Дорога в никуда

      Первое, что меня встретило в доме Блэков, — не просто темнота, нет. Словно огромное чудовище поглотило обитель древнего рода и теперь он покоется на дне желудка. Тени лежали в прихожей, как старая, потрёпанная мантия: с тяжёлым подолом, запахом плесени и чем-то ещё — резким, кислотным. Как будто кто-то разбил банку с растворителем. Это была вонь разложения, не только тела, но и жилища.       Запах был вездесущ, вонзался в нос, в кожу, в память. Он стал частью дома. Я прикрыл лицо рукавом, двигаясь вперёд — медленно, шаг за шагом. Дом молчал, но смотрел. Казалось, что из углов и щелей на меня смотрят чьи-то глаза.       Кричер семенил рядом. Его движения почти не издавали звуков, но я ощущал его присутствие кожей — липкое, как пот. Он не отрывал от меня взгляда. В глазах не было страха, скорее — что-то другое. Непроницаемая, болезненная преданность. Отвратительно знакомое выражение.       Я оглядывался, проходя мимо гостиной, кухни, чайной, курительной. Всё было словно накрыто тяжелым слоем пыли. Вещи, однако, остались нетронутыми, напоминая, что ранее здесь кто-то жил: чашка со следами губ на краю, шаль на спинке кресла, дверца шкафа, чуть приоткрытая, будто собирались достать оттуда что-то важное — и исчез.       — Кричер убирался, — прошептал он, почти с гордостью. — Старался сохранить всё, как было. Как любила хозяйка.       Я кивнул, не говоря, что уборку этот дом видел разве что в воспоминаниях. Тут всё давно умерло — даже время.       — Идёмте, идёмте, — зашептал эльф, — вам нужно встретиться с хозяйкой. Она будет очень рада.       Я остановился. Повернулся к нему.       Хозяйка? Она же…       Или он решил показать мне её тело? Или то, что от него осталось?       Я промолчал. Просто пошёл за ним. Лестница скрипела под шагами, как будто не любила, когда её тревожат. Над нами нависали головы эльфов — с белесыми как у утопленников глазами. Они были похожи на восковые куклы. Их полуоткрытые рты застыли в выражения вечного удивления. До сих пор голову ломают, почему это случилось.       Раньше я не замечал этих деталий. Правда, сейчас, когда дом был заброшен, атмосфера в нем стало еще мрачнее. Постоянно я ощущал здесь странное отталкивающее чувство. Как если бы поставить рядом два магнита с одинаковыми полюсами.        На промежуточной площадке висел портрет. Огромный, тяжёлый с вычурной рамой, которая дополнительно его утижелял.       Вальбурга.       От нее вообще можно избавиться?        — Кричер? — её голос был резким, как щелчок хлыста. — Неужели Сириус вернулся?       — Нет, госпожа, — заторопился Кричер. — Ваш внук… господин Офион нашёл бедного Кричера. Кричер привёл его к вам.       Она уставилась на меня. Долго. Словно рассматривала не человека, а новое чудо света.       — Офион?.. — протянула она, — Но как? Никто, кроме прямых потомков, не может найти поместье.       — Я и не искал, — сказал я. Просто. Без оттенков. — Я искал Кричера. А он уже перенес меня сюда.       Она нахмурилась. Я увидел, как в её взгляде вспыхнуло недоумение. Странное, растерянное. Мне стало скучно и я решил заговорить, поделиться хоть с кем-то:       — Домовые эльфы ведь передаются по наследству, так? Они — собственность рода. Как портреты, как гобелены. Часть этого дома. Только живые.       — Верно, — кивнула она, понимая логику. — Заполучив его, ты нашел другой вход в дом.              Я чуть кивнул в ответ. Почти уважительно.        Почти.       — Так какого грифона ты не пришёл раньше?! — её голос взвизгнул. Она бы могла легко им бить стекла. — Я — чистокровная волшебница, княгиня Блэк! Умерла, как последняя магла, и даже не удостоилась достойных похорон! Где была это неблагодарная девчонка Нарцисса?!       Я закатил глаза. Всё эти вопли и недовольство были настолько предсказуемы, что даже не вызывало раздражения. Просто фоновый шум.       Я двинулся дальше по лестнице, оставляя портрет позади. Полностью игнорируя чужие вопли.       Эльф остался со своей госпожой, пытался что-то шептать, уговаривать, заглаживать. Вальбурга взрывалась и стихала, как старая печка — с громким звоном ржавых заслонок и облаками чёрного пара.       Я поднялся дальше. Второй этаж встретил меня затхлой тишиной, такой густой, что казалось — воздух можно было порезать ножом. Я прошёл по спальням. Каждая из них хранила отголоски тех, кто когда-то здесь жил. Идеально разложенные книги и аккуратно убранные вещи в комнате Регулуса выдавали в нём послушного сына: порядок сохранялся даже спустя столько лет. В отличие от старшего брата.       Комната Сириуса выделялась на фоне остального дома — яркое пятно: повсюду плакаты, флаги Гриффиндора и изображения полуголых женщин. Надо сказать, весьма неплохие.       Следом библиотека.       Я наклонил голову, вчитываясь в названия на корешках: заклинания, фамильные ритуалы, магические летописи. Здесь действительно можно было найти множество интересных и неоднозначных вещей. Впрочем, этим же словами можно было бы охарактеризовать и само семейство Блэк.       В соседнем помещении, смежном с библиотекой, на стене висел гобелен с изображением родового древа. Среди множества переплетающихся ветвей и имён я отыскал и себя: Офион Лестрейндж — вписанный прямо под именем моей матери.       Я невольно скривился, сам толком не понимая почему. То ли из-за этого убогого, забытого дома, который отчаянно пытался казаться лучше, чем был на самом деле. То ли потому, что мне не хотелось лишний раз вспоминать Беллу.       Снизу всё ещё слышались крики Вальбурги. Когда я спустился, они только усилились.       — Достаточно. Хватит жалоб, — сказал я, спускаясь обратно.       Вальбурга открыла рот, но я не дал ей времени.       — Думаю сейчас уже поздно о чем-то жалеть или негодовать.        Я повернулся к Кричеру, не глядя на неё.       — Кстати. Что случилось с телом? Я обошёл весь верх. Там ничего нет.       Домовой эльф замер. Его плечи сжались, как будто я ударил его плетью между лопаток.       — Моё тело, — заорала Вальбурга, — в ванной! Под слоями египетской соли и зелья хранения, как велели мои предки! Пока кто-то из наследников не похоронит меня по чести, я должна ждать!       Она вытянула палец, как будто пыталась дотронуться до меня через холст.       — И раз ты здесь, теперь это твоя задача!       Повисла пауза. Воздух стал густым, как в парах яда.       Кричер смотрел в пол. Я — на его голову.       Мы оба молчали.       Ни в одной ванной я не видел ничего похожего.       — Хорошо, — произнёс я тихо. — Очень хорошо.       — Где Нарцисса?! Почему ты пришёл один?! Это её долг — хлопоты, заботы, погребение!       Я глубоко вдохнул, выдохнул и подошёл ближе к портрету. Жизнь в этой женщине не умирала. Даже после смерти она продолжала давить, командовать, шуметь, разъедать пространство. Иногда я ловлю себя на мысли, что живые портреты — худший подарок потомкам. Мертвые должны покоиться с миром. Вот бы кто рассказал об этом Валбурге.       — Она не придёт, — отчеканил я. — Сказала, что не выносит тебя. Что лучше повеситься, чем ещё раз слышать твой голос.       