страх сковывает её тело, но она не отводит взгляда в сторону. В комнате подозрительная тишина, как и во дворе, где до полуночи ещё слышны были отголоски громких парубков, а сейчас всё вокруг будто вымерло, и только часы уже отбили свой черед и мерно тикают. Николина не знает, чего и ждать: какую свинью ей может подкинуть судьба? Иль не видать ей суженного? Впечатлительная Никки уже готова разрыдаться от напряжения и страха, когда в отражении видит глаза. Темно-вишнёвые глаза смотрят изучающе, с некоторым вопросом, и Николина не в силах от них оторваться. А затем на её плечо так твердо и так по-настоящему ложится рука в кожаной перчатке, и Гоголь не успевает отшатнуться или крикнуть «Чур», оседает на стуле, теряя сознание. Где-то на грани между сном и явью слышится: — Ну что Вы какая чувствительная, Никоша. — Так звала меня только маменька, — Николина едва перебирает губами в ответ, окончательно проваливаясь в темноту. Панночка очнулась только на следующее утро под возглас «Николина Васильевна!» Это Ядвига тормошила свою госпожу под пристальным взором барина. Разомкнув свои очи, Николина обнаружила, что наставник насупленно смотрит на свою ученицу и, кажется, готов к выговору. Чего и стоило ожидать: когда Гоголь привели в самочувствие, граф разразился тирадой о том, что она легкомысленная, об учёбе не думает, и что, если ей так изволит заниматься этой ерундой, то пусть сейчас же идёт под венец, будет ей суженый. Николина потупилась, сдерживая горькие слезы, но вину свою признала и обещала, что этого больше не случится. Ввиду того, что это был первый подобный проступок панночки, наставник всё же смягчился к обеду, а после они смогли приступить к урокам. Если не считать ворчания Ядвиги, которые легко прекратить россказням о татарах, день Николины Васильевны прошел обыкновенно, правда у Гоголь присутствовало ощущение, что за ней следят. Однако в комнатах были только знакомые слуги и наставник, а на улице зеваки проходили мимо их двора, так что начавшуюся паранойю Гоголь списывала на оставшийся после вчерашней ночи страх. Но стоило дню оказаться во власти вечера, тревожное ощущение только усилилось, отчего Николина Васильевна не находила себе места. Сегодня панночка хотела провести вечер в присутствии графа в гостиной. Потрескивающий огонь в камине, шорох газеты наставника и расслабляющее молчание, кажется, усыпили Гоголь, потому что, когда та очнулась, ни учителя, ни огня камина не было. Николина Васильевна сидела в кресле и пыталась сориентироваться в темноте. Привыкнув к тьме, Никки увидела на столе очки и газету наставника. Николина Васильевна предположила, что тот ушел опочивать по расписанию и корила Ядвигу, которая по обыкновению назойливая, сегодня не трогала свою госпожу. Гоголь различила силуэт свечи и собиралась как раз таки встать, чтобы зажечь ее. Но в гостиной внезапно зашумели часы, оповещая о наступлении полуночи, и испуганная панна застыла в кресле, не дыша и не двигаясь. А между тем, в пустом кресле напротив образовалось чёрное плотное облако непонятной субстанции, которое ещё сильнее вгоняло в страх Никки. Гоголь шепотом произнесла: «Чур меня, чур!» — а пятно все не исчезало, напротив, увеличивалось, и от него исходил неожиданно мелодичный и глубокий женский смех. Наконец, пятно приобрело форму женского силуэта, которое тут же материализовалось в женщину среднего возраста в черном платье и в кожаных перчатках. — Добрый вечер, — поприветствовала неизвестная, изучающая панночку внимательными карими глазами. Все её лицо изображало живость, и если Гоголь не видела, как та материализуется, она бы подумала, что это очень приятная дама. — Д-Добрый вечер, — запинаясь, поприветствовала Николина Васильевна. — Ч-Чем обязана визитом? Женщину, кажется, это рассмешило: — Вы меня боитесь, а всё же проявляете гостеприимство? Долгий взгляд незнакомки бесстыдно скользил по телу панны, а сама Гоголь стеснительно отвела глаза: — Мне действительно хочется узнать, зачем Вы ко мне пришли и кто Вы. Женщина встала с места, окончательно скинув с себя непоколебимый вид, и принялась прохаживаться вдоль и поперек гостиной, как это делал наставник Никки в моменты тревожности: — Ох, Никоша, натворили же Вы делов… Гоголь вздрогнула от своего имени, ей было непривычно слышать уже во второй раз такое ласковое, навевающее о доме и маменьке, обращение из уст незнакомой женщины. А неизвестная всё продолжала: — Вы меня сами вчера вызвали к себе и даже прогнать не смогли, упали в обморок. Что же Вы такая ранимая, душа моя? С этими словами она резко остановилась, сменив траекторию, и, подойдя к напуганной девушке, что напоминала женщине взъерошенного воробушка, властно приподняла пальцами ее лицо за подбородок. Николина Васильевна так и обмерла: изящные холодные пальцы не только держали её лицо, но ещё и ласково принялись поглаживать шею. Гоголь затряслась от прикосновения, отворачивая голову в сторону и стараясь не смотреть, даже искоса, в вишнёво-карие глаза, что, казалось, обладали гипнотическими способностями. «Грешно это всё», — подумалось Никки, — «Женщины, сотканные из тьмы, их странные слова и тёмные взгляды…» Незнакомка, словно прочитав мысли, оскалилась белоснежными зубами: — Ну, право, душа моя, не стоит бояться. Давайте-с, разберём проблему и разойдемся как в море корабли. Так зачем Вы меня вызывали, Николина Васильевна? — Я…не…вызывала Вас, я…суженого хотела увидеть, — панна поникла головой, пряча своё очаровательное юное личико в чёрных прядях волос. Готовая счесть за шутку, женщина сначала хотела рассмеяться, но, услышав тихий плач, посерьёзнела и встала на колено перед Николиной, заглядывая в лицо и вытирая слезы с покрасневших щёк. — Голубушка, Вы такая сентиментальная! Право, Вы единственная, кто плачет при первом моём появлении, — признается женщина обескураженно и не врёт: за века своего существования могущественная демоница видела только алчные души, что готовы ради достижения цели гореть всю загробную жизнь в аду, либо отчаявшихся от горя людей, которым уже нечего терять. И те, и другие не выказывали своих слабостей поначалу, зато когда истекал срок сделки, тут были и всхлипы, и слёзы, и мольбы. Редко кто уходил в Преисподнюю, держась достойно. И тут — какой пассаж! — девушка, достойная ангелов, сокрушается из-за такого пустяка, как мифический суженый! Всё это уж слишком похоже на неисповедимые проделки Всевышнего, что решил погнушаться над лучшим демоном Ада. — А ну-ка, встаньте, душа моя, — приказывает женщина своим стальным голосом, отчего Николина только сильнее ёжится, и, демоница, осознав свою ошибку, исправляется, смягчается на следующей фразе: — Ну же, поверьте, я не причиню Вам боли. Гоголь нерешительно привстает с кресла, чтобы, как оказалось, усесться на колени демоницы и быть прижатой к её груди. Николину Васильевну безумно пугает абсолютное нарушение личного пространства, но объятья незнакомки почему-то успокаивают её. — Николина Васильевна, голубушка, не знаю, честно говоря, как Вас и утешить, но скажу, что обычно, при таком виде гадания, к девушкам может прийти не только суженый, но и другие существа. И не все из них такие добрые и пушистые, как я, — демоница подала панночке платок, который материализовался словно из воздуха. — Хотя, на самом деле, я и сама-то не добрая и пушистая. Глаза женщины хищно блеснули, вишнёво-каряя радужка потемнела ещё сильнее, и Николина Васильевна не сдержала аханье, но с колен не соскочила, хоть и крепкие, не по-человечески сильные руки могли в любой момент перехватить и не отпускать от себя панночку. — Вот и вид гадания Вы выбрали опасный, могли бы лучше валенок побросать, — с лёгкой насмешкой в голосе сообщила демоница. — Я не хотела…не хотела, чтобы кто-нибудь об этом узнал, — тихо произнесла Гоголь, вытирая предложенным платком слезы и комкая его в своём хрупком кулаке. — И все равно Вас уличили, Никоша. Ай-яй-яй, нехорошо, — пожурила демоница, но только не выглядело это похоже на выговор наставника, больше на дружеское порицание. — Не беспокойтесь насчёт суженого. Уверена, от Ваших васильковых глаз никто не устоит. Всё-то у Вас впереди, Николина Васильевна. Твёрдый тон голоса действовал как успокоительное. — В-Вы ведь не человек? А как…как Вас зовут? — осторожно поинтересовалась Ника, несколько осмелев в обществе женщины. — Верно, не человек, милая моя, удивительно, как быстро Вы это заметили, — потешается демоница, на что панночка только поджимает губы. — И как меня только не называли: и чёрт, и бес, и дьявол, кто-то из здешних босоркой называл… Смешно, учитывая, что по поверьям босорки кровь пьют, как упыри. — Но В-Вы ведь… не пьёте кровь? — решила уточнить на всякий случай Никки и вот уж не ожидала со стороны женщины, что та уберёт с её шеи волосы, оголяя кожу, и, как заправский вампир, наклонится к ней. Гоголь было завопила, но ладонь зажала ей рот. — Что Вы кричите, душенька? — горячий шёпот прожигает нутро Николины Васильевны, а от соприкосновения холодной кожи трясутся все поджилки. Демоница хрипло смеётся, наблюдая за удивлённым лицом панночки, когда вместо ожидаемых клыков она чувствует, как та водит носом по её шее, вдыхая один ей ведомый запах. — Яна Петровна, высший демон, к Вашим услугам, Николина Васильевна, — это последнее, что произносит женщина, прежде чем раствориться в воздухе с петухами. Ника Васильевна смущена, в её груди гулко звучит сердце, кожа горит от касаний женщины, а в руке лежит платок — свидетельство реальности сегодняшней ночи.

