Дорога в никуда

      Чтоб я сдох.       Повёлся на манипуляции Нарциссы — и вот пожалуйста: снова Мунго, снова кабинет этого докторишки. Почему я вообще считал себя умным и морально сильным человеком? Похоже, это был самообман. Ничем я не отличался от остальных: ни умом, ни силой воли.       Мы поднялись на пятый этаж. Прошли мимо палат с больными и вошли в кабинет.       — Целитель Янис, — холодно поздоровалась Нарцисса.       Я даже не кивнул, не взглянул. Чувствовал себя как собачонка на поводке, приведённая на кастрацию.       — Ах, дорогуша, это вы! — радостно воскликнул старик. — Проходите, проходите. Как же я рад, что вы снова меня навестили.       Ну да, конечно. Рад он.       Я плюхнулся в кресло, сверля взглядом пол, пропуская мимо ушей вежливую переброску фраз между тётей и целителем. Нарцисса выложила всё: сколько я сплю, ем, хожу в туалет. Дрочил бы — и это бы рассказала, не сомневаюсь.       — Ясно, ясно, — пробормотал старик. — Этого следовало ожидать после того, как мой д… когда мистер Лестрейндж забросил лечение. Что ж, миссис Малфой, предлагаю вам зайти в буфет этажом выше. Сегодня подают превосходные тыквенные кексы. А мы пока с пациентом обсудим его состояние.       Он проводил Нарциссу до двери, помахал рукой и быстро вернулся к себе.       Я не смотрел на него. Разглядывал медицинские плакаты, двигающиеся на стенах. Один показывал волшебника, который кашлял и покрывался красной сыпью. Под ним вспыхивали слова: «Опасности сглаза: как распознать и первая помощь». Рядом — человек, раздирающий на себе кожу, из-под которой пробивался мех: «Ликантропия. Симптомы и экстренные меры».       В углу кабинета поблёскивал большой белый кристалл с розово-голубыми вкраплениями. Помнил эту штуковину: вроде стетоскопа — улавливает биение сердца, дыхание и даже магический резерв. На стенах висели связки сушёных трав, а в банках на полках —  чьи-то глаза, моргающие раз в несколько секунд.       Интерьер был занятный. Только я бы сейчас с куда большим удовольствием находился совсем в другом месте.       — Итак, мистер Лестрейндж, — начал он с напускной сердечностью. — Как хорошо, что вы всё же меня навестили. В нашу последнюю встречу вы, гм… были ни в духе.       Я криво усмехнулся одним уголком губ. И что он хотел услышать? Извинения? Оправдания? Или чтобы я снова гнул свою линию?       — Помню, — коротко отозвался я.       — Хм, что же. Главное, что вы здесь. Я ведь так хотел вас снова увидеть, мистер Лестрейндж. Я много думал о вас, о вашем случае… И знаете, — в его голосе зазвучало торжество, — мне кажется, я почти разгадал вашу загадку. Это прорыв. Новый этап в медицине.       Я поднял пустой взгляд, оценивая его сверху вниз.       — Вы помните, когда мы наносили руны на ваше тело?       — Помню, — я прищурился. — Они чуть мне спину не прожгли.       Следов тогда не осталось, но боль была такая, что вспоминаю до сих пор. Честно, не знаю, почему я всё это терпел. Почему не вышел тогда, не швырнул в них чем-нибудь? Наверное, слишком хотелось узнать правду… или просто не хотел показать и тени слабости. Только вот, своим упрямством я сам себя подставил.       — Вот именно! — оживлённо воскликнул целитель и вскочил на ноги, заходив по кабинету. — Эти руны формируют диагностическую схему. Ansuz раскрывает магическое ядро, Gebo проверяет связь души и тела, Eiwaz реагирует на чужеродные включения. Мы хотели понять, как ваш поток справляется с интеграцией… Но реакция оказалась аномальной.       — Вот как, — я поднял бровь, не скрывая сарказма. — Спасибо, что хоть сейчас объяснили. И что мне это даёт?       Старик остановился и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула тень чего-то серьёзного, почти тревожного.       — Обычно я работаю с фактами и не полагаюсь на слухи. Но… учитывая историю вашей семьи…       — Ага, — я чуть наклонил голову. — Поэтому вы так спешно проводили тётю. Не хотели, чтобы она услышала, что вы там напридумывали?       Говорил спокойно, прямо, не стесняясь подозрений. Раз уж он собрался тут выкручиваться, я тоже не стану притворяться невинным. Мне нужно знать правду — и понять, что это за человек передо мной.       — Право, мистер Лестрейндж, вы удивительно проницательны, — с натянутой улыбкой проговорил целитель, поглаживая бороду. — Боюсь, вашей тёте мои предположения бы не понравились. Ваш дядя пожертвовал весьма значительную сумму нашей больнице. Мы не хотим портить отношения с вашей семьёй.       — Зато со мной портить можно, да?       — Нет-нет, что вы! — он замахал руками. — Просто… вы умный мальчик, многое понимаете. И вам самим должно быть выгодно избавиться от бессонницы.       Ха. Прекрасно играет на самолюбии. Кто же захочет терять деньги, которые Люциус ежемесячно отстёгивает Мунго? Все и так понимают, что это не добрый жест, а элемент для отбеливания репутации. Целители в открытую обвинить семью не могут, даже если речь всего лишь о гипотезе.       — Вы очень высокого обо мне мнения, сэр. Но как бы там ни было, вы не сможете скрывать медицинское заключение от моих дяди и тёти. Они мои опекуны и обязаны знать всё.       — Вы абсолютно правы. Не смогу. Но… мы можем просто… не показать всей картины. Лишь то, что не расстроит ваших дорогих родственников.       — Неужели? — я прищурился, сверля его взглядом. — И зачем вы так откровенны со мной? Может, рассчитываете, что я соглашусь на новые эксперименты? Легче ведь раскрутить ребёнка на согласие, правда ведь?       Мой голос стал жёстче. Руки сжались на подлокотниках кресла, но я не отвёл взгляда. Никто. Не. Смеет. Мной. Пользоваться.       — Мистер Лестрейндж… — целитель поник, потеряв свой напускной энтузиазм. — Вы меня неправильно поняли. Мы же не хотим огорчать вашу тётю…       — Как трогательно, что вы думаете о её чувствах. Но давайте сделаем так, — я ткнул в него пальцем, — вы сейчас рассказываете мне всё, что придумали. А я, в свою очередь, молчу об этом разговоре. Думаю, дядя очень бы огорчился, узнай он, как в Мунго относятся к его щедрым пожертвованиям.       В кабинете повисла гробовая тишина. Старик замер, не сводя с меня глаз, но теперь в его взгляде не было и следа прежней доброжелательности. Он смотрел внимательно, как будто впервые по-настоящему видел меня. Напускная уверенность медленно оседала, как пыль после взрыва.       Я ощущал носом исходящее от него напряжение — тот самый тонкий, липкий запах, что всегда возникает, когда человек вдруг понимает: перед ним не дитя. Не игрушка. Не пустое место. Его пальцы сжались на подлокотниках кресла, едва заметно побелев, и он сделал почти незаметный вдох, будто борясь с внутренним порывом что-то сказать — или наоборот, промолчать.       А я сидел спокойно. И смотрел прямо в глаза.       Не позволю. И он это понял.       Наконец целитель отвёл взгляд, сжал губы и осторожно сказал, теперь куда тише, чем прежде:       — Хорошо… мистер Лестрейндж. Вы получите все ответы.       — Вот и договорились. Вам стоит надеяться, что я запомню вас с хорошей стороны, доктор. Поверьте, это будет важно позже, как я выросту.       Я постарался изобразить самую невинную улыбку:       — Так что же вы так хотели мне рассказать?       — Хм, — он слегка замялся, подбирая слова. — Вы ведь знаете, кем были ваши родители? Их деятельность.       — Пожирателями Смерти? Я в курсе. И как это связано со мной?       — Хоть я и не был свидетелем, но ходили слухи, что ваша… матушка, на протяжении всей беременности использовала заклинания весьма сомнительного характера. Такие, которые Министерство строго запретило к применению.       — Непростительные? — спросил я спокойно, вспоминая слова, когда-то брошенные мне Грозным Глазом.       — И, возможно, не только они. Понимаете, подобная магия запрещена не случайно. Не просто так её называют чёрной. Она разрушает волшебника изнутри, бьёт по его магической душе.       — И? Она была психопаткой, это все и так знают, — отрезал я, сдержанно, но явно удивив целителя своей прямотой.       — Да… но речь сейчас не о вашей матери, — он наклонился вперёд, голос стал ниже. — Речь о вас. Подобных случаев почти не зафиксировано — потому что такие дети чаще всего не рождаются. Понимаете? — он поймал мой взгляд, видя, что я слушаю внимательно. — Когда волшебница использует чёрную магию, вынашивая ребёнка, последствия всегда ужасны. То, что вы вообще появились на свет… это просто чудо. Но вы не могли остаться нетронутым. Бессонница — это, вероятно, лишь верхушка. Есть и другие отклонения. Такие, которые вы либо ещё не осознали… либо скрываете.       Он замолчал, внимательно разглядывая меня, словно пытаясь нащупать слабость. Я держал лицо бесстрастным, но внутри действительно ощутил дрожь: слишком уж точно он подбирался к сути.       — И как это лечится? — спросил я после паузы.       — Вот в этом и проблема, — старик развёл руками, пожимая плечами. — Мы не знаем. Единственный способ найти решение — метод проб и ошибок. Перепробовать всё существующее и… искать новые пути.       — То есть, прямо говоря, я должен стать вашей подопытной крысой. Верно?       — Мистер Лестрейндж, зачем так грубо? — он улыбнулся, но глаза оставались настороженными. — Вы уникальный пациент. Конечно, лечение может быть… своеобразным, но это жертва ради науки. Вам ведь тяжело, не так ли? Хотите избавиться от дискомфорта?       — Красиво стелите, доктор, — я усмехнулся. — Только вот пожинать плоды этого «уникального лечения» буду именно я. Вы — награды, регалии, новые публикации. А я максимум — упоминание в учебниках как редкий случай. Я пришёл сюда ради одного: сон без сновидений. Всё остальное меня не интересует.       — Нет, — выпалил он вдруг, словно отрезал, и сжал губы.       — Что?       — Не могу. Вы превысили допустимую дозу. Я не имею права выписывать вам больше. На этом всё, мистер Лестрейндж.       Он схватился за бумаги, нервно их перебирая, словно сейчас они были первостепенно важны.       Я почти захохотал, удивление и злость столкнулись во мне, выдаваясь резким смешком.       — Вот как. Не получил своего, так теперь решил меня наказать, да? Предлагал мне участвовать в сомнительных экспериментах за спиной моих опекунов, но отказал в обычном зелье. — заделал паузу, — Я запомню.        Я резко поднялся. Ни прощания, ни взгляда. Вышел из кабинета, оставив старика сидеть на месте с тем же застывшим лицом. Громко хлопнул дверью и пошёл прочь, чувствуя, как напряжение всё ещё пульсирует под кожей.       Блядская сука.        Я шёл по коридору быстро и молча. Раздражение вибрировало внутри, гулким эхом отдаваясь в висках. Каждый шаг казался слишком громким в этой стерильной тишине. Белые стены, запах зелий, ровный свет — всё бесило, но я сдерживался. Глубоко вздохнул, задерживая воздух в легких, снова заставил себя расслабиться.       Мимоходом заметил приоткрытую дверь в общую палату. Занавеска слегка шевельнулась. Я замедлил шаг — не специально, скорее… из странного импульса. Глупое любопытство. Мой главный порок.       Я сделал пару шагов внутрь и увидел кровать прямо перед собой.        