Вальбурга закричала. Вскрикнула, как раненая птица — пронзительно и надрывно, наполнив весь дом своим воплем. Я скривился, тронул уши. Прямо чудо, что барабанные перепонки ещё не лопнули.       Кричер тоже восклицал, умолял, защищал. Я позволил им немного покипеть.       — Да, именно, — подлил я масла. — Я здесь по заветам моей матушки. Сохранять имя Блэк. Заботиться о доме.       Улыбка скользнула по губам. Тихая, холодная.       — Пойдём, Кричер, — бросил я через плечо. — Верни меня обратно. Завтра я снова тебя позову.       Он молча кивнул. Мы прошли в тишине, но у самой границы, перед тем как портрет исчез из поля зрения, я остановился. Положил руку на плечо эльфа.       — Кричер, — сказал я мягко, — ответь мне. Что на самом деле случилось с телом бабушки Вальбурги?       Он замер. Его тело сжалось в комок, будто он попытался спрятаться в собственной коже.       Он не говорил. Только смотрел.       Слёзы выступили в уголках глаз. Его рот то открывался, то закрывался, Он пытался что-то сказать, но так и не решался.       Я опустился на колено, уравнивая нас. Мой голос стал ещё тише, почти ласковым:       — Я не накажу тебя. Обещаю. Посмотри на меня. Это останется между нами. Навсегда. Никто не узнает. Только скажи.       Он вздрогнул. Плечи затряслись. Он вдохнул, захлебнулся и прошептал:       — Кричер… Кричер с-съел… хозяйку.       …       …       …       Прошла, наверное, минута. Долгая, мучительная — особенно для Кричера. Он всхлипывал, съежившись на полу, тонкие пальцы судорожно сжимались в грязные кулаки.       — Съел? — Я, возможно, ослышался. — Ну хоть приправил чему-нибудь? Или ты прямо сырой?         Он меня, к счастью не раслышал. Крики были такими дикими, что я испугался.       — Кричер не хотел… Нет… но Кричер был голоден…       Я тяжело выдохнул. Чёрт, она ведь уже была мертва. Надеяться на альденте было бы наивно. Боюсь, даже спрашивать, что у него было на десерт.       — Ладно, Кричер. Всё хорошо.       Я говорил это скорее по инерции, чем от искреннего желания его утешить. Мне было плевать на его людоедтские наклонности, но сейчас он слишком шумел. Портрет его безумной, но по-своему обожаемой хозяйки мог услышать вопли. А это, уверен, никому бы не понравилось. Интересно… стоит ли рассчитывать, что на одной порции он остановится?        — Кричер, — вновь обратился я, стараясь говорить спокойно. — Расскажи подробней. Как это случилось? Почему?       Мне действительно стало любопытно.       — Кричеру запрещено трогать хозяйские продукты. Даже после их смерти. — Он судорожно втянул воздух. — Кричер ловил крыс. Но крыс больше не осталось. — Крупные слёзы стекали по его отвисшему носу, капая на грязный пол. — Я не ел… очень… очень долго… — И вдруг его глаза распахнулись, в них отразился ужас, пронзающий до костей. — И Кричер вспоминал… все те ужасы… всё то, что он тогда видел. О… — Его голос стал тише, едва слышен, как болезненный шепот. — Кричер боялся. Кричер так боялся. Мой бедный господин Регулус. Нет… нет… нет…       Он тянул себя за уши, царапая кожу длинными, ломкими ногтями. Лицо его было искажено страданием, почти безумием.       — Если бы Кричер умер тогда… никто бы не позаботился о доме… — Он сжался в комок. — Кричер не хотел… не хотел. Но рядом было только тело хозяйки… А Кричер пообещал, что не оставит её… Хозяйка всегда будет с Кричером…       Я молча наблюдал за этим зрелищем: жалкий, измученный домовой терзал себя, царапал, бил по голове — как будто пытался вытрясти из неё воспоминания.       Чёрт… Что за трагеди-комедия сейчас разворачивается у меня перед глазами? И сколько ещё мне ждать, пока он придёт в себя и вернёт меня обратно?