***

Чем руководствовалась Гоголь, решив, что их прошлая встреча стала последней? Правильно, ничем здравым так точно. Она до конца надеялась, что после их разговора демоница поняла, какую дурацкую ошибку совершила панночка с ритуалом на суженого, и решила отмахнуться от этого случая. С другой стороны, что-то тёмное внутри Николины Васильевны тяготело, хотело и искало снова встречи с этой нечистой женщиной. Никки стыдно признаться, но положение дел таково — девушка думает о Яне Петровне уже который день. И, кажется, мысли её завели не в то русло, раз она представляет, как приятно было находиться в объятиях демоницы и какой защищенной чувствовала себя панночка в её руках. Задумавшись о холодной коже женщины и о неоднозначной реакции своего тела на касания, Гоголь и не заметила, как застывшее над бумагой перо капнуло кляксой. Никки тихо ругнулась, помянув черта, ещё не зная, что это самое существо стоит прямо за её спиной. — Я тоже скучала, любезная Николина Васильевна, — сказала донельзя довольная женщина в макушку густых и прелестно растрёпанных тёмных волос, оставив там свою улыбку. Беспардонно вторгаться в чужие мысли было, пожалуй, самым любимым занятием демоницы после низвержения душ в ад, и потому Яна Петровна не устояла и на сей раз. Мысли панночки оказались весьма занимательными, а учитывая, как впечатлительная девушка в красках представляла их прошлый момент близости, это только подняло настроение женщины до небес, а вместе с этим прямо пропорционально появилось возбуждение, окатившее телесную оболочку демоницы от лица до паха. Резкий хруст отвлек Яну Петровну от непристойных мыслей, и демоница отвлеклась на источник звука. То была Николина Васильевна, что в порыве неожиданности их встречи слишком громко разгрызла кусочек сахара, таявший до этого у неё во рту. — Зубки свои красивые портите, нехорошо, — цокнула женщина, убирая пиалу с кусковым сахаром подальше, но изящная ладонь панночки легла поверх её руки, мягко останавливая. Яна Петровна едва справилась с желанием перехватить её кисть и сжать пальцы в своей руке. — Не надо, мне это… помогает, — произносит Николина с заминкой, проглатывая растаявший сахар. И прячет своё бумагомарательство под чистыми листами. Но орлиный взор женщины не провести, одним резким движением она выцепляет исписанный лист, и мелкий, прижимистый почерк, как признак душевного неблагополучия и впечатлительности его хозяйки, бросается в глаза женщине. — Пробуем себя в изящной словесности, душенька? — потешается Яна Петровна, и панночка мгновенно вскидывается со своего места, намереваясь отнять лист. Но демоница поднимает руку с бумагой вверх, и теперь варварски выхваченная страница вне досягаемости невысокой девушки. — Отдайте, прошу Вас, — умоляет Николина Васильевна, пытаясь подпрыгнуть (право, какое ребячество!) и ухватиться за кисть женщины. Выходит скверно, и девушка повисает на руке демоницы, неприлично близко для такой целомудренной особы. Яна Петровна не собирается играть в поддавки, а потому задирает голову, разглядывая текст, а затем скандируя строчки: Приди ко мне, прижмись ко мне В жару чудесного волненья. Пылает сердце в тишине; Они горят, они в огне, Твои покойные движенья. Панночка густо краснеет от произнесённых стихов и от того, как они были произнесены: Яна Петровна умеет правильно менять интонации, ставить паузы, пленить своим голосом. Гоголь мотает головой, прогоняя с себя морок, так и заслушаться недалеко. — Неужели наша встреча произвела на Вас, голубушка, такое неизгладимое впечатление? — не унимается демоница, и свободная рука в кожаной перчатке прижимает тонкий стан девушки к своей фигуре. — Это не о Вас, — хохлится Гоголь, скрывая румянец, и, ей-Богу, смахивает на растрёпанного воронёнка. Такой премилый вид кому угодно растопит сердце, и демоны, оказывается, тоже устоять не могут. Яна Петровна опускает руку, позволяет выхватить из руки лист и спрятать его подальше от вишнёво-карих чертовских глаз. — Вот делать Вам нечего, как будто в этой Вашей Преисподней дел не хватает, — ворчит Никки сквозь вороного цвета пряди, переходя на шёпот на слове «Преисподняя», будто бы, если она скажет громче, то земля разверзнется и повылезают все бесы. Тут и одного вон как достаточно, и так душу и тело испытывает своим поведением. — Раз уж зашёл об этом разговор, то скажу, что с лихвой хватает, — признаётся Яна Петровна на полном серьёзе, тяжко вздыхая без наигранности. Гоголь оборачивается на звук, с удивлением рассматривая изменившуюся в лице женщину. — Как и в мире людей, такие остолопы попадаются, что всё надо за них делать. «Яна Петровна, без Вас никак», «Яна Петровна, а на какой круг этого грешника поставим?», «Яна Петровна, с котлами проблема» — и так каждый дьявольский день. Слова демоницы звучали так абсурдно, что Никки не удержалась от смешка. — Вам смешно, Николина Васильевна? — интересуется женщина, вплотную подходя к панночке. Девушка замолкает, пристыдившись и уткнувшись взглядом в пол. — А мне что-то не очень, яхонтовая моя. Единственная отдушина, что есть у меня теперь в жизни, — встречи с Вами, дорогая моя. Тем более, по воле долга мне приходится видеться с Вами часто. Рука в кожаной перчатке уверенно хватает хрупкое запястье девушки, подносит кисть ко своему рту, оставляя на тыльной стороне ладони кроткий поцелуй прохладными губами. Васильковые глаза напротив ошарашенно распахиваются. — П-почему часто? — запинаясь, решает уточнить Гоголь. — Вы лучше бы, прежде чем заниматься оккультизмом, матчасть почитали. А то демона, значится, вызвали, а прогнать его не умеете. И Ваше «Чур» на меня не сработает, разозлит разве только, — шутливо пригрозила пальцем Яна Петровна, а вот панночка приняла всё за чистую монету, смиренно поддакнув в ответ. — Рада, Николина Васильевна, что Вы такая сговорчивая душа, — похвалила её демоница, проведя пальцами по скулам зардевшейся девушки. Телесная оболочка внезапно ощутила голод, и, слава Сатане, что рядом стоял нетронутый ужин Николины Васильевны. Отщипнув виноградину, демоница эффектно запустила её в свой рот. — Голодна, словно со времён Всемирного Потопа не ела, — пояснила свое действие женщина, и к ней тут же с лёгкой руки панночки были подвинуты блюда. — Угощайтесь, мне не особо хочется, — вежливо предложила Никки. — Раз так пошло, план нашего вечера таков: Вы со мной, голубушка, разделите трапезу, поговорим немного и отправлю Вас баиньки, согласны? Николина Васильевна кивнула, усаживаясь за стол. И лишь за трапезой Яна Петровна поняла, что испытывает не столько гастрономический голод, сколько тактильный. Острые когти и истинная сущность чуть не рвутся наружу, чтобы, как в старые добрые времена, схватить в крепкие руки невинную душу, а вместе с этим замарать девственное тело одной панночки, что ещё не приучена ко взрослым ласкам. Демоница облизывается, забыв о вкусе еды и наслаждаясь запахом тела девушки.

***

Николина Васильевна взбудоражена, и граф не может понять, откуда у неё появилась такая резкая тяга к книгам в библиотеке и ещё в такую ранищу. А панночка так и не заснула после встречи с демоницей, просто не могла. Все мысли крутились о словах демоницы. «По воле долга мне приходится видеть Вас часто» — что это вообще значит? К сожалению, книг по мистицизму в коллекции учителя катастрофически мало, информация скудна, а в публичную библиотеку панну вряд ли пустят. Николина Васильевна вздыхает, наткнувшись на короткую статью о демонологии, и прикрывает подозрительного рода книжонку учебником для отвода глаз наставника. И, наконец, эврика, разгадка: «Призванные человеком демоны обязаны заключить с ним сделку по обмену души на желание. В случае, если сделка не заключена или была прервана, демон будет преследовать человека и склонять его к выполнению сделки. Отогнать демона от вызвавшего его человека без особого заклинания невозможно». Николина Васильевна не скрывает возмущённого вздоха: «Вот зачем, значит, она приходит ко мне! Экая невидаль! И где же мне искать это заклинание? Неужели, чтобы разорвать связь, остаётся только продать демонице душу?» — Право, я так и обидеться могу, — бархатный голос возникает из ниоткуда с последним лучом заходящего солнца, и, по всей видимости, демоница застаёт панночку в неподходящий момент. Николина Васильевна тонко взвизгивает от испуга, пытаясь прикрыть свою наготу. Принявшая человеческий облик, Яна Петровна пристально разглядывает босоногую девушку, что прижимает к своей груди расшнурованный корсет. За накинутым поверх тела платьем виднеется силуэт хрупкой талии и изгиб бёдер. Женщина подавляет в себе недвусмысленный интерес откинуть в сторону платье и изучить, хотя бы глазами, тело панночки. — Ради Бога, отвернитесь хоть на пять минут! — кричит Гоголь, бросаясь подушкой в демоницу. Любой бы другой на месте женщины стушевался и покинул прочь комнату, но Яна Петровна лишь хищно улыбается, ловит брошенный снаряд не без помощи отменной реакции, и, отвернувшись, каламбурит: — Ради Бога — нет, а ради Вас — всегда пожалуйста, яхонтовая моя! Подушка пахнет полевыми цветами и травами, и ещё немного самой Николиной Васильевной. Тот самый манящий запах живой плоти, несравнимый ни с какими ароматами в мире: он одновременно вбирает в себя все запахи, и в тоже время он не похож ни на что. Обостренное демоническое обоняние сходит с ума, и Яна Петровна сама не понимает, каким образом так получилось, что она зарылась носом в подушку, жадно вдыхая и запоминая аромат панночки, пока Гоголь, несколько озадаченная, её не окликает: — Вы что, нюхаете мою подушку? Демоница тушуется, рывком отрывается от своего занятия и выпрямляет спину, будто бы ничего и не было. Выглядит это несколько комично, словно гимназиста обнаружили за чтением взрослых фельетонов. — Вам показалось, моя голубка, — твёрдо отвечает женщина, но на губах Гоголь всё же промелькнула лёгкая улыбка. Неужели совсем теперь не боится демона? — Меня больше волнует тот факт, что Вы хотите меня прогнать. Вам противно моё общество, милая? Яна Петровна держит в руках книгу со статьёй о демонах и не скрывает своей брезгливости. — А разве приятно иметь дело с тем, кто хочет у тебя забрать душу и будет склонять тебя к этому? — отвечает вопросом Николина Васильевна, склонив голову на бок. — А разве я Вас к чему-либо принуждаю? — отзеркаливает движение головы Яна Петровна, не сводя пристального взгляда с васильковых глаз, и в голосе её появилась сталь. — Начитаетесь всякой дряни, а потом мысли дурные лезут. Если бы знала, что наткнётесь на эту чепуху, тогда бы зареклась советовать Вам изучить литературу по демонологии. — Но ведь это правда, да? — произнесла дрожащими губами Гоголь, того гляди и слезы потекут из глаз. Яна Петровна подскочила к ней, перехватив её руки и сжав их в своих ладонях. — Не в Вашем случае, милая моя, я лично не позволю ни себе, ни кому другому дотронуться до Вашей души, — демоница позволяет себе дерзость — исцеловать нежные на ощупь руки и пальцы. Яна Петровна ожидает холодных слов, пощёчины, отторжение, а не тихого, с затаённой надеждой: — Обещаете? — Клянусь своими рогами, — с совершенно серьёзным лицом сообщает демоница и, видимо, рога действительно имеют важное значение в Преисподней. Гоголь смиренно кивает. У раскрытой книги на столе тлеет без огня страница о демонах, превращаясь в черную сажу.

***

То, что Николина Васильевна Гоголь — необычная девушка, было понятно сразу, а вот то, что она — Тёмная, зоркие глаза демоницы проглядели. «Даже намёка на тёмную силу не было», — досадует Яна Петровна, раскрывая чёрный зонт и спасаясь от разразившегося ливня. Сейчас она едва ли доверяет своему взору, перед которым именитый дом графа N. превратился в настоящий дом кошмаров. Над крышей кружит и скрежетающе гаркает в унисон грому стая ворон с острыми клювами, а внизу, на земле, среди комков грязи собралась ватага местной нечисти: мавки, утопцы, трупоеды, призраки, упыри, волколаки. Все кричат на разный лад: кто-то ноет, кто-то свистит, кто-то рычит. Человеческий дух едва ли увидит эту нечисть, сошлёт всё на непогоду и буйный ветер, но весь единый гул складывается в слово «Тёмная». Нечистая сила лезет по стенам, царапая дерево; пытается залезть в окна; тарабанит в двери так, что те едва не летят с петель; скачет по воротам и пугают зверьё в хлеву. Яна Петровна обозревает масштаб разгула злых духов, находясь в самом эпицентре событий. Прохаживается вольготно, будто на променаде, и нечисть перед ней расступается, чувствуя более сильного соперника. Одного сильного стука тростью по сырой земле, что затряслась от этого движения на всю местность, и громогласного «Пошли вон, болваны!» хватило, чтобы застращать распоясавшихся лесных приблуд и заставить их пуститься в бега. Но вороны ещё кружат над домом, а гроза не прекратилась. Яна Петровна заходит в дом незваным гостем в поисках Николины Васильевны. Тихий плач, растрепанные волосы и измятая сорочка, лицо спрятано в дрожащих коленях, прижатых к груди, — в таком состоянии обнаруживает демоница девушку. — Душенька, ну чего ж Вы так расплакались? — начинает с любезностей женщина, и её телесная оболочка тут же пригвождается к стенке одним взмахом ладони панночки. Лицо Никки медленно поднимается к собеседнице, и в нём ни следа от робкой девушки: чернота заполонила склеры глаз, спрятав васильковый цвет радужки, лицо потрескалось, будто кожа — старый холст, да и весь лик синюшного цвета, будто усопшая восстала из могилы. Они разглядывают друг друга некоторое время, и демоница не скрывает удивление на своём лице. «Надо же, какой экземпляр попался!» — мысленно говорит себе Яна Петровна, не скрывая восхищения. Правда, радость от открытия немного портит то, что она ещё болтается прижатой к стене неведомой силой, а так… «Если обуздать этот потенциал, то можно и ад свергнуть, и небеса! Определённо подарок, данный мне свыше!» — блаженная улыбка застывает на губах демоницы. Тёмная внимательно изучает своего пленника ещё с минуту, пока контроль над телом вновь не берёт панночка. Демоница падает на пол, как только действие чар исчезает. — Яна Петровна… — испуганно лепечет девушка, очнувшись. — Простите меня… Демоница встаёт, поправляя свой пиджак и вальяжно подходит к Никки, будто бы и не бывало здесь ничего. — Всё в порядке, яхонтовая, — уверяет её женщина, хотя затылок от удара об стену ещё побаливает. Хотя, куда только с демонической регенерацией не попадали, так? — Лучше скажите, что случилось? Из-за чего смутьянствовать вздумали, а? — Не люблю грозу, — буркнула Гоголь, принимая руку помощи и вставая на непослушные сейчас ноги. Демоница доходит с ней до постели, укладывая на перину. — Она сегодня долгая и такая громкая, что голова начинает раскалываться. — По-моему, Вы что-то не договариваете, —предполагает Яна Петровна, если это был самый первый выплеск тёмной энергии, то причина здесь была, скорее всего, не в грозе, а в… — Граф ругался, — сокрушенно ответила Гоголь, шмыгая носом. — Я бездарная, то не выходит, это не выходит, и жена из меня никакая выйдет, и мать… — Так разве предназначение женщины только в браке и материнстве? Есть много других занимательных дел, — ухмыляется женщина, поглаживая щёку, с которой сходит бледнота и появляется привычный румянец. — Каких, к примеру? — интересуется Гоголь, недоуменно хлопая глазами. — Завтра узнаете, буду Вас, голубушка, обучать и, опережая все Ваши вопросы, скажу, что дело это будет нелёгкое, но я уверена, что успехов Вы точно достигнете. А сейчас спать, молодому организму нужны силы! — демоница изображает наигранную строгость, и от неё нельзя сдержать улыбки. — А у Вас рога, кстати, видны, красивые такие… — зевая, как бы невзначай, сообщает Николина Васильевна, находясь на грани яви и сна. Яна Петровна подходит к настольному зеркалу, оглядывая себя. И, вправду, на голове, разворочав идеальную укладку, торчали два аккуратных красных рога. «Видимо, когда нечистых прогоняла, явились», — подумала демоница и вдобавок хмыкнула: «Красивые, значит». В эту ночь высший демон охранял покой Тёмной.