На ней лежали двое. Молодая женщина с короткими волосами и мужчина средних лет. Лежали на койках бок о бок. Оба с широко открытыми глазами, устремлёнными в потолок. Без моргания. Без признаков жизни, кроме того, что их тела всё ещё дышали где-то на грани, почти машинально.       Зрелище странное. Но почему-то я не отвернулся. Сделал ещё шаг, прищурившись.       И тут из-за другой части занавески вышла женщина.       Старая, массивная, с тяжёлым лицом и прищуренными глазами. Она окинула меня быстрым взглядом — цепким, выверяющим. И замерла, встретившись со мной глазами.       Миг — и в её лице что-то дернулось. Смесь узнавание и страха, присыпанный ненавестью.       — Не смей! — выкрикнула она резко, голос её задрожал от ярости. — Не смей подходить к ним, тварь! Прочь отсюда! Убирайся, слышишь меня?!       Она шагнула вперёд, почти заслонив собой койки, руки ее дрожали. Я остался стоять, не шелохнувшись. Лишь посмотрел прямо ей в глаза, ровно, без единой эмоции. В голове было пусто и даже странная реакция женщины меня не растормошила.        — Офион! — раздалось резким голосом.       Я повернул голову. Нарцисса почти сбежала по лестнице, глаза сверлили меня льдом. Она подлетела, схватила за плечо и резко развернула, уводя прочь под гневные вопли женщины:       — Сгиньте отсюда! Больше ни ногой! Прочь, от моих детей изверги! Прочь!       Нарцисса шагала быстро, сжимая мою руку так, что суставы хрустнули. Мы шли молча, только её дыхание было сбито и рвано. Лишь на лестнице она наконец заговорила, низко и зло:       — Что ты там делал?       — Проходил мимо, — я пожал плечами. — Кто это была?       Она помедлила, потом нехотя сказала:       — Миссис Лонгоботон. А в палате её сын с женой.       Я чуть повернул голову, встретился с ней взглядом и сухо кивнул.       — Понятно.       Мы молча спускались вниз, шаг за шагом. Нарцисса сжимала пальцы так крепко, что костяшки побелели. Лонгботон… Неужели Белла довела их до такого состояния? Вопрос риторический. Ответ был очевиден.       И я вдруг подумал: сколько ещё по миру бродит таких жертв, которых она оставила после себя? Сколько из них будут жаждать мести?       Ведь если так — их главной мишенью теперь буду я.

***

      Исключая того факта, что больше я не мог пить зелья, дни мои протекали как обычно. Как обычно хуево.       Уроки, уроки, уроки. Попытки что-то понять через вечную усталость и поднимающиеся раздражение в груди. Я перестал как либо стараться и откровенно начинал игнорировать всех. Учителей, Драко с его капризами и вечными просьбами поиграть, Добби, спрашивающий без остановки о моем самочувствии. Нарциссу, которая делала вид будто ничего не происходит. Ну и Люциус, вставляющий свои пафосные фразы куда ни попадя.       — Тебе стоит поумерить свой нрав. Напоминаю, что в этом доме ты всего лишь гость, не хозяин. Правила устанавливаю я.       Я держался, наверное, на тонкой рвущейся нитке, потому что не знаю как еще не сорвался на них всех в порыве злости. Обычно, я бы уже крушил все вокруг. Но не сейчас, я держал все в себе и ощущал, как внутренности кипят от непережитых эмоций.       Но я не мог, просто не мог себе позволить такую роскошь. Это бы означало, что меня действительно все это задевает. А я не хотел принимать данный факт. К тому же такой, врыв эмоции пошатнет мое нестабильное положение в доме.        Ведь, как бы мне не был противен Люциус — он был прав. Тут право слова я не имею, по крайне мере до определенного возраста.        Поэтому и оставалось — молчать.       Нарцисса занималась дальше моим образование. Заставляла читать вслух, перед ней.       — Начинай отсюда, — сказала женщина ровно, коснувшись длинным пальцем строки.       Я опустил глаза к странице.       — «Когда ж мы втроём сойдемся опять? При грозе, молнии иль при дожде?» — перевернул страницу, — «Когда битва затихнет, И одна сторона победит. Где ж мы встретимся? На пустоши. Там встретимся мы с Макбетом.»       Шекспир.       Как же волшебники бывают лицемерны. Так печутся о чистоте крови, о своём возвышенном происхождении, но не гнушаются читать магловских классиков. И ведь это касается не только литературы. Они падки на всё, что блестит: элементы роскоши, одежда, украшения, архитектура, искусство… еда, в конце концов.       Думаете, маги сами всё это создают? Как бы не так. Лишь единицы действительно занимаются творческими профессиями и держат свои мастерские.       Смешно, если задуматься. Особенно когда видишь, как дом Малфоев утопает в излишнем пафосе. Здесь красота — одна из форм власти: резные колонны, огромная люстра из горного хрусталя, персидские ковры, покрывающие добрую половину манора, мраморные статуэтки, старинные вазы, картины в золочёных рамах.       Каждая деталь кричит о статусе хозяев. Но я сильно сомневался, что всё это — дело рук волшебников.       Я читал, что они считают Микеланджело магом, не предоставив ни одно доказательство. Как и Шекспира. Как и Моцарта, как и да Винчи. Если магл оказывался особенно талантливым, они просто присваивали его достижения своему племени. Всё очень удобно: находишь гения, используешь его — а потом списываешь на магическую природу и с чувством выполненного долга стираешь ему память.       Идеальная система.       — Прекрасно, продолжай. — голос тети раздался где-то позади, отвлекая меня от мыслей.       Я напрягся, глядя в текст, словно вглядываясь в туман. Разум срывался, скользил в бездну. Полное изнеможение душило изнутри, и каждый миг ясности давался с боем.       — «…Я вижу тебя… и с твоего лезвия стекают капли крови, которых раньше не было…», — я продолжал дальше читать без выражения с тоном вечной скуки, — « Завтра, и завтра, и завтра, ползёт без конца, день за днём, до последней черты отмеренного нам времени..»       Скука смертная. Классика — явно не моя стихия; дали бы уж лучше комикс про Бэтмена. Тётя только поджимала губы, слушая, как я глухо бормочу очередную страницу, и делала вид, что всё это не пустая трата времени.       Что же, потерпит. Ведь теперь я не мог ей больше довериться, поэтому оставалось решить свои проблемы самому. И у меня уже зреет одна мысль как это устроить.

***

      Добби держался за мою одежду с такой силой, будто я собирался бросить его в жерло вулкана вместе с кольцом. Его тонкие пальцы цеплялись за ткань, не отпуская, даже когда я сделал шаг вперёд.       — Добби не оставит хозяина, нет, — всхлипнул он, глаза круглые от ужаса.       — Добби, я ведь сказал, что сам. Возвращайся обратно, я позову тебя позже, — повторил я устало, сдерживая раздражение.       Но эльф упрямо уставился мне за спину, и я почувствовал, как его пальцы впились сильнее. Его можно было понять: позади нас громоздился Брикстон — район с дурной славой. Его улицы выглядели так, будто сошли с криминальных хроник: треснутые витрины, мусорные мешки, разбросанные по тротуарам, костры в ржавых бочках и темные силуэты бездомных, свернувшихся в клубки прямо под стенами зданий. Чуть ли ни каждые два метра виднелись меловые контурные очертания тел.       — Нет, сэр, прошу, давайте вернёмся… — забормотал Добби, голос дрожал от паники.       — Нет. Приказываю: возвращайся.       Я редко прибегал к приказам, предпочитая выстраивать с ним что-то вроде партнёрских отношений. Но сейчас было не до долгих разговоров. Эльф пискнул, будто его ударили, и исчез с хлопком.       