***

      Возвращение в Малфой-манор произошло гораздо позже, чем планировалось. Эльф немного пришёл в себя лишь под утро и, в сотый раз попросив прощения, перенёс меня обратно.       Очередная волна усталости окатила с головы до ног. Я плюхнулся на кровать и прикрыл глаза. Нет. Даже измученный, я не мог заснуть. В ушах начинало шуметь, словно помехи на радио, а виски отдавали ритмичными ударами — тук-тук, будто кто-то пытался достучаться изнутри.       Желудок предательски заурчал, напоминая, что я не ел весь день. Тяжело поднявшись с кровати, я сначала заглянул в ванную. Подставил лицо под струю холодной воды — почти как пощёчина, чтобы встряхнуться.       — Классный видок, — пробормотал я отражению.       Бледный, хмурый пацанёнок с тёмными кругами под глазами. Так и просится в какой-нибудь фильм ужасов.       Смотреть тошно. Эти детские черты, округлость лица, не соответсвующие моему внутреннему миру. На Хэллоуин мне даже костюм не нужен. Я — мечта католика: милый мальчик, которого и потрогать можно и демона изгнать.       Оставив комнату, я плёлся по коридорам. Портреты предков Люциуса спали спокойно, не замечая меня. Днём они всегда пытались заговорить и жутко раздражались, если я их игнорировал.       Всё одно и то же:       «Раньше было лучше…»,       «Когда я был жив…»,       «А вот в наше время…»       Я шёл в полной темноте — без лампы, без заклинаний. Шагал, сливаясь с ночью, как будто она впитывала меня обратно.       И вдруг остановился.       Напрягся.       Что-то странное, едва уловимое — чувство отторжения, точно такое же как и на Гриммо. Оно проникало в кожу, в лёгкие, оставляя после себя привкус чего-то… неуместного. Я повернул голову и уставился на дверь.       Я смотрел долго, словно она могла мне ответить. Хотел было сделать шаг, дотронуться, узнать, что прячется за ней.       Но…       Рука застыла в воздухе. Позади послышались лёгкие, неуверенные шаги.       — Брат? — писклявый голос Драко.       Он стоял у окна, освещённый лунным светом. В одной руке держал подсвечник, другой — придерживал накинутое на плечи одеяло. Глаза испуганные. Он щурился, пытаясь разглядеть мою фигуру, скрытую в тени.       — Да, — отозвался я с небольшой паузой. — Что ты тут делаешь?       — Мне приснился кошмар. Я шёл к маме…       Драко говорил медленно, с опаской, будто боялся не самого сна — а того, к кому сейчас обратился. Он тер ногами пол, сжимая пальцы на ногах.       — Ну, так иди. Твоя мать в другой стороне.       — А ты?       Я цокнул языком и повернулся к лестнице.       — Стой!       Он бросился за мной на цыпочках, и только когда оказался рядом, и тёплый свет свечи скользнул по моему лицу, он снова заговорил:       — Куда ты идёшь?       — На кухню, — отозвался я.       — Я с тобой.       Я тяжело выдохнул и закатил глаза.       — Лучше иди к своей матери. Не ходи за мной хвостом.       — Я не хвост. Я тоже хочу на кухню.       — Нет, не хочешь, — остановился я и повернулся. — Возвращайся в свою комнату. Не приставай.       Честно говоря, у меня не было ни малейшего желания возиться с ним, выслушивать его лепет и исполнять детские прихоти. Мне нужно было побыть одному. Драко — шумный, настойчивый, избалованный. А Нарцисса, узнай она, что я таскал её драгоценного сына по поместью ночью — потеряет ко мне остатки доверия.       — Вечно ты так… — буркнул он обиженно, но с места не сдвинулся. — Если не возьмёшь меня с собой, я расскажу отцу, что ты стоял у его кабинета.       Я поднял бровь. Он что пытается меня шантажировать?       — Иди. — Я сказал это спокойно, почти устало. — Чего смотришь? Можешь прямо сейчас побежать и рассказать.       И, не дожидаясь ответа, пошёл дальше, спускаясь по широкой лестнице.       — Стой! Я пошутил!       Он снова побежал за мной, цепляясь, как муха к липкой ленте. Я отталкиваю — он всё ближе. Я молчу — он цепляется. Вторгается в мой мир, как будто у него есть на это право. Ну что ж потерплю. Только бы не поднял шум и не разбудил весь дом.       Пройдя обеденный зал, мы вошли на кухню.        Я зажёг слабое освещение у плиты — ровно настолько, чтобы видеть полки. Драко сел на табурет, закутавшись в одеяло, как в плащ. Он еще тер сонные глаза, но взгляда с меня не отпускал, следя за всеми движениями.       