Глава 3. Оскал
26 декабря 2022 г., 23:43
Примечания:
Я очень люблю троеточие...
Это был один из редких моментов, когда Белла оставалась в поместье дольше недели. Все свое свободное время она проводила со мной.
Она приносила простые игры или книги, садилась рядом и часами рассказывала о чем-то — о школе волшебства, о забавных историях из прошлого, о событиях, которые казались ей важными. И при этом всегда объясняла мне все детали, будто зная: я понимаю больше, чем могу показать.
В такие моменты она казалась обычной женщиной. Даже больше — почти нормальной матерью.
Может, дело в том, что когда-то я был частью ее тела, провел в ней девять месяцев, а затем появился на свет. Но между нами существовала некая невидимая связь.
Слабая, едва уловимая. Но она была.
Она даже пахла намного слаще.
Наверное, так бывает у всех детей и их матерей?
Я не знал. Мне не с чем было сравнивать. У меня никогда раньше не было семьи.
Эти новые ощущения сбивали с толку. Я не понимал, почему начинаю к ней привыкать. Почему мне становится тоскливо, когда она вновь уходит на долгий срок, и радостно, когда возвращается.
И это пугало меня. Порой даже злило.
К чему все это приведет?
Я не знал. Но продолжал смотреть, как она заливается хохотом, превращая стол в свинью и обратно.
Поймав мой заинтересованный взгляд, она протянула мне что-то.
— Моя волшебная палочка.
Я осторожно взял ее маленькими руками, внимательно изучая изогнутую древесину.
— Когда ты подрастешь, у тебя будет такая же, — продолжила Белла. — Я точно помню день, когда купила свою.
Она задумчиво накрутила на палец темный локон.
— Чуть не спалила лавку Оливандера, пока выбирала.
И снова рассмеялась — резко, как будто звук вырвался сам, без предупреждения. Смех был громким, слегка истеричным, но не теряющий искренности. С одной стороны странный, но в своем роде живым и забавным.
Ради такого смеха я готов был даже простить первые месяцы жизни, когда она была особенно невыносимой.
После дня рождение годовалого кузена, перед тем как снова исчезнуть, она случайно засыпала в моей детской. Я прижимался к ее боку и засыпал дольше обычного.
Позже, я еще долго буду вспоминать эти дни как сладкий сон. Ведь Белла выйдет в последний раз за дверь и больше я ее не увижу.
Почувствовал ли я что-то по этому поводу? Скорее да, чем нет. Была некая опустошеность, легкая грусть, но мне было не привыкать. Я смирился с этим и решился продолжать двигаться дальше.
В конце концов она сама все это разрушила. И идя на риски, на которые шла она, было ясно, что даже если я и занимал место в ее жизни, то явно не в первых рядах.
Первым для нее всегда оставался Волан-де-Морт.
***
Нарцисса все-таки получила своего долгожданного ребенка. В этот раз родился действительно нормальный ребенок. Тяжелые беременность и роды не отняли ее чувств к Драко, который был похож на отца, как две капли воды. Сейчас она сидела в углу рядом со мной, прижимая младенца к груди, стараясь не заплакать. Нет, она держалась гордо, даже загнанная в угол. В доме тем временем шел рейд. Мне никогда прежде не удавалось увидеть столько волшебников сразу. Темные кожаные плащи, четкие движения – они рыскали по дому, собирая все, что казалось им важным. В холле уже скопилась целая гора изъятых материалов. Люциуса не было. Его схватили первым. Скрутили и утащили в неизвестное место, оставив жену один на один с членами Аврората. Я же сидел спокойно. Хоть ситуация и не располагала к этому, но мне в любом случае ничего не грозило, поэтому наблюдал за работой других, отмечая про себя разные детали. Заодно подслушивал. Грозный Глаз Грюм — узнать его было несложно — стоял к нам спиной. Даже не смотря на нас троих, он точно знал, что мы делаем. О нем я уже был наслышан. Ясно помню тот день, когда Рабастан, еле живой, приперся в дом и разъяренно кричал его имя. — Он убил Розье! Этот сучий потрах убил Розье! Мракоборец был опасным противником, это ощущалось сразу. Даже его запах сбивал с ног. Грубое лицо в шрамах, отсеченный нос, седые волосы выдавали возраст и опыт. Даже с протезом вместо ноги он двигался быстро, управляясь с телом так, будто его ничто не сковывало. В воздухе я ощущал осязаемое напряжение. Нарцисса попыталась встать, не желая выглядеть еще более униженной, но Грюм резко повернулся. Я сжал рукава. В левом был спрятан кухонный нож. Обычное место хранения – под подушкой, но когда запахло жареным, то я быстро схватил его и спрятал. Шансов на сопротивление у меня не было. Тело окрепло – сейчас мне уже три года, – но даже о побеге можно было забыть. Правда, подстраховка не помешает. Полгода тренировок могли не пройти даром. — Не двигаться! — рявкнул Грюм, его магический глаз крутился в орбите. — Еще шаг, и я применю парализующие чары. — Не посмеете, — холодно ответила Нарцисса, сильнее прижимая Драко к себе. Младенец всхлипнул. — Думаете, после всего, что сделала ваша семья, я буду с вами обходителен? Сидите и не шевелитесь, пока идет обыск. — Где мой муж?! Куда вы его забрали?! Я недовольно выдохнул. Нет, Нарцисса. Мы не контролируем ситуацию, а глупые вопросы только делают тебя уязвимее. — Хотите знать, где он? — голос Грюма дрогнул от едва сдерживаемой ярости. Его ноздри раздулись, он подался вперед, словно готовясь к прыжку. — Его пытают. Выбивают из него все дерьмо вместе с информацией. Он оскалился, наслаждаясь, как лицо Нарциссы медленно теряет цвет. — Что такое? — его голос стал издевательским. — Считаете это несправедливым? Думаете, он этого не заслужил? Или, может, вы невиновны? — Я ничего не знаю… — Нет, нет, конечно. Вы ничего не знаете. Вы просто жертва обстоятельств. Вы не знали, что вся ваша семья служила Сами-Знаете-Кому. Не знали, что Люциус Малфой финансировал его. И, конечно же, вы абсолютно точно не знали, что ваша дорогая сестра и ее муж пытали Круциатусом Лонгботтомов. Он сделал паузу, впиваясь взглядом в Нарциссу. — Пытали их так долго и жестоко, что они сошли с ума. Безвозвратно. Тетя напряглась, но продолжала успокаивать сына. Я осторожно взял ее за подол платья. Это могло помочь? Вряд ли. Но она была мне нужна. И желательно в сознании. Грюм взглянул на меня и Драко. — Дети… Только благодаря им вы еще не в Азкабане. Но, поверьте, я сделаю все, чтобы вы больше не использовали их как щит. — Я никогда… — Молчать! — рявкнул он. Магический глаз дернулся. Меня начал раздражать этот разговор. Грюм давил. Склонился над Нарциссой, а Драко разрыдался, что его плач эхом разносился по холлу. Тревога в глазах тети достигла предела. Этот фарс начинал бесить. Я встал, положив руку ей на плечо. Отпустил взгляд вниз, внимательно сканируя мужчину перед собой, и поднимался все выше, наконец встретившись с его глазами. — Это еще что за взгляд? — процедил он. — Лейстренджеский выродок? Научился этому у своих родителей? А? Он резко подался вперед, почти касаясь меня лицом. В зале затихли. За сценой украдкой наблюдали другие авроры. Только где-то вдалеке раздался приглушенный смешок. — Не трогайте его. — Голос Нарциссы был слабым, но твердым. Грюм махнул рукой, заставляя ее замолчать. — Что, мелкий сукин сын, смотришь на меня так? — он говорил уже тише, его слова капали, как яд. — Знаешь, кто ты? Проклятый ребенок. Я не ответил, лишь продолжал прямо смотреть ему в глаза. — Твоя мать дожила до этого времени только потому, что ни у кого из моих людей не поднялась рука убить беременную женщину. Она бегала, как умалишенная с пузом на перевес и использовала непростительные… Я молчал. — И знаешь что? Это явно не прошло даром. Грозный Глаз подавался ближе. — Будь моя воля — я бы убил и вас. Таким, как вы, одна дорога — на виселицу. Мой рассудок слегка помутнился, предзнаменовав катастрофу. Ярость, с которой я жил и боролся, сместила остатки разума. Глаза словно налились кровью. Нарцисса снова двинулась, что-то произнося, глаз Грюма повернулся к ней. Я резко взмахнул рукой. Знал, как и куда бить. Лезвие ножа вошло глубоко — по самую рукоятку в его правое ухо. Я даже услышал хруст. Крик Грюма разорвал тишину. У меня сразу прояснилось в голове. Нарцисса побледнела, едва не потеряв сознание. Сзади раздался топот — авроры бросились ко мне. Грюм вскинул палочку, направляя на меня. Я сдался без какого-либо сопротивления, только прикрыв глаза в ожидании. Секунда — и темнота. Но прежде чем провалиться в беспамятство, успел едко улыбнуться.***