Я остался один на пустой улице и глубоко выдохнул. Стоквелл-роуд тянулась прямо, её фонари дрожали в тумане. Здесь, среди убогости и нищеты, я выбрал аптеку — специально подальше от приличных районов, где любопытные взгляды и ненужные вопросы были бы неизбежны.       Я не собирался лезть туда сам. Присмотрев худощавого бродягу у стены, я быстро сунул ему несколько купюр и пообещал ещё больше, если он справится с заданием. Знаю, было довольно рискованно, учитывая, что меня могли тут просто зарезать и обокрасть.       — Жди тут, — буркнул он, натянув рваную шапку по самые глаза, и исчез в аптеке.       Я остался на месте, вглядываясь в двери, где тускло мерцал зелёный крест. Всё должно было пройти просто: он купит, я получу снотворное, и, жизнь станет менее поганой.       Прошло минут пять. Скрипнула дверь, и бродяга снова появился, хмурый, сжатый и раздражённый. Он сунул мне обратно деньги, не глядя.       — Не продали, — пробурчал и, даже не обернувшись, зашагал прочь.       Я остался стоять сжимая купюры, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу. Даже не удосужился спросить про аналоги?.. Отлично. Похоже, опять придется делать все самому.       Я медленно поднялся по ступенькам. Дверной колокольчик дрогнул и издал скрипучий звук, неприятно режущий слух.       За кассой стоял фармацевт лет сорока с потухшим взглядом. Он методично перекладывал коробки, сверяясь с бумагами. Услышав шаги, поднял глаза — усталые и цепкие.       Я подошёл ближе, положил смятые купюры на стойку.       — Снотворное. Любое без рецепта.       Он смерил меня долгим взглядом, скривил губы.       — Это ты того бомжару послал? Провонял тут всё.       Я ответил ему мёртвым взглядом.       — Снотворное, — повторил, не меняя интонации.       Он медлил, задумчиво постукивая пальцами по стойке. Глядел на деньги, потом на меня, потом снова отворачивался, погружаясь в молчаливые раздумья. Нервное напряжение постепенно наполняло воздух. Я уже хотел бросить всё к чёрту и уйти, когда он наконец заговорил:       — Так, малыш, давай так. Ты мне услугу, я тебе лекарство.       Я медленно прищурился.       — Чем тебе деньги не угодили?       Он пожал плечами, хитро усмехнувшись:       — Ну, если хочешь нормальное средство — оно куда дороже. То, что попроще, тебе вряд ли поможет. Это ведь тебе нужно? — он скользнул взглядом по моим глазам, задержался на синяках под ними. — Я дам тебе дозами и объясню, как принимать. Договорились?       Недоверие закололо внутри. Слишком гладко. Слишком просто.       — Подачки ни к чему. Дай то, на что хватит.       Он закатил глаза, громко выдохнув.       — Я помочь хочу, слушай… — он взял с полки пачку медикаментов и положил передо мной. — Вот. Хорошее. Подходящее. Поможешь разложить товар по полкам, и я тебе его отдам. Деньги оставь, купишь что-то другое.       Я замер, глядя на него прищуренно. Что-то явно было не так. Интуиция кричала. Но желание наконец уснуть давило сильнее любых сомнений. Я сжал рукав пальцами — нож был при мне. На крайний случай вызову Добби. Когда у меня еще появиться возможность перенестись в Лондон? Сколько еще придется лежать ночами не смыкая глаз?       — Показывай, что нужно.       Его губы растянулись в кривой ухмылке. Он жестом велел следовать за ним в подсобку. Коробки, полки — он объяснил, что куда складывать, и оставил меня одного.       Пару минут я то и дело оборачивался — не стоит ли кто за спиной. Но фармацевт остался за кассой, всё так же возился с товарами и клиентами. Постепенно я успокоился, сосредоточившись на работе. Почти закончил, когда услышал — дверь хлопнула.       Я только начал оборачиваться, когда что-то тяжёлое обрушилось мне на затылок. Мгновение — вспышка боли, и всё утонуло во тьме.