Прошёл в кладовую и открыл одну из старых заколдованных дверей. В лицо ударил холодный воздух, смешанный с запахами еды. Я достал все необходимое. Вернулся с нарезкой хлеба, куском сыра и ветчиной. Распластал всё на столе, и взял любимый нож.       — Почему ты не позвал эльфа? — наконец спросил Драко.       Я мазнул взглядом в его сторону, не поднимая головы.       — Потому что у меня руки есть.       Он засопел.       — Но мы ведь аристократы.       Я повернулся, уставился на него.       — И что? Может, мне ещё задницу кто-то должен вытирать? Как тебе мама?       Драко замолчал. Щёки у него чуть вспыхнули. Он отвёл взгляд. Но когда я протянул ему сэндвич — взял. Без пререканий. Мы ели молча. Только звуки жевания и редкое потрескивание свечи. Драко сидел тихо, и я молчал. Это было почти нормально. Совсем как обычные кузены.       Именно в этот момент раздались шаги. Мягкие, точные, как у кошки. На пороге кухни возникла Нарцисса. В длинном домашнем халате, со светлыми волосами струившимися по спине. Глаза ее нервно сканировали помещение.       Она посмотрела на нас. Долго. Внимательно. Отмечая всё.       — Что вы тут делаете?       Я не ответил. Драко отложил сэндвич, встрепенулся.       — Мы… я проснулся. Он… был тут, и я пошёл за ним…       Нарцисса перевела взгляд на меня. Я посмотрел в ответ, пожимая плечами. Она лишь вздохнула.       — Драко. В постель.       Он помедлил. Взглянул на меня. Я ничего не сказал, только махнул ему рукой.        — Хорошо. — пробормотал он и сполз с табурета.       Перед уходом он обернулся, и, почти шёпотом, добавил:       — Спасибо.       Я кивнул. Когда они ушли, в кухне стало снова пусто. Я остался сидеть. Один.

***

      По ночам, через Добби, я брал с собой еду, вызывал Кричера — и мы переносились в дом Блэков. Я решил, что не дело держать эльфа голодным. Ещё чего доброго — оголодает и сожрёт меня.       Кричер, кажется, стал относиться ко мне с ещё большим трепетом, когда я начал приносить угощения. И мне это было только на руку. Пусть чувствует долг. Пусть привыкает. Пусть верит, что я тот, кто его спас.       Он был шокирован. И счастлив. Он не верил, что кто-то мог искать его. Найти. Какой волшебник вообще обращает внимание на домовых эльфов? Он бы так и остался в запертом, вымершем доме, среди пыли и портрета своей госпожи, ожидая законного наследника, который никогда не придёт.       Хотя я и был волшебником, внучатым племянником Вальбурги, сыном её любимейшей из Блэков — я не был ему по-настоящему хозяином. Он выполнял мои просьбы, да. Но я знал: делает это не потому, что обязан, а потому что хочет. Из долга, верности, привычки. Поэтому я так старательно выстраивал между нами мост.        Но даже в этом было слишком много подводных камней. Полного доверия к нему не было и быть не могло. Особенно, учитывая его гастрономические эксперементы.       И всё же — только из-за бедного Кричера я ещё не сжёг этот проклятый портрет. Как же она меня утомила. Крикливая старая манда.       — Ты солгал, — выплюнула Вальбурга, когда я спускался по лестнице. — Нарцисса не могла сказать обо мне такого. Мерзкий мальчишка. Ты хочешь быть единственным захожим в этом доме.       — И даже если так? — невинно поинтересовался я. — Что дальше?       Она дёрнулась в раме, и её чепец вздрогнул следом.       — Что дальше? — процедила она. — Тогда дальше ты здесь. В этом доме жили дети и похуже тебя. Если не мои сыновья — всё равно рано или поздно дом достался бы твоей матери. И тебе.       — Тогда, полагаю, конфликт исчерпан. — Я подарил ей самую свою невинную улыбку.       Её лицо скривилось, как от укуса лимонной кожуры.       — На самом деле, я хотел спросить, — сказал я, задерживаясь на ступени. — Министерство отслеживает магию в этом доме?       — Ты интересуешься, узнают ли они, что ты колдуешь, будучи несовершеннолетним? — Вальбурга догадалась сразу. — Нет. Семья Блэк не терпит, чтобы кто-то указывал нам, где и когда творить магию. На дом наложено столько защит, столько старинных чар, что даже если ты взорвёшь половину кухни, снаружи об этом никто не узнает.       — Прекрасная новость. — Я щёлкнул пальцами, доставая из заднего кармана палочку. — Узнаешь?       — Моя палочка! — взвыла она. — Я запрещаю тебе пользоваться ею! Слышишь, мелкий негодник?!       — Ну-ну, к чему истерика? — я покрутил палочку в пальцах. — Ты же все равно уже не воспользуешься. Зачем пылиться, если она еще способна на магию.       Тёмная, вырезанная из плотной древесины. Гладкий без каких либо узоров или сколов. Длинная, но при этом совсем не гибкая. Когда я нашёл её под кроватью, она дрожала как девственица перед сексом. Большинство палочек умирают вместе с хозяином. Но некоторые порой находят нового.       — Признаюсь, она мне понравилась, — я медленно провёл пальцами по древесине и поднял глаза к портрету.       — Предательница! — закричала Вальбурга. — Собственная палочка, и та отвернулась! Последние годы она только и делала, что отказывалась слушаться!       В её голосе сквозила ярость — но сквозь неё пробивалось нечто другое. Обида, горечь. Всё её оставили. Дети. Племянники. Дом. Палочка. Остался только Кричер — тот, чью семью она лично обезглавливала, вешая черепа на стену.       — Чёрный орешник, — сказала она после паузы. — Сердечная жила дракона. Если сломаешь ее, клянусь всеми предками…       Я вновь улыбнулся. Развернулся и вернулся наверх. Провел целую ночь роясь во всех комнатах и мои усилия не прошли даром. Пусть и не показывал, но я всегда сувал нос в чужие дела. Это было что-то вроде хобби — знать о других то, что предпочитали скрывать. Я нашел пару интересных вещей, которые теперь занимали все мои мысли.       Одно из таких оказалось в спальне Сириуса. Письмо. Казалось что в этом такого, но его содержание, меня почему-то заинтриговало:       «Дорогой Бродяга!       Спасибо, огромное тебе спасибо за подарок на день рождения Гарри! Он все еще остается у мальчика самым любимым. Гарри всего только год, а он уже летает на твоей игрушечной метле и выглядит страшно собой довольным — прилагаю снимок, посмотри сам. Как ты знаешь, метелка поднимается над землей всего на два фута, но Гарри уже едва не прикончил кошку и расколотил кошмарную вазу, присланную на Рождество Петуньей (вот тут мне жаловаться не на что). Разумеется, Джеймс находит все это забавным, говорит, что мальчик станет великим игроком в квиддич. Нам пришлось убрать и упаковать все безделушки, и теперь мы не спускаем с него глаз, когда он летает по дому. День рождения прошел очень тихо, в гости к нам заглянула лишь старая Батильда, которая всегда была к нам добра, а Гарри попросту обожает. Мы так жалели, что ты не смог появиться, но, конечно, Орден прежде всего, да к тому же Гарри еще не настолько вырос, чтобы понять, что это его день рождения. Джеймса начинает немного расстраивать необходимость сидеть здесь, будто взаперти, он старается не показывать этого, но я же вижу. А тут еще Дамблдор никак не вернет его мантию-невидимку, и это лишает Джеймса возможности совершать хотя бы небольшие вылазки. Если ты сможешь нас навестить, это его очень обрадует. В прошлые выходные к нам заезжал Хвостик, по-моему, он чем-то подавлен, хотя, вероятно, все дело в новости насчет Маккиннонов. Я, услышав ее, целый вечер проплакала. Батильда забегает к нам почти каждый день. Она очаровательная старушка, рассказывает о Дамблдоре совершенно поразительные вещи, не уверена, что он был бы доволен, узнав об этом! Не знаю, впрочем, можно ли им верить, потому что мне кажется невероятным, чтобы Дамблдор мог дружить с Геллертом Грин-де-Вальдом. Я лично думаю, что Батильда просто помешалась!       С любовью, Лили»       Я перечитывал письмо снова и снова. Изучал фотографию молодой семьи, как уликy: медленно, внимательно, без лишних эмоций. Вглядывался в лица родителей и их сына.       Гарри Поттер.       Имя, которое теперь знала каждая собака. Один год жизни — и уже поверг самого Тёмного Лорда. Факт, который казался невозможным и нелепым. Мог ли я так просто поверить в такое? Даже если это просто чудо или случайность?        А мог ли мальчик быть таким же как и я? Вдруг мой случай не уникален и даже не единственный?        Несколько имён, кличек, упоминание некого Ордена и какой-то мантии-невидимки. Письмо содержало вроде бы полезную информацию, но в то же время — факты, которые давно утратили силу. Могло ли это хоть как-то пригодиться мне в будущем? Я сомневался. Слишком много внимания для письма покойницы.       Я отложил листок в сторону. Интерес угас, но избавляться от него я не спешил.       Вместо этого я пошел дальше рыться в библиотеке.        Попытка колдовать палочкой не принесла заметных результатов. Даже самые простые заклинания едва срабатывали — свет от Люмоса был почти неразличим. Я ощущал отчаяние. Неужели я попал в мир магии, но не получил ни капли настоящего дара? Даже хуже — я был жалко слаб. Просто посмешище. Лучше бы у меня вовсе не было магии, чем довольствоваться этими крошками. Одно разочарование за другим.       Я упрямо перелистывал страницы в надежде найти хоть какое-то объяснение. Возможно, способ усилить магию. Хоть что-нибудь.       «…В ряде случаев снижение магического потенциала у ребёнка не обусловлено физиологическими отклонениями или наследственными факторами, а связано с так называемыми психо-ментальными блоками — явлением, при котором внутренняя магия оказывается подавлена внутренними процессами сознания. Подобные случаи иногда ошибочно классифицируются как «магическая инвалидность», однако в действительности речь может идти о временной или обратимой дисфункции.       Психологические причины включают травматические переживания, страх перед магией или её последствиями, отсутствие эмоциональной поддержки и неблагоприятную семейную среду. Ментальные же факторы затрагивают глубинные структуры восприятия, самоидентификации и магического воображения — то есть способность сознания выстраивать и направлять поток магии на уровне подсознания.       Для диагностики подобных состояний необходим специалист, обладающий высокой квалификацией в области легилименции и тонкой эмпатии. Он должен быть способен не просто читать память, но и разбираться в сложных эмоционально-магических взаимосвязях. Однако следует отметить, что истинные мастера в этой области — большая редкость, и далеко не каждый пациент готов допустить постороннего в своё сознание, особенно в столь юном возрасте. Неэтичное или неумелое вмешательство может усугубить блок, закрепив его в ещё более глубокой форме       Сложность также заключается в отсутствии системной поддержки таких случаев. Отделение душевных недугов в Больнице Святого Мунго изначально было создано для лечения повреждений, вызванных внешним магическим воздействием (проклятия, ментальные заклятия, последствия контакта с опасными существами), а не для работы с врождёнными или приобретёнными в результате жизненного опыта нарушениями.…»       Зацепившись за эти строки, я отвёл взгляд, задумавшись.       Легилименция, значит.       Снова встал, прошерстил полки, цепляясь глазами за названия. Само существование такого направления уже было крайне занимательно. Конечно, как писал автор, я бы никогда не согласился позволить кому-то залезть мне в голову. Но кто сказал, что я не могу сделать это сам? Есть же самотерапия — значит, почему не может быть самолегилименции?       Такого понятия, конечно, не существовало. Ни одна книга не описывала попыток применить легилименцию вглубь себя. Упоминалось лишь окклюменция — ментальная защита. Всё было рассчитано на вторжение, на чтение чужой памяти, на борьбу. А если повернуть вектор? Что, если вместо взлома — попытка понимания?       Я вспомнил кабинеты из прежней жизни. Белые стены. Папки с анкетами. Тесты, от которых хотелось выть. Принудительные беседы о чувствах, фазах агрессии, доверии. Тогда я ненавидел их. Не за вопросы — за поверхностность. За то, что никто и не пытался заглянуть глубже. Но те схемы — странным образом — остались в памяти. И теперь я смотрел на них по-другому.       Я начал делать заметки. Перелистывал трактаты по легилименции, выискивая не технику, а структуру. Как работает восприятие? Что связывает воспоминание с эмоцией? Можно ли вызвать нужный образ внутри себя? Я пробовал соединять принципы: маггловскую методику когнитивного анализа с древними магическими техниками, практики наблюдения за реакциями с чарующими формулами самонаправленного воздействия.       Это было не учение. Это было нечто промежуточное — между экспериментом, интуицией и отчаянием. Я не знал, что из этого выйдет. Но чувствовал: чужая система меня не спасёт. Значит, придётся создать свою.

