Дважды душу продавший

      Повинуйся, дрожащая тварь, и – не желай, потому – не твое это дело!..             Преступление и наказание

      Верховенский проводит руками по ребрам Ставрогина, кусая его за плечо, и едва сдерживает себя от того, чтобы не начать всхлипывать. Выскочившая еще полгода назад пружина дивана больно упирается в поясницу, но неудобство будто распаляет еще сильнее. Николай хватает Петра за волосы, немного отстраняя от себя, смотрит в глаза внимательно, а у самого зрачки широкие-широкие. И в потемневшей радужке черти бесятся, не иначе.       Весь свет, который только может работать в гостиной, включен. Ставрогину это нравится: смотреть на Верховенского с блестящей от пота кожей, следить за его движениями, выражением лица, искусанными, опухшими и раскрасневшимися губами. Петр в состоянии близкому к исступлению кажется гораздо моложе, едва не мальчиком. Ставрогин хватает чужие запястья одной рукой, когда тот тянет руки вниз, чтобы помочь себе, и крепко держит над его головой.       Верховенский смотрит на него недовольно, почти обиженно, и тут же вскрикивает, когда Николай кусает его нижнюю губу едва не до крови. Свои губы прокусить сложно, чужие — пожалуйста, особенно когда с них срываются всхлипы и рваные вздохи. Верховенский пытается вырвать руки, царапая пальцы Ставрогина неровными ногтями, но тот только сильнее давит. Второй рукой Николай берет его за подбородок и заставляет посмотреть на себя, тут же с треском терпя поражение. У него самого вырывается стон, до того придушенный и тихий, что Верховенский бы посмеялся, не будь он настолько в отчаянии. Ставрогин жмурится и за шумом в ушах не сразу слышит лихорадочные просьбы.       — Отпусти, пожалуйста, — едва не умоляет Петр.       — Тебе больно? — непослушные слова едва получается сказать.       — Нет, я не… — он мотает головой и всхлипывает, — очень-очень хорошо, я просто…       — Ты ведь не будешь помогать себе, правда? — вкрадчиво, с учтивостью спрашивает Ставрогин, и в воспаленном сознании Верховенского это никак не вяжется с размашистыми толчками и поцелуями, которые тут же мажут по его шее.       — Не буду, я ничего не буду, правда не буду, я только…       Ставрогин отпускает руки Верховенского, и тот тут же тянется к его спине, царапая кожу и оставляя на ней красные полосы. Николай приподнимает его, сжимая в объятиях, и чувствует, как Верховенский дрожит и, еще раз вскрикнув, обмякает с улыбкой блаженного на губах. Ставрогин валится на него через несколько долгих, широких секунд. Он закрывает глаза, вдыхая запах кожи Петра, и не может пошевелиться, чувствуя невозможную тяжесть.       Сердце Верховенского быстро-быстро бьется, но тот спокоен, как покойник. Он редко бывает таким умиротворенным: обычно дерганный весь, на нервах, и просыпается от каждого шороха, тут же подрываясь. Ставрогин целует его в скулу, легко, почти невинно. Верховенский в ответ косится, тут же прикрывая глаза и довольно улыбаясь.       — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? — тихо спрашивает Николай у его русых волос.       — Знаю, — шепотом отвечает Верховенский, чувствуя, что неспособность говорить разрушается под натиском искрящей нежности, — я тоже тебя люблю. Больше жизни, веришь?       — Верю, — сдается Ставрогин.       Он скатывается в сторону, выпуская Верховенского из кольца своих рук, и тут же приобнимает его, чувствуя прикосновение губ к своему плечу. Становится щекотно. В Петре так много всей этой дурацкой, детской нерастраченной нежности. Может быть, поэтому Николаю он так необходим. Помимо всего прочего, конечно же.       — Ты пойдешь в душ? — спрашивает Ставрогин.       Верховенский только мотает головой и жмурится, наконец осознав всю яркость света вокруг. Николай вздыхает, встает и берет его на руки, не чувствуя должного сопротивления. Петр все еще не открывает глаз, только веки подрагивают. Ставрогин никогда не признается, как сильно ему нравится носить Верховенского на руках, когда тот позволяет. А он позволяет, когда ошметки гордости напрочь отключаются.       Ставрогин набирает ванну, Верховенский сидит на полу, едва не засыпая, и послушно лезет в воду, когда Николай просит. Пространства слишком мало, но им обоим все равно. Ставрогин моет волосы Петра, расчесывает их и не может перестать вдыхать их запах. Дело не в шампуне — они пользуются одним и тем же, дело в самом Верховенском — невозможно сложном для понимания и восприятия.       Вернувшись в комнату, Ставрогин выключает весь свет, не глядя на Петра, который снова что-то читает бегающими глазами на своем телефоне. Бледность его лица скрывает темнота, и Николай только по голосу понимает, что случилось что-то очень нехорошее. Нервозность, граничащая с истеричностью, возвращается к Верховенскому, будто никуда не уходила. Блестящими в свете белого экрана глазами он смотрит на Ставрогина. Его руки дрожат.       — Кириллов застрелился, — бесцветно говорит Петр, — днем пост прощальный написал. Пару часов назад подтвердили.       — Он же никогда тебе не нравился, — тихо произносит Ставрогин, ложась на диван.       — Мне на него все равно, я про другое…       Николай знает, про что он. Лучше бы никогда не знал, честное слово, потому что жить с этим очень и очень трудно. Ставрогин тянется за своим телефоном, где Шатов уже настрочил приглашение на похороны. Верховенский категорически отказывается их пропускать. Сам себя закапывает ведь, когда делает такое. И Николая за собой тянет, а тот ничего сделать не может. Петр быстро засыпает. Ставрогин мучается еще полночи.

***

      Дождливо. На похороны часто дождь бывает, это все знают — как в самом настоящем типическом фильме. Верховенский помнит только одни солнечные похороны: тогда было такое небо голубое, почти синее, солнце светило ярко-ярко, а он не плакал. Ему, наверное, стоило бы, ему всегда стоило разрыдаться, когда он стоял с каменным лицом. По этой же причине человек, на похоронах которого Верховенский был тогда, назван не будет. Вина его сожрет. Вина, объективное существование которой не признает даже он сам.       Ставрогин крепко держит Верховенского под локоть, чтобы тот не свалился вслед за гробом, когда его будут опускать. К телу Кириллова подходить страшно: они ведь скрыли дыры в его висках тканью и гримом, смыли всю кровь, ненормальная улыбка на лице превратилась в спокойствие. Смерть всегда обсмеяна на похоронах, ее саму избивают до неликвидного, оставляют ни с чем, выставляют дешевой проституткой, попавшей на торжество лицемерия по ошибке.       Кириллова, кроме Шатова, никто особо близко не знал. Они все учатся вместе уже четвертый год, считаются, вроде как, неплохой компанией неплохих друзей. Кириллов сидел на антидепрессантах, а те его не спасли, потому что в его случае даже не они нужны были. Ему нужны были люди, которые бы втоптали его убеждения в грязь, которые сказали бы, что совсем ничего его попытки проверить свое «счастье» не дадут. Только дырку в виске. Верховенский понятия не имеет, кто оказался прав в итоге.       Кириллова не отпевают. Шатов стоит, опустив голову, и сам читает какую-то серьезно-нелепую (как весь он сам, впрочем) проповедь о том, что Алексей-то верил, просто по-своему верил. Верховенский в Бога и божков не верит, ему положительные силы для оправдания беспросветного ужаса и несправедливости уже очень давно не нужны. Вон, верующего не отпевают, потому что он перестал бояться смерти. Да разве с этаким ужасом может что-нибудь сравниться?       Лиза Тушина плачет на груди своего безмолвного молодого человека, который уже пару лет ревнует ее то к Ставрогину, то к жизни в монастыре. Верховенский смотрит на них всех: на первокурсника Эркеля, который сдался на первых же курсовых; на Лямшина, который вообще не осознает прелесть и гадость человеческого существования; на Шатова, которому единственному было дело до Кириллова, а оттого он хуже их всех; на Дашу Шатову, его сестру, которая бегала бы за Ставрогиным, не видь она чуть дальше своего носа; на самого Ставрогина, который пошел только потому, что он, Петр Верховенский, уверился, что так нужно.       И теперь Верховенский с особым наслаждением препарирует себя. Он невыносимо любит только одного человека на всю эту грешную землю, он ходит на похороны самоубийцы, чтобы сломать себя и сломаться именно на мертвом, безжизненном теле в карем гробу. Верховенский — та самая суицидальная сволочь, которую Библия призывает жечь в аду. Велика проблема!       Гроб закрывают. Его опускают вниз, и Верховенский с готовностью бросается помогать, пока Ставрогин не успевает его оттащить. Он срывает темные перчатки с рук, и веревка жжет ладони, пока взгляд Николая прожигает спину. Два рабочих, которые должны будут закопать, стоят поодаль. Они, видимо, считают, что это у компании традиция такая — самостоятельно гробы друг друга в ямы-то опускать. О, они друг друга опускали, доводили и изводили. Только никак не могут признать, что им лучше вообще всем вместе нигде не появляться.       Из-за дождя подошва ботинок скользит, и Верховенский все-таки чуть не падает в яму (вслед за Кирилловым — в самую преисподнюю), чудом удержав веревку. Ставрогин его оттаскивает, все же давая закончить дело, и отводит подальше, рассматривая сорванную кожу на ладонях. Верховенский смотрит на него затравлено, почти физически больно.       — Поминать собираемся? — расчесав мокрые волосы пятерней, спрашивает Верховенский с улыбкой.       — Не забыли вроде еще, — вторит ему Лямшин с беззаботным оскалом идиота.       Шатов едва не бросается на Верховенского, и тот, встретившись с ним взглядами на одну жалкую секунду, хочет и в Бога уверовать, и не жить окончательно. В глазах Шатова такая ненависть, жгучая, будто сам Верховенский Кириллова и убил. Подумаешь, когда-то рассказал о своих взглядах на восхищение самоубийцами. Это ничего не значит, если человек уже не пропащий.       Ставрогин уводит Верховенского и ведет его по узким улочкам, чувствуя, как промерзшее тело, которое он пытается закутать в свои объятия, трясется и дрожит: беззвучно, на лице только уголок рта подрагивает. Верховенский уже не откажется от этой мысли. Ему духу не хватит.