***

Гоголь должна бы и привыкнуть к их зачастившим встречам, но назойливая мысль, что они видятся, как тайные любовники при свете луны, заставляет мысли всполошиться, утечь в греховное русло, а щекам позволить предательски заалеть. Николине Васильевне всё в новинку и спустя пару месяцев, ведь с каждой ночью постепенно открываются неизведанные грани Тёмной. — Дар, — благолепно произносит демоница после каждого их сеанса и невесомо поглаживает хрупкие ладони, которые мгновение назад были испещрены черными трещинами на фоне мертвенно-синей кожи. Гоголь испуганно смотрит на своё обратное превращение, наблюдая, как укорачиваются пугающе длинные и острые когти и приобретают вид нормальных человеческих ногтей. Ей до сих с трудом удаются призыв и изгнание тёмной сущности, но рядом Яна Петровна, она защитит и проконтролирует процесс. Но и тут загвоздка: стоило им сменить характер отношений от демона и его жертвы до ролей наставника и ученика, как их ожидало неминуемое сближение. Учтивая то, что и до этого женщина стала вести себя с подопечной, как с хрустальной вазой, ладно хоть сарказм и надменность остались на месте. Но прикосновения… их было слишком много. Можно было ограничиться уточняющими фразами, а не вставать за спиной панночки, да так непозволительно близко, что спина дрожала от соприкосновения с изгибом груди Яны Петровны. Сильные женские руки властно обхватывают тонкую фигуру Николины Васильевны, вертят ею, как хотят, чтобы та приняла нужную позицию, обхватывают ведущую руку, направляя её для очередного заклинания. Тёмную сущность тянет к мощи высшей демоницы, мечтая завладеть силой, а заодно исполнить затаённые желания панночки. Обращённая Никки едва не стелется к удерживающей её руке, чтобы приластиться к кисти с перстнями, но в последний момент сдерживает порыв. Демоница хмурится, пытаясь понять, что означало это незавершенное телодвижение, но позволяет панночке вырваться из рук и пролепетать что-то о следующем упражнении, возвращая мысли к уроку. Хотя Яна Петровна не прочь задержаться на данном моменте и поинтересоваться, что это было. — Разве это дар? — возражает Николина Васильевна и резко отдёргивает свои ладони к неудовольствию демоницы. Гоголь сожалеет, что получилось невежливо, но и терпеть разбушевавшееся воображение было невозможно ни на йоту. — Ещё какой, милая моя, — с шероховатых губ выходит вкрадчивый бархатный голос, и нет — бесовское издевательство! — нельзя представлять губы наставницы на своих руках и лёгкие поцелуи на коже. Гоголь раздражается и делает вид, что причина не в порочных мыслях в голове, а в неудаче с упражнением: — Дар предполагает что-то приятное, светлое, а я пока приношу одни разрушения… Панночка косится в сторону разломанного полотна, что теперь лежит на полу, едва ли напоминая некогда живописную картину. Ох, и устроит ей граф завтра на утро… Яна Петровна тоже смотрит в сторону поврежденной картины и улыбается самой себе: девушка расстроена только из-за этого? — Яхонтовая моя, это Вам меня надо обвинять. Не рассчитала я, что Вам надо больше пространства, где развернуться, — подбодряет демоница, похлопав девушку по плечу, где вскоре кожа начинает гореть. Николина шумно выдыхает: неужели не видит, как реагирует на неё, или специально искушает? — И бросьте свою самокритику! Она Вам только мешает, что в писательстве, что в колдовских делах! — указывает наставница, журя. Щелчок пальцами, и — о, чудо! — полотно целехонькое висит на стене, будто бы тёмная сила и не прошибала холст. Николине только и остаётся раскрыть рот от удивления, раньше панночка не наблюдала за тем, как демоница что-то созидала. Женщина самодовольно улыбается, удовлетворённая реакцией своей ученицы. — Даром можно и делать мир лучше, так что оставьте свой максимализм, не бывает ничего чисто черного и чисто белого, — философствует Яна Петровна, выразительно взмахивая кистью. — А меня взялись обучать из чисто белых побуждений? — срывается с языка Николины Васильевны. — Ну так и я тоже не чисто чёрная, Вы, к примеру, разбавляете мою черноту одним своим видом, — лицо женщины в мгновение оказывается рядом с панночкой, вновь оставляя внезапный поцелуй в лоб. Впечатлительная девушка едва не стонет, прикусив нижнюю губу до крови. — А теперь спать. Вам надо хорошенько выспаться. Завтра будем тренироваться на свежем воздухе, так что готовьте сапоги с высоким голенищем, — подтрунивает наставница, растворяясь в воздухе. «Просто Яны Петровны очень много в моей жизни», — уверяет себя Николина Васильевна, в первый раз проснувшись от греховного сна с участием демоницы. Казалось, что такого развратного было в том, что женщина в мире Морфея расстёгивала манжеты её рубашки и гладила тонкие пальцы? В принципе, ничего, если не учитывать того, что Гоголь проснулась объятой жаром, эпицентр которого сосредоточился внизу живота. Николина Васильевна сначала списала своё лихорадочное ощущение на зачинающуюся болезнь, однако, поправляя пуховое одеяло, что так неудачно задело промежность, панночка поняла, что дело не в этом. Усилившееся от случайного прикосновения возбуждение прошибло девичье тело, и Гоголь широко распахнула свои васильковые глаза, чувствуя влагу на своих батистовых панталонах. Панночка всхлипнула «Господи!» и зарылась пунцовыми щёками в подушки. Стыдно было неимоверно. А дальше было ещё хуже. Сны носили всё тот же целомудренный характер, ограничиваясь поглаживаниями и долгими взглядами вишнёво-карих глаз, а на утро панночка ожидало неуёмное возбуждение, которое лишь немного остужалось ушатом холодной воды. — Ну что Вы, панни, на себя ледяную водицу-то льёте! — всплескивала руками Ядвига, наблюдая за взбалмошной барышней, что прямо в одежде опрокинула на себя ушат. Впору с такими грешными мыслями принять постриг в монахини, но тогда придётся бросить так успешно начавшееся обучение своим силам. И Яну Петровну покидать не хотелось. Пожалуй, порвать с демоницей и было бы самым тяжким, решись Николина Васильевна сбежать в церковь. Но этого не случилось. Зато болезнь любовная прогрессировала и теперь проявлялась наяву, в обществе Яны Петровны. С неё станется, ведь демон-искуситель, но чтобы так терзать невинную душу надо быть точно циничным тираном. Николина Васильевна до последнего верила, что эти сны не были насланы демоницей, а в провокационных обращениях «яхонтовая моя», «милая моя», «дорогая моя» не было ни намёка на большее. Гоголь ошиблась, как никогда: Яна Петровна хотела большего и первый сон был действительно наслан ею. И она совсем не ожидала такой недвусмысленной и… приятной реакции от девушки, и то, что впоследствии впечатлительное сознание панночки само будет воспроизводить такие сны. Демонице оставалось только аккуратно вторгаться в эти грёзы и наблюдать с упоением, желая такое провернуть и в реальности. Но на деле при попытке долгого касания девушка резко отталкивала от себя, стесняясь и краснея. А как трепетали ресницы панночки, стоило Яне Петровне уловить момент для поцелуя в лоб! Потом Гоголь себя неимоверно корила, стоя на коленях перед красным углом, что от скромного, почти материнского поцелуя она испытала желание иного толка и нервно крестилась, прозывая себя в сердцах нимфоманкой. В глазах демоницы она ею не казалась, зато прекрасно был виден образец влюбленной чуткой девушки, что в силу своей молодости и неопытности не может совладать с цунами своих чувств и принять их. Яна Петровна, как старшая и мудрая, готова была помочь с этим, к тому же, давно сгнившая в канцелярии Преисподней душа уже давно потонула в этих невинных васильковых глазах, а значит бояться отказа Николине Васильевне не стоило. В эту ночь панночке в первый раз приснился поцелуй в уста с демоницей.

***

— А Вы уверены, что мне стоит туда идти? — боязливо интересуется Гоголь, отодвигая сухие ветки, чтобы те не поцарапали лицо при движении. Она едва поспевает за своей наставницей, которая чересчур бодро шагает по ночному лесу, раздвигая мешающиеся ветки своей тростью и даже придерживая некоторые для следующей за ней ученицей. Панночка премного благодарна ей за это, но тёмной гущи всё же страшится и чуть не порывается из-за страха схватиться за руку в кожаной перчатке. — Сами же рассказывали, что они порывались добраться ко мне и хотели погубить… — Ну, начнём с того, что это Вы, Николина Васильевна, их к себе призвали, не совладав со своими силами, — терпеливо поясняет Яна Петровна. — И Вы немного неправильно поняли смысл мною сказанного, я, к примеру, ни разу не говорила, что нечистая могла с Вами расправиться. Здесь скорее гнев бы пал на Вашего обидчика, яхонтовая моя… Николина Васильевна нервно сглотнула, не желая ни секунды и думать о том, что могло тогда произойти с графом N. Только сейчас Николина Васильевна заметила, что горло необычайно пересохло и стало как-то слишком жарко для ноябрьской ночи. — А сейчас, с Вашими умениями, в Вас будут признавать достойную, — демоница уже считает её таковой, особенно после парочки успешно выполненных сложных заклинаний. Предплечье женщины пронзает фантомной болью, при воспоминании, как недавно кожу обжег мощный огненный шар, созданный прелестными руками панночки. Яна Петровна ведёт плечом, прогоняя с себя ощущение и замолкая. Подумать каждой есть о чём. Например, об изменившемся окружении. Николине Васильевне это кажется дивным, но в высшей степени странным сном: промозглой осенью и попасть в жар лета, что за небылицы! Гоголь едва верит своим глазам, когда перестаёт слышать под ногами хруст инея и видит распустившиеся одуванчики, и это-то в разгар ноября! А ещё становится невыносимо жарко в прихваченной на бегу крылатке своего учителя. Гоголь отстаёт от демоницы на несколько шагов, увлекаясь расстегиванием пуговиц, а, когда поднимает голову кверху, то женщины уже и след простыл. А панночка, выходит, осталась одна в ночном лесу… — Яна Петровна, — встревоженно кличет Николина Васильевна, как потерявшийся котёнок, но ответа не получает. Зато перед глазами внезапно является мужчина с козлиной бородкой и рогами, представительно раскланявшийся перед панночкой и расшаркивающий по земле копытами вместо обычных ног: — Добро пожаловать, Тёмная. Вокруг неизведанной тропинки загораются будто бы тысячи сверчков, а где-то там, далее, слышится задорный девичий смех. Сатир нагло хватает за руку оторопевшую Николину Васильевну, ведя в самый разгар шабаша. Языки пламени тянутся к небу, прорезают усыпанный звёздами свод своим ярким огнём, и панночка дивится: как через такой высокий столб костра перепрыгивают навьи девицы? И ведь не чураются опасного жара, заливисто хохочут и перепрыгивают, не боясь, что подпалит ноги, бёдра и длинные космы. Ещё и Гоголь к забаве зовут присоединиться. Николина Васильевна вежливо отклоняет их предложение, предпочитает принять позицию наблюдателя, сидя на поваленном дереве поодаль. Официальная часть пройдена, а значит можно себе позволить некоторые вольности, в том числе и рубашку на своё нагое тело. Гоголь, кажется, весь ритуал была лицом в цвет мака, пытаясь не тушеваться от своей обнажённости и не прикрывать вспотевшими ладонями срамные места. И сейчас оказаться прикрытой хоть просвечивающей рубашкой было сродни манне небесной. Николина Васильевна немного расслабилась, отхлебывая из деревянной чарки травяной отвар. Но вкус его едва ли чувствовался из-за металлической горечи крови, ранее выпитой в составе зелья. «Так надо, это инициация», — мысли говорили голосом демоницы, и Гоголь поддакивала им, возжелав как можно скорее увидеть женщину. Они виделись только до встречи с сатиром, но панночка была более чем уверена, что Яна Петровна внимательно следила за ходом ритуала. Постыдная дума вспыхнула в голове Гоголь и отдалась приятной истомой по телу — демоница наверняка наблюдала её во всей наготе, разглядывала целиком и детально своим цепким взором. Пожалуй, только перед вишнёво-карими глазами Николина Васильевна бы сдалась, опустив руки и позволяя лицезреть себя открытую и послушную. Панночка ахнула, увидев в костре вожделенные уже которую ночь напролёт очи и почувствовав крепкую руку, что легла на бедро Никки. То, к сожалению, не была демоница. Рядом присел молодой фавн, уложив на свои мохнатые колени самодельную дудку. — Прекрасная ночь, не правда ли? — начал отдалённо фавн, перестукивая своими копытами по земле, будто бы перебирая мотив новой песни. Николина Васильевна молча кивнула в знак согласия, наклонив лицо к чарке и спрятав его в своих чёрных локонах. Она и в обычной жизни боялась говорить с незнакомцами, а тут ещё и нечистая… Уйти не позволяла рука парня, что, казалось, впаялась в бедро девушки. — Необычная, — тихо поддакнула Гоголь больше своим мыслям, чем навязанному собеседнику — не каждую ночь приходится присутствовать на шабаше, да ещё и в ключевой роли. Впрочем, с появлением в жизни одной демоницы скучать по ночам не приходилось, как бы это двусмысленно не звучало. Николина Васильевна вопреки приличествующим правилам этикета (а есть ли такие среди нечисти?) постоянно оглядывается вокруг во время их беседы, наполненной односложными репликами, и выискивает кого-то глазами. От востроглазого фавна не уходит эти дёргания, а потому он переходит от непринуждённой беседы к конкретному вопросу: — Кого-то ищите? Уж не Вашу ли хорошую знакомую Яну Петровну, что привела Вас сюда? Встрепенувшаяся и подавившаяся воздухом Никки сейчас подобно выброшенной на берег рыбе, и неужели она действительно так слишком явно о ней думает? А фавн даже и не задумывался особо над вопросом, но, судя по неоднозначной реакции панночки, попал в самое яблочко. — Раз зашёл разговор, может, расскажете, как это случилось, что Тёмная встретилась с высшим демоном? Да ещё и сдружилась, судя по тому, как лестно о Вас отзывалась Яна Петровна высшему сатиру, — уцепившись за нить разговора, фавн не собирался упускать возможность общения с обладательницей могущественных сил и, по совместительству, симпатичной панночкой. Вспыхнувшие щёки Николины Васильевны — реакция на сладкую лесть — выдают с головой неравнодушие девушки к персоне демоницы, но она всё ещё пытается уйти от темы: — Это долгая история. Фавн усмехается, разводит руками: — Ну так и я никуда не спешу и готов слушать, сколько потребуется. Гоголь вздыхает, поднимая нерешительный взгляд из-под полуопущенных ресниц. Пламя резко взвивается ввысь, и это-то при отсутствии какого-либо ветра, полный штиль. Больше похоже на проделки какого-то разозлившегося демона, чем на вихрь. Навьи девки заохали, отскакивая от огня, а вместе с этим и фавн загородил панночку от языков огня. Яна Петровна пренебрежительно шепчет себе под нос «стервец», и долго гадать не нужно, кому адресовано было данное оскорбление. «Стоило отлучиться, и на тебя коршуны налетели», — мысленно ворчит женщина, бросая ревнивый взгляд на бедро, на котором по-хозяйски устроилась рука наглого копытного. Яна Петровна уже было собирается обнаружить своё присутствие, но застывает, невольно вслушавшись в разговор. — Так значит, Вы вызвали демона гаданием на суженого? — фавн звонко рассмеялся, так что с его мохнатых ног упала дудка. Николина Васильевна обиженно поджала губы. — Так и думала, что не поверите в эту фатальную ошибку, — отмахивается панночка, но фавн замолкает, стоит заметить хмурое выражение лица девушки. — Ну почему же, поверю. Может, это вовсе не ошибка, как Вы думаете. В конце концов, почему бы высшему демону не быть чьим-то суженым, а? Особенно, если это Вы. Я счёл бы честью быть Вашим предназначенным, — лукавил парень, и, ох, не зря звался божком плодородия раз первее всех смекнул, что к чему. Осенённая догадкой Николина Васильевна пребывала состоянием глубокой задумчивости, чем и воспользовался бы ретивый фавн, пробравшись под юбку своей новой жертве, если бы не властная рука в кожаной перчатке, что схватила его за рог и подвесила его над землёй. Соблазнитель-неудачник как-то совсем по-козлиному заблеял, хватаясь за свой рог, то единственное, что удерживало тело от падения. — Ещё раз увижу твои домогательства — копыта поотрываю вместе с твоим срамом, — грозно произнесла Яна Петровна, так что от металла в голосе охнули и скрылись девки, и вокруг как-то стихло. Демоница презрительно фыркнула, бросив уничижительный взгляд на восставшее естество фавна, и отпустила руку, наблюдая, как парень рухнул перед ней. Перешагнув через него, демоница обратила всё своё внимание на Никки, что неотрывно смотрела на свою спасительницу, ёжась в своей полупрозрачной рубашке. На опушке стало совсем холодно и более подобающе ноябрю. Костер, пару мгновений назад пышущий жаром, теперь затухал, потрескивая остывающими угольками. Цокнув языком, Яна Петровна, подобно факирам, театрально и выверенным движением руки достала из ниоткуда оборонённую в лесу крылатку и бережно накинула её на плечи панночке, приговаривая: — Хватит с Вас сегодня, яхонтовая моя, пора на боковую. Гоголь согласно кивнула, позволяя себя выпроводить подальше от леса, навстречу дому. Особняка графа N. маячил на горизонте, а Николина Васильевна всё ещё не спросила главного, что терзает её столько ночей. Демоница шагала бодро, притягивая момент их разлуки с каждой секундой всё ближе и ближе. Гоголь едва перебирала ногами следом за ней, а затем вовсе остановилась, негромко окликнув: — Ну постойте же Вы уже! Фигура демоницы остановилась, и при лунном свете было видно, что весь её силуэт состоял из резких прямых черт и острых углов, что эти линии образовывали при соединении друг с другом. Прямая спина напряглась, а затем Яна Петровна развернулась во весь оборот. — Что-то случилось, голубушка? — поинтересовалась женщина, оперевшись рукой на трость. — В-вы ведь слышали, что этот ф-фавн говорил? — от волнения Никки начала немного заикаться, и чтобы избавиться от излишнего беспокойства, принялась теребить край крылатки, понурив голову. — Что ему хотелось стать Вашим суженым? Поверьте, ради того, чтобы удовлетворить свою похоть, они и не такую лапшу на уши повесят, — Яна Петровна решила, как ей казалось, развеять все надежды, и даже бы зачитала познавательную нотацию о том, как впечатлительным дамам, как Никки, не стоит вестись на не подкреплённые действиями слова, но Николина Васильевна выдала совершенно другое, что в эту ночь демоница и не мечтала услышать: — Нет, про В-Вас. Это ведь м-может быть не ошибкой, наша встреча с Вами? — в голосе панночки затаилась хрупкая надежда. Яна Петровна ухмыльнулась в привычной улыбке, подобравшись к девушке и перехватила пальцами, облачёнными в черную кожу, её бледные, при лунном свете почти белоснежные, ладони. — А сами как думаете, дражайшая Николина Васильевна? — опять тот будничный насмешливый тон, и нет ясности, шутит ли женщина или спрашивает всерьёз. Кожа Никки горит, как от касания оголённой руки, и панночка неясно бормочет: — Я не уверена… Указательный палец хватается её подбородка, заставляет приподнять лицо и взглянуть в невозможно красивые и обескураживающе манящие вишнёво-карие глаза. Они находятся слишком близко, как и лицо женщины, почти кожа к коже, так, что когда Яна Петровна произносит свой ответ, Николина Васильевна дёргается от ощущения дыхания на своих губах: — Зато я уверена. Очерченные губы демоницы накрывают пухлые девичьи, наслаждаясь ощущением от желанного касания. Яна Петровна не собирается спешить и раскрывать языком губы, и вторгаться в податливый рот, оставаясь недвижной. Николину Васильевну, не жалованной подобными рода ласками, итак трясёт, и демоница утихомиривает её поглаживаниями по спине. Дай панночке привыкнуть, и она сама будет просить ещё, не умеючи тыкаться губами и просить большего. И Яна Петровна даст ей всё, что та захочет, любой каприз, и позволит быть ведомой, когда Никки потянет за руку в сторону дома и жалостливо-умоляюще попросит: — Останьтесь сегодня со мной. И высший демон останется.

***

Яна Петровна словно испытывает чувство дежавю: что в первую встречу, что сейчас панночка рыдает горькими слезами. Только сейчас она делает это тише, уткнувшись в подушку, и, в отличие от прошлого раза, отчётливо чуется влияние Тёмной, от которой дрожит рябью вся скромная обстановка и стены. И если с причиной слёз в прошлый раз уже вроде как разобрались, вот она, Яна Петровна, предназначенная панночки, то, что сейчас вызвало у впечатлительной девушки такую сокрушительную реакцию, остаётся только догадываться. Демоница бесшумно подходит к кровати, на которой ничком лежит Никки, и осторожно дотрагивается до неё, мягко разворачивая к себе. На покрасневшее от долгого плача лицо без жалости не взглянешь, и внутри женщины уже скребутся острые когти, готовые найти и разорвать обидчика. — Девочка моя, что случилось? — обеспокоенно спрашивает демоница, стирая подушечкой большого пальца скатившуюся по щеке слезу. Но Никки только сильнее дрожит и жмётся к телу, вызывая непрошеное желание. Яна Петровна заключает Николину в объятья, позволяя сидеть в молчании, сколько того требуется, ведь всё равно Гоголь всё расскажет. — Я не хочу здесь боле жить. И не хочу жить без Вас, — говорит Никки, приглушая свой голос воротником рубашки демоницы. Ткань приятно пахнет заморскими духами, и Гоголь не может не втянуть этот аромат носом. Он успокаивает, создаёт ощущение защиты, как и весь образ Яны Петровны, но от правды, от нынешнего положения дел не скроешься ни за какими стенами: — Меня хотят выдать замуж. Демоница буквально чувствует, как сердце Гоголь ухнуло и пропустило пару ударов, девушка всё ещё не смирилась с ошарашивающей новостью. Удивительно, как с её силами она ещё не устроила разгром в особняке, как чуть не произошло в роковую грозовую ночь, когда впервые проявились способности. «Видно держится из последних сил», — предположила Яна Петровна, сжимая своё драгоценное сокровище крепче в объятьях, твёрдо уверенная в том, что ни один достопочтенный муж, будь он хоть трижды награждён орденами за отвагу или имеет приличное состояние, не достоин и волоса с головы этой прелестной девушки. Николина Васильевна что-то тихо проговаривает в ворот рубашки, и Яна Петровна очень надеется, что ей это послышалось, но вслух переспрашивает: — Что ты сказала? Гоголь нерешительно поднимает голову, и умоляющий взгляд васильковых глаз блуждает по лицу женщины: — Моё желание всё ещё в силе? — Нет, — отрезает Яна Петровна, и в её голосе появилась сталь. — Но почему? — взмолилась Никки, и из уголков глаз вновь брызнули слёзы, а в душе девушки заныла обида. Панночка перехватила кисти женщины, небрежно их поглаживая и рассчитывая на снисхождение. Но Яна Петровна была непреклонна: — Ты хоть понимаешь, голубка моя, чего ты хочешь? И какой ценой тебе это обойдётся? Демоница обхватывает лицо панночки своими ладонями, пытаясь утихомирить разбушевавшиеся в девушке чувства и усмирить пульсирующую в её теле тёмную силу. Этот жест помогает унять дрожь, но голос Никки всё ещё ломаный и хриплый: — Зачем мне беречь душу, если я не могу быть безраздельно с той, кого люблю? Последнее слово из уст панночки звучит как выстрел, и кто бы мог подумать, что простое «люблю» сразит тысячелетнего демона, веками не знавшего человеческого тепла и ласки, наповал? Яна Петровна едва не давится воздухом, когда мокрые и соленые от слёз губы прижимаются к её собственным под тихое: — Ведь так скрепляются сделки? Николина Васильевна целует ещё и ещё, короткими лобзаниями, напористо, едва соприкасаясь языком с губами, но ничего не происходит ни через минуту, ни через две. Яна Петровна смеётся в поцелуй, и в мыслях не было поддаваться абсурдной затее панночки. — Так хочется вечность гореть в аду, яхонтовая? — интересуется демоница, ввернув свою привычную насмешку. — Так хочу вечность быть с Вами рядом, — непреклонно утверждает Николина Васильевна. Но Яна Петровна ещё тверже в своей непоколебимости, будучи уверенной, что Никки не ведает, что творит из-за своей чувствительности. А может и её чувства сладкий флёр, потеха на заре веков для демоницы, и панночка просто перепутала привязанность с нечто большим? Раздумать над этой мыслью ей не даёт прилетевшая ей в руки ночная сорочка, а следом за ней прилетают и панталоны. Обнажённая Николина гасит в себе ростки стыда, стараясь вести себя непринуждённо и не скрывать ладонями свои прелести, но лихорадочный румянец на щеках выдает её с потрохами как неопытную искусительницу. Но даже так, открытая и податливая, Никки приманивает демоницу к себе, умоляет коснуться себя и дать большего. И без того тёмные вишнёво-карие глаза чернеют, застилаясь пеленой возбуждения, но Яна Петровна терпеливо