***

      Моё торжество прошло быстро, словно его и не было, а право каждый вечер покидать дом оказалось отнятым почти сразу.       В один из дней Нарцисса преподнесла мне «радостную новость»: отныне я был обязан просиживать штаны с учителями, которых она с Люциусом так заботливо для меня подобрала.       В Хогвартсе — главном учебном заведении для волшебников — такие предметы, как английский язык, арифметика, естествознание и прочие первостепенные науки, в учебный план не входили. Точнее, они существовали, но лишь в виде факультативов. Ответственность за начальное образование волшебников всегда лежала на их семьях, что в очередной раз подчёркивало пропасть между слоями магического мира: кто-то рос безграмотным, кто-то — знал цену каждому слову.       Нарцисса подошла к этому вопросу основательно. Подобрала самых лучших, по ее мнению, учителей и расписала план занятий на несколько месяцев вперед.       Первым наставником стал старый, почти рассыпающийся под собственным весом мистер Трокмортон. Его живой ум и безумный энтузиазм были единственным, что удерживало его на этом свете. Трижды в неделю он терпеливо вводил меня в мир арифметики и основ математики, объясняя базовые вычисления, их применение в зельеварении, нумерологии и даже астрономии.       Учёба казалась одновременно лёгкой и сложной: магловские знания, что я помнил из прошлой жизни, сталкивались в моей голове с магическими дисциплинами, требующими не меньшего внимания.       Второй преподаватель — мадам Элоиза Сент-Клер — тучная дама с сильным французким акцентом. Она тоже появлялась трижды в неделю и преподавала мне Геомагию: рассказывала о магических регионах разных стран, о древних замках, сообществах волшебников, скрытых среди людских городов и горных троп. Мы изучали климат, ресурсы, редких существ. Особый акцент мадам Сент-Клер делала на магическую карту мира, пренебрегая магловскими границами, считая их пустой формальностью.       В целом уроки были терпимыми. Учиться под руководством было куда легче, чем продираться в одиночку среди громоздких трактатов. Материал давался структурированно — правда, временами на меня сыпался поток заданий, от которых в пору было повеситься.       Но больше всех меня удивила сама Нарцисса.       Она лично взялась  моё обучение языкам. Каждый день она проводила со мной занятия по классическому британскому английскому: отрабатывала со мной чистую речь, правильное письмо, официальные обращения. Мы составляли доклады, разбирали поэмы, изучали искусство ведения переписки. Кроме того, она добавила часы французского и латинского — последний был необходим для понимания старинных заклинаний и магических терминов.       Клянусь, при других обстоятельствах я бы даже наслаждался этим. Но бешеная нагрузка, свалившаяся на меня, выжигала изнутри. Порой головная боль становилась такой невыносимой, что я срывался, сжимал виски в ладонях, кричал на весь дом, требуя тишины.       Ночью боль только усиливалась. А Нарцисса, как назло, отказывалась давать мне какое-то не было зелье.       — Дай мне уже это чёртово зелье. Я хочу спать, — процедил я сквозь зубы, не в силах сдерживать раздражение.       — Офион, — голос её был холодным, как лёд, — ты уже превысил безопасную дозировку. Утром мы пойдём к целителю, он…       — Ах, заткнись! — я перебил её с яростью. — Хватит говорить мне о правилах, когда сама лишаешь меня последнего шанса!       — Я прошу тебя… для твоего же блага. Я дам тебе его, но пообещай, что завтра же мы вновь начнем лечение у целителя Яниса.       Я горько усмехнулся. Конечно. Она издевается.       Манипуляция чистой воды. Эта блядская склянка — прямо перед носом, покачивается в пальцах, будто героин перед наркоманом. Вот, смотри, вот она, твоя передышка. Один глоток — и тишина в голове. И снова — к этим идиотам, к этим «специалистам». Хотя я чётко сказал: не хочу. Не. Хочу.       Но взгляд всё равно зацепился за зелье.       Проклятье.       Как же я устал.       Один час. Пожалуйста. Один час без шума.       — Обещаю, — сказал я, и голос прозвучал чужим.       Тогда я еще не догодывался к чему приведет моя слабость и какую ошибку я позже совершу.