Я резко очнулся от чувства падения во сне. Открыв глаза и столкнувшись с темнотой, на мгновение засомневался — а точно ли я проснулся? Пришлось напрячься. Я глубоко вдохнул, наполняя легкие влажным воздухом. Где-то в отдалении глухо капала вода. Кап-кап-кап. Камера? Хотя бы не виселица, как пугал Грюм. Я скривился, вспоминая. Мда уж. Стоило ли оно того? Я прекрасно знал, чем все закончится, но снова потерял контроль. Меня всегда тыкали носом в мое происхождение — нищий, грязный беспризорник. Все считали своим святым долгом напоминать об этом и уверять: мой путь лежит либо в тюрьму, либо в могилу. Что ж, в целом они оказались правы. Однако парадокс: чем настойчивее они это внушали, тем ближе подводили меня к этому. Раз для них я уже был пропащим и жестоким, значит, таким мне и быть. Поэтому слова Грюма меня задели. Напомнили мне старую обиду и свою неполноценность. Какое вообще я имел отношение к делам Беллы и Родольфуса? Какой выбор имела та же Нарцисса? Вдалеке раздались торопливые шаги, перемешанные голоса становились ближе. Я сел ровнее, готовясь к неизбежному. На сопротивление сил не было. То, что произошло до этого, — лишь удача и эффект неожиданности. Второй раз такое уж точно не сработает. — Нет, это вы послушайте! — женский голос звучал резко. — То, что произошло, недопустимо! Кто вообще додумался привести сюда ребенка? — Но, госпожа министр, он ранил Грюма! — поспешно ответил молодой голос. — Вы представляете?! Грюма! Обычным ножом, которым моя бабушка режет овощи! — И где Грюм сейчас? — А… привел себя в порядок, оставил пацана тут и ушел. Пришли сведения о Барти Крауч-младшем. Сами понимаете… — О боже, — устало выдохнула она. — Еще и он… Дверь камеры открылась, и передо мной возникли силуэты двух людей. Их спины ярко освещал свет из коридора, создавая ореол, пока лица находились в тени. Женщина подняла палочку — вспыхнул белый луч, освещая ее лицо. Я позволил ей оценивающим взглядом пройтись по мне, но стоило нашим глазам встретиться она напряглась. — Меня зовут Миллисента Багнолд. Я министр магии. — Я лишь кивнул. — То, что случилось сегодня, — беспрецедентный случай. Никогда раньше мы не задерживали столь юных волшебников. Она на секунду замолчала, словно подбирая слова. — Мне доложили о произошедшем. Вставай, мы поговорим в моем кабинете и я отправлю тебя обратно домой через мой камин. Ее спутник явно хотел возразить, но промолчал, лишь прожигая меня взглядом. Мы шли по длинному коридору с одинаковыми камерами, пока не вышли в просторный зал. По нему летали бумажные самолетики, на стенах висели колдовские фотографии преступников, а в углу стояли манекены и подставки для метел и куча стеллажей со всевозможными склянками. Войдя в лифт, министр нажала кнопку и предупредила: — Держись крепче. Я послушался, и в тот же момент кабина резко дернулась вбок, а затем стремительно рванула вверх. — Первый уровень. Главный отдел Министерства магии. Раздался голос, двери распахнулись. Мы быстро вышли, миновали несколько коридоров и остановились у кабинета в самом конце. Молодой охранник остался за дверью, а мы с министром вошли внутрь. В полумраке комнаты работала самопишущая печатная машинка, листки бумаги ровными стопками складывались рядом. Справа камин, единственный источник света, а на противоположной стене плакат с квидичной командой «Холихедские Гарпии» — Садись, — велела она. — Как тебя зовут? — Офион. — Что ж, Офион. Это случай из ряда вон выходящий. — наконец сказала она, голос её был ледяным, но не без оттенка усталости. — Мы имеем дело с юным волшебником, напавшим на аврора при исполнении. Но и поведение моего подчинённого… я не могу его проигнорировать. Даже если речь идёт о Грюмe. Я сидел напротив, расправив ноги и облокотился на спинку стула. Я примерно уже понимал, о чем будет идти разговор, поэтому перебил: — Я, кажется, понимаю, почему он сказал всё это. Может, даже думал, что делает доброе дело. — короткая пауза, —Но я не жалею. Он был груб. Со мной. С тётей. А я не привык все сглатывать. У меня с этим проблемы. Воспитание, наверное. Министр чуть приподняла бровь. Возможно, она ожидала раскаяния. Возможно, смирения. Но точно не это. Женщина прищурилась. Несколько секунд она, казалось, просто рассматривая меня. — Вас этому учили родители? — спокойно спросила она. — В следующий раз вы тоже воткнёте нож кому-нибудь в череп — просто потому что вам не понравился его тон? Я невольна усмехнулся. — Смотря кто это будет. И что он скажет. И насколько острый у меня будет нож. — я улыбнулся — Хотя знаете, можно попробовать и без ножа. Если вас это так тревожит. Министр Багнолд не улыбнулась. Очевидно. Даже не дёрнулась. Но воздух стал ощутимо плотнее. Но разве мог я лишить себя маленькой шалости — пошутить на допросе? — Вы не понимаете, насколько вы близко стоите к черте, юный мистер Лестрейндж. Я закрываю глаза на этот инцидент только потому, что вы — ребёнок. Только потому, что в этом… странном случае, поведение моего аврора было, мягко говоря, сомнительным. Но не думайте, что это станет привычкой. Министерство занято реальными угрозами. На игру в «маленького пожирателя» у нас нет ни времени, ни желания. Сделайте что-то подобное снова — и вы узнаете, насколько быстро Министерство может перестать делать поблажки. Надеюсь, вы не собираетесь идти по стопам своих родителей? Я криво улыбнулся и молча кивнул. Мы не стали больше говорить, погрузившись в молчание. Я знал, чем занимается Белла. Её ксенофобные реплики ясно показывали, за что она борется. Темный Лорд был ее идолом, которого она поставила на пьедестал, что еще сильнее ее характеризовало. Хотя я и сам не был ангелом посланный с небес, скорее несостоявшимся чертом. Но я не хотел ее судить. Даже не пытался. Почему? Потому что попался в капкан, в который попадается любой ребенок — потребность в материнской любви. Белла была далеко не идеальной. Но она была. А я обманываться рад. Хах. Наверное, я просто хотел верить, что в этом мире найдутся те, кому не плевать на меня. Но у меня, как всегда, стабильно. К чему мне вообще воспоминания о прошлой жизни? Чтобы сделать эту еще более дерьмовой? Я ведь так люблю цепляться за прошлое. Я уже понял, что натворила Белла, и понимал: на такие вещи не закрывают глаза. Я осознаю, что то, что она натворила, требует внимания. Всё же я считал, что была определённая черта, до которой человек всё ещё оставался человеком. Вещи, которые даже такой человек вроде меня отвергал. Я множество раз ввязывался в драки, толкал дурь, крал, обманывал — за что приходилось отвечать. Даже убивал. Я любил адреналин. Это самое сильное чувство, на которое я был способен. Может, с Беллой мы были в этом похожи? Но… Как я говорил, была черта. Черта, за которой, если ты переступишь то назад дороги нет. Лезвие ножа, на котором я балансировал. Это — удовольствие от насилия. Бить морды своим корешам или другим таким же ублюдкам не было проблемой, особенно если они того заслуживали. Всё начинается, когда ты намерено выбираешь в свои жертвы тех, кто априори был во многом слабее, тех кто ни имел ни малейшего понятия за что с ним так поступают. Что вы думаете о тех, кто зверски жесток с детьми, женщинами, стариками и животными? О тех, кто получает от этого наслаждение? Страх? Боитесь, что и вы окажетесь следующими? Может, гнев? Хотите сделать с ними то же самое, что они сотворили с жертвами? Реакция людей на содеянное Беллой была оправдана. И как бы мне ни хотелось дальше отворачиваться от этого, мне нужно было принять этот факт. Меня жутко раздражало эта ее маниакальная черта, но в то же время я был болезненно привязан к матери. Эти метания меня и разрывали. Тем временем теплое зеленое пламя окутало меня. Перед глазами мелькали гостиные, а каминная пыль неприятно щипала глаза. Пуф. Я вышел из огня и столкнулся взглядом с Нарциссой. Драко, похоже, уже спал. Чуть поодаль, ежась, стоял Добби. Он переводил взгляд с меня на тетю. Похоже она меня ждала, хоть и без удовольствия. Она только кивнула мне, отводя глаза.***
Интерлюдия
Младший Лестрейндж уже покинул кабинет. Зелёное пламя угасло, но министр продолжала сидеть за столом, сцепив пальцы в замке. Перед её мысленным взором всё ещё стояло лицо Офиона Лестрейнджа. Когда ей сообщили, что в министерские камеры доставили ребёнка — пусть даже сына Пожирателей смерти, — она пришла в неописуемую ярость. Ей было плевать, будь он хоть наполовину тролль, хоть дитя гоблина, — он всё равно оставался ребёнком. Она решила, что Аластор окончательно обезумел. После пыток Алисы и Фрэнка, которые были ему близкими друзьями. Он и раньше вёл себя жёстко… но чтобы лишить сознания трёхлетку?! Он либо окончательно свихнулся, либо сам попал под Империус. Даже слова молодого аврора Сэмюэля Аббота, который был на месте задержания, её не убедили. Но когда она открыла дверь, появились первые сомнения. Странное, холодное покалывание на затылке. Он сидел спокойно, будто давно слышал их шаги и просто ждал. Маленькое, но крепкое тело. Он почти не говорил, но его молчание было тяжелым. Взгляд — острый, холодный, проникающий под кожу, будто пытающийся разорвать защиту. Он не дрожал, не умолял, не спрашивал, где его мать. Просто смотрел. Двигался легко, слишком спокойно, засунув руки в карман. Без напряжения, без нервозности. Если бы Миллисента не знала, что мальчик провёл в камере больше часа, то подумала бы, что кто-то воспользовался Оборотным зельем. Но нет. Она не стала задерживать ребёнка, несмотря на это странное, липкое чувство отторжения. Сейчас не время. Министерство разрывалось — десятки преступников ждали суда. Ещё один малолетний задержанный был последним, чем она могла заняться. Раздались тяжёлые шаги. По глухому стуку протеза Миллисента сразу поняла, кто идёт. Дверь в кабинет распахнулась с силой, ударившись о стену. В проёме, словно тень, возник Аластор Грюм. Тёмный силуэт, растрёпанные волосы, настороженный взгляд охотника. — Ты действительно его отпустила?! — рявкнул он. — И тебе привет, Аластор, — без особого энтузиазма произнесла Миллисента. Грюм зарычал что-то себе под нос. — Да, отпустила. А ты что хотел? Чтобы я судила его, как полноценного Пожирателя Смерти, вместе с его мамочкой и папочкой? — Вижу, чувство юмора у тебя ещё осталось, — Грюм хмыкнул, но без тени улыбки. — Ты ведь видела этого недоростка. И тебя ничего не смутило? Миллисента сжала подлокотники кресла, стараясь подавить отвращение, которое поднималось в горле. — Видела, — бросила она. Её взгляд вспыхнул холодным раздражением. — И что же ты предлагаешь, Аластор? Избавиться от него? Ему даже одиннадцати нет. — Это вы его так видите. — Грюм шагнул вперёд, его магический глаз вращался, отслеживая каждый угол комнаты. — Невинный ребенок. Кхах. Невинного в нем столько же сколько и во мне. В комнате повисла тяжёлая тишина. Грюм только на мгновение дал передышку, а затем продолжил: — Ты ведь слышала слухи? — Припоминаю что-то. Якобы Беллатрикс использовала какую-то чёрную магию, когда вынашивала его. Но мы не можем судить человека за то, кем он нам кажется. Миллисента устало протёрла глаза. В углах уже залегли глубокие морщины. — А если кажется слишком часто? — огрызнулся он. — Я сам не верил слухам, но сегодня я испытал большое сомнение. Она резко подняла голову. Впервые в разговоре её голос стал жёстким: — Я не собираюсь строить свою политику на слухах. И уж точно не собираюсь судить мальчика по крови. Это мы уже проходили. И знаем, куда это ведёт. Грюм шумно выдохнул, едва сдерживая злость. Его лицо дёрнулось, будто он вот-вот скажет что-то слишком личное — но передумал. — Только не говорите потом, что я не предупреждал. Он принесет еще много проблем. Он резко развернулся и ушёл, оставив после себя только запах дождя, старого плаща и тяжёлую тревогу.