выжидает разрешения, с которым Николина спешит не заминуть: — Раз Вы не согласны на сделку, может, хотя бы лишите моего будущего супруга права первой ночи? Такой расклад Яну Петровну вполне устраивал. С резвостью охотничьего пса, сорвавшегося с цепи, демоница набрасывается на Никки, накрывая её своим телом. То, что происходило далее вполне можно счесть за один из лихорадочных мокрых снов панночки, что настигали сознание Николины Васильевны по ночам, но нет, это явь. И явью были аристократичные холеные руки с длинными и сильными пальцами, что проходились по фигуре Никки, разжигая огонь в крови и напрягая мышцы под молочной кожей. И явью был и настойчивый язык, что властно проталкивался в рот и задевал чувствительное местечко у нёба, так что Гоголь оставалось только стонать в уста демоницы. По-настоящему чувствовался и грубый, но полный страсти укус в шею, что отдавался пульсирующей болью. Николина Васильевна потеряла счёт, после какого укуса-засоса боль сменилась удовольствием, и негромкие вскрики приобрели несколько иную интонацию, ту, что обычно произносят в постели заправские путаны, раздвигая ноги перед своим клиентом. Панночка последовала их примеру, разведя свои в стороны и не без ощущения стыда демонстрируя истекающую естественной смазкой промежность. По привычке вновь хотелось подавить возбуждение, желательно чем-то холодным, да хотя бы открыть окно, потому что воздух был жарким и обжигающим лёгкие, будто в комнате обустроился филиал ада. И это ощущение Гоголь совсем неудивительно: в постели с демоницей и не такое может почудиться. Уверенный взгляд почерневших глаз с оттенком пьяной вишни блеснул в полутьме комнаты, вселяя убеждение, что всё под контролем Яны Петровны, даже остроты никуда не делись: — И куда мы это намылились, девочка моя? Думала, искусила и сможешь от меня улизнуть? Николина Васильевна затрясла головой, опровергая мысль женщины: — И в мыслях не было. Просто непривычно. Что именно было непривычным, Николина Васильевна уточнять не стала, да и незачем было, и так всё было ясно. Неопытность излучалась во всем виде панночки, но Яна Петровна предпочла бы ему более пикантный эпитет — невинность. Где-то внутри демоницы радостно заскрежетали когти, ожидая греха, быстрого и грубого. Но, вопреки всем ожиданиям внутреннего зверя, женщина не спешила. Неторопливо взяла в свою руку молочно-белую ладошку, притягивая к своей груди. С нажимом прошлась по изгибам своего тела, управляя рукой панночки и словив восхищенный вздох. Для тысячелетнего демона Яна Петровна была в прекрасной форме, пусть в человеческой оболочке она и выглядела, как женщина в годах, но то была ухоженная и чрезвычайно обаятельная женщина. А то, как реагировала на неё Гоголь, заставляло и без того полную чашу самодовольства разливаться, выходя из берегов. Накрывающая пальцы панночки ладонь повела в сторону пуговиц рубашки, принуждая их расстёгивать. Едва ли рука слушалась, пытаясь справиться с застёжкой. Язык демоницы, вторгнувшись в рот, совершенно не помогал скорейшему разрешению данного мероприятия. Но когда с этим было покончено, долгожданная награда — упругая грудь с тёмными ореолами сосков — ждала ласки. Поразительным был тот факт, что демоницы не признавали факт существования корсета и сорочки под рубашкой. «И, наверняка, могут носить брюки», — домыслила про себя Николина Васильевна, признавая, что данный предмет мужского гардероба идеально бы подошёл к образу Яны Петровны. Гоголь была всё ещё ведомой, внимательно следя за тем, как надо ласкать и где лучше дотронуться. Но в один момент всё же обнаружила себя приникшей лицом к груди женщины и дарующей неумелую ласку. Никки действовала по наитию, сменяя поочередно губы на язык и не выпуская наружу зубы, и действовала со свойственной молодежи несдержанностью и горячностью, что заводило только сильнее. — Чертёнок, — ласково прозвала Яна Петровна, перебирая вороного цвета кудри и пряча в них приглушённый стон в ответ на оттянутый податливыми девичьими губами сосок. При большом желании панночку можно было разместить между своих ног и безмолвно попросить ублажить, Никки бы и не посмела отказать, но демоница решила это отложить до следующего раза. А посему притянула к себе девушку, усаживая к себе на колени. — У меня есть лучшее занятие для тебя, душенька, — проворковала Яна Петровна, мягко отстраняя от своей груди и приставляя к пухлым губам свои пальцы. Николина послушно вбирает их в свой рот, смачивая слюной. Демоница с замирающим дыханием наблюдала за тем, как губы плотно обхватывали фаланги, двигаясь по всей длине и иногда почти полностью выпуская пальцы из своего плена. — Дьявольски хороша, — не удержалась от комментария Яна Петровна, не в силах оторваться от непорочных васильковых глаз. Возбуждение накалялось с каждой секундой, да и сама панночка уже прилично истекла на юбку женщины, расплывшееся мокрое пятно всем видом намекало, что Никки готова принять в себя. Убрать пальцы из податливого рта, безбожно разорвать ниточку слюны между языком и смоченными фалангами, попустить разочарованный вздох вошедшей в азарт Никки, но только ради того, чтобы приподнять бёдра девушки, будто та ничего не весит, и приставить пальцы ко входу. Гоголь прошибает на дрожь от скользящих по грешной плоти фаланг и слегка оцарапывающих кожу ногтей. Николина всхлипывает, заелозив бёдрами, но крепкая рука цепко придерживает ягодицу в своём захвате, так что без синяков не обойтись. — Прошу не мучайте, — умоляет Никки, нетерпеливо потираясь промежностью об пальцы, и это звучит, как полная капитуляция и готовность сдасться в плен. — Право, разве я тебя мучаю? — иронизирует Яна Петровна, дразняще раздвигая кончиком пальца половые губы. — Почти каждую ночь терзаете меня в моих снах, — они ещё не говорили об этом, но это откровенное признание, произнесенное устами панночки, слаще самого вкусного цветочного мёда. Демоница целует Николину в висок, позволяет себе вольность лизнуть пряную на запах и, как оказалось, на вкус кожу и тихо проговорить: — Напротив, разве это не говорит о том, что ты, Никошенька, редкостная охальница? Николине Васильевне в пору бы и возмутиться, но все невысказанные слова застревают в горле, выдавая вслух лишь громкий, немного скомканный стон, реакцию на проникновение. Гоголь решительно не понимает, как их не слышно, не иначе демоница колдунство применила. Потому что иначе давно бы прибежала Ядвига на шумные скрипы кровати и громкие выкрики своей барышни, посмотреть, что за «ночной демон» посетил панночку со своими кошмарами. Только вот не кошмар это, а грёза сластолюбца, и демон самый, что ни на есть всамделишный, с рогами, что появились из-за послабления контроля. Да какой тут к чёрту контроль, когда и темп сбивается, усиливаясь и размашисто вдалбливаясь в ненасытное тело девушки, чьи губы порывисто кричат: «Не щадите!» Яна Петровна не собирается давать поблажек, звереет с каждой секундой, ужесточает ласки, синяками и красными отметинами наливаются не только шея и ключицы, но и нежная грудь, колышущаяся при движениях прямо — о, какая дерзость! — перед взором карих глаз. Гоголь может быть и пожалеет о своей просьбе наутро, когда метки будут болезненно ныть, а между ног саднить. Но то будет утром, а сейчас панночку больше будоражил вид рогов демоницы, которые так и призывали коснуться. Тонкая ладонь аккуратно, на пробу, дотронулась до витиеватого рога, огладив подушечкой пальца его рельеф и получив в ответ глубокий выдох в шею. Приняв это как разрешение на дальнейшие действия, Николина осмелела, обхватив рога обеими руками, и, сомкнув пальцы вокруг них в кольцо, прошлась с нажимом по всей длине. В районе ключиц панночки неразборчиво заурчали, а стоило Гоголь применить в своей неторопливой ласке язык, скользнувший по изгибу рога, звук сменился отчётливым рычанием. Пару таких трюков с языком, и демоница валит панночку на перину, вклинивая свое колено между ног и приближая их двоих к разрядке. Почти на пике своего удовольствия Николина Васильевна, еле-еле перебирая губами, делится в шутку своими соображениями по поводу своего нового открытия — необычайной чувствительности рогов у демонов — и, как следствие, отхватывает себе шлепок по ягодице. Уже позднее, когда разморенная близостью Никки уснула, уложив свою голову на плечо женщины, в голове Яны Петровны сложился блестящий план по вызволению своей возлюбленной из лап предстоящего брака.

***

Николина была твердо уверена, что раз Ядвига не пришла её будить, значит граф N. отсутствовал в особняке, а сердобольная слуга по традиции позволила барышне отоспаться, а то «лица на Вас, панни, нет, всё по ночам свою чушь пишете!» По правде говоря, свои литературные изыскания Николина Васильевна не прекратила, скроив время на это занятие и в дневное время, а вот вечернее время… Панночка густо покраснела, вспомнив вчерашнюю ночь. Удивительно, что ожидаемая боль в теле не ощущалась, хоть демоница и не была нежна с нею. Наоборот, в теле чувствовалась необычайная лёгкость, а потому Гоголь, не озаботившись своим внешним видом перед зеркалом, поспешила спуститься вниз, найти Ядвигу, почаёвничать в привычной манере и только потом привести себя в порядок до приезда графа в особняк. Чего Николина Васильевна не ожидала, оказавшись за порогом столовой, так это двух её наставников, переговаривающихся за столом. Никки почти не рухнула в обморок, впервые увидев Яну Петровну при свете дня. Как всегда эффектная, с неизменным спутником — тростью -только на этот раз в ярко-красном пальто, накинутом поверх плеч. На графе N. из привычного был его любимый парадный сюртук, надеваемый в приезд важных гостей, и подчёркнутое холодное пренебрежение во взгляде. Оба собеседника обратили внимание на Гоголь, стоило ей только зайти в комнату: на лице графа отразился гнев, у Яны Петровны, напротив, играла ухмылка, а обманно человеческие карие глаза пожирали взглядом босоногую фигуру барышни в неглиже. — Что это за вид! С каких пор юным леди подобает спускаться вниз в исподнем? — грозно прокричал граф, не чураясь гостьи в своём доме. Николина побледнела, стыдливо опустив взгляд и пытаясь хоть что-то сказать в своё оправдание: — Я думала в доме, окромя слуг, никого нет… Ядвига позволяла мне… — Можно подумать, что слуги ведают этикет! Приличные дамы никогда не выходят из комнаты несобранной и в чем попало одетой! — продолжал тираду мужчина. — Ну как знать, нынче у молодежи совсем другая мода, — подтрунивала Яна Петровна, которую, казалось, забавляла развернувшаяся сцена. Граф N. одарил женщину одним из убийственных взглядом, под которым бы стушевался любой человек, только вот Яна Петровна человеком не была и стойко выдержала напор. — И что там у тебя на шее? Опять аллергия? — обратился вновь мужчина к панночке. И теперь мертвенная бледность Николины сменилась густым румянцем, жар которого охватил всё лицо. Неужели метки всё-таки остались? Подняв взгляд на демоницу, Гоголь столкнулась с насмешливым взглядом и облизывающимися губами. В мыслях снова вспыхнула прошлая ночь во всех деталях, и, судя по выражению лица женщины, их соитие вспоминала не одна панночка. Никки попыталась натянуть шлафрок до подбородка, пряча очевидные следы блуда. Уменьшить возможные подозрения помогло и отвлечение беседой. — Так это и есть предмет нашего разговора? — уточнила женщина, делая вид, будто впервые видит Гоголь. — Верно. Как видите, сладу с ней никакого нет! — воскликнул граф. — Ну, у меня свои методы воспитания, — расплывчато сказала Яна Петровна, перестукивая пальцами с перстнями по рукоятке трости. Николине не вовремя вспомнилось, как эти пальцы проникали в неё вчера, неторопливо растягивая. Казалось, краснеть более было некуда, и так топталась в дверях с щеками в маков цвет. — Так когда Вы намереваетесь отправить её на обучение? — поинтересовался мужчина. — Сегодня же, — отчеканила Яна Петровна, наблюдая за изменившимся лицом графа. — Но как… же? Есть условленность с Марией Ивановной… пусть сначала свадебку сыграют, детишек нарожают, а затем уж и остальное можно… У меня тут жених должен к вечеру явиться…— растерянно сообщил мужчина, объясняя ситуацию в целом. Теперь пренебрежение отразилось и на лице женщины: — Какая к чертям свадьба? У меня письмо от той же Марии Ивановны с просьбой помочь Николине Васильевне в обучении. Более того, у неё есть исключительный талант в изящной словесности, и Вы хотите загубить его в браке с Вашей деревенщиной? — Я бы попросил Вас… — начал было граф, но Яна Петровна его бесцеремонно прервала: — Я попросила бы Вас не перечить мне и воле Марии Ивановны! — повысила тон голоса Яна Петровна, и под взглядом уже не карих, а тёмно-вишневых глаз граф как-то поник и отступился. — Ян…— начала было Никки, но осеклась, решив не выдавать их знакомство. Демоница ловко выкрутилась из ситуации: — Николина Васильевна, да, мне Вас уже представили. Женщина встала со стула, сделав короткий поклон. Гоголь ответила реверансом. — Рада очной встрече с Вами. Как Вы поняли из нашего не особо лицеприятного разговора с Вашим нынешним наставником, Ваша матушка желает вместо женитьбы отправить Вас на обучение. Ежели желаете ознакомиться, вот Вам заверенные бумаги. Яна Петровна прошествовала до панночки, перекидывая трость на другую руку и протягивая свободной небольшую кипу бумаг. Гоголь едва ли их тщательно рассмотрела, но поразительно сходство с почерком маменьки отметила. Поймав неверящий взгляд панночки, женщина залихватски подмигнула. — Простите, что так спешно, голубушка, но нас уже дожидаются. И это-то с учетом нашей дороги. Обычно своим подопечным я даю фору в пятнадцать минут, но Вам…— Яна Петровна оглядела девушку с головы до ног ещё раз, не сдержавшись и облизнувшись повторно. — Но Вам дам час на сборы. Устроит? Никки согласно кивнула. — Честь имею, — это уже было обращено к графу, демоница специально развернулась для этого на каблуках, продемонстрировав непоколебимость своего решения. В дверях уже стояла Ядвига, обеспокоенно наблюдая за развернувшейся сценой. Николина Васильевна собралась в дорогу за полчаса. В экипаже было немного тесно, но двум влюблённым теснота была на руку. Николина вжалась всем телом к своей спасительнице, одаряя влюблённой улыбкой. Яна Петровна приобняла девушку за талию, наслаждаясь теплом тела рядом. — А всё же, куда мы едем? — поинтересовалась Гоголь. — Юная леди, как Вам не стыдно? Поехать с малознакомой зрелой женщиной в неизвестном направлении — что за дикость! — передразнила Яна Петровна графа, вызвав у Никки негромкий смех из-за схожести с мужчиной. — Думаю, мы с Вами очень сблизились после некоторого инцидента, — застенчиво сообщила панночка, укладывая голову на плечо женщины. — А в пути сблизимся ещё больше, — недвусмысленно намекнула демоница, как бы невзначай слегка расслабляя шнуровку корсета панночки, — В конце концов, до Санкт-Петербурга путь не близкий, дорога долгая, а дальше… — Что дальше? — заинтересованно спросила Гоголь, заглянув своими васильковыми глазами в вишнёво-карие глаза женщины. — Я рассчитываю видеть тебя такой, как сегодня, каждое утро, — сократив расстояние между их лицами, прошептала в губы Яна Петровна. Румянец снова заиграл на щеках Николины, с каждым словом сильнее погружая в смущение: — Босую, растрёпанную, в одной рубашке и с моими метками на своём прелестном теле. Гоголь задрожала от предвкушения, что не скрылось от женщины, но она быстро вернула свой наставнический тон, охлаждая пыл девушки: — Но от нашего обучения отлынивать не сможешь. — Я никогда бы и не стала, — честно заверила Никки, сама притягиваясь к новоиспечённой наставнице за поцелуем. Новая жизнь Николины Васильевны Гоголь началась по пути в Санкт-Петербург.