***

      Я приходил в себя медленно: то резко выныривал в сознание, то снова проваливался в темноту. В те редкие моменты, когда разум прояснялся, перед глазами всё плыло, а в ушах стоял звон.       Не знаю, как долго я пролежал так, но когда наконец открыл глаза по-настоящему, меня ждал сюрприз. И далеко не из приятных.       Рот был заклеен строительным скотчем, руки и ноги стянуты так крепко, что верёвки жгли кожу, а конечности уже начали неметь. В нос бил резкий запах пыли и сырости, вперемешку с чем-то острым — вроде дешёвого клея или старой краски. Воздух казался спертым и тяжёлым, словно помещение долго не проветривали.       — А уже проснулся. — фармацевт оказался рядом.       Он подошёл ближе и присел на корточки рядом со мной. Я быстро сканировал его и помещение, не задерживаясь взглядом ни на чём конкретном.       Подвал. Одно узкое окно под самым потолком, закопчённое и почти не пропускающее свет. Деревянная дверь наверх. И он.       Мразь. Что за день сегодня такой у меня? Каждый решил меня трахнуть, а эта гнида похоже даже в прямом смысле. Я лихорадочно соображал, что делать. Руки связаны — ножом не воспользоваться, да и, судя по ощущениям под рукавом, его там попросту нет.       Снова бросил беглый взгляд по комнате — и заметил моё оружие. Оно лежало в дальнем углу на небольшом столике.       Что дальше? Рот заклеен так крепко, что вызвать домовика невозможно. Получалось только мычание — никакого эффекта.       Магия? Ха. Даже палочки с собой нет. Да и будь она — какой толк? Я полный ноль в этом деле.       Что же делать? Что же блять делать? Черт, черт, черт. Я корил себя за собственное безрассудство, за то, что проигнорировал внутреннее чутьё, за то, что доверился первому встречному.       И вот куда это меня завело! Блядь! Что я за придурок!       — Ну, ну, спокойней, не дергайся. — мужик положил руку мне на голову. — Больнее будет. Ты, конечно, хмурый парень, но симпатичный. Мне такие даже нравятся.       От его ухмылки меня тянуло блевать. Я смотрел на него таким ненавистным взглядом, что мог прожечь в нем дыру. Однако, такая реакция его лишь забавляла.       — И так…       Он встал, сначала расстегнул ремень затем ширинку, а потом достал свой хер. Смачно плюнул в свою ладонь и начал дрочить, глядя на меня сверху вниз.        Я дёрнулся, попытался встать, но эта гнида просто пнула меня, даже не остановившись от дрочки. Я не отступал — пытался снова и снова, но в ответ получал всё те же удары: подошва врезалась в голову, лицо, плечи, ноги. Слышал, как хрустнул нос, по лицу расползалось острое жжение, как будто кожа вспыхнула огнём. Дышать становилось всё труднее, но останавливаться было нельзя. Если руки и ноги бессильны, остаётся одно — ударить его головой в живот.       — Не брыкайся, ты мне мешаешь, ох.       Разозлившись, эта мразь, силой надавил ногой на горло, вдавливая все сильнее с каждым движением своей руки по члену. Еще немного и я думал что задохнусь. Только и слышал мерзкие хлюпающие звуки.       — Ох, да, да, хорошо.       Вдруг он неожиданно остановился. Это заставило напрячься ещё сильнее. Я почувствовал как он попытался стянуть с меня штаны, ухватившись за ремень. Внутри всё похолодело. Я дёрнулся так быстро, как только мог, перевернулся, поджал ноги к животу — и со всей силы зарядил ему по лицу. Он зашатался, но не упал. Я попытался повторить удар, но он схватил меня за ноги, сжал так сильно, будто ток пронзил сухожилия, и начал их выкручивать.       Было больно, но ещё больше страшно. Я поднял корпус и со всей силы вмазал лбом по его носу. Потом снова. И снова. Он злобно зашипел и отвесил мне удар кулаком.       Нижняя челюсть хрустнула и ушла в сторону. Боль пронзила настолько резко, что у меня потемнело в глазах.       Еще один удар пришелся мне в грудную клетку, вызвав жуткий хрип. Я приложился затылком о бетонный пол, попытался снова встать, но мышцы перестали слушаться. Лишь болезненно вздрагивали, пока фармацевт стягивал мои брюки вниз.       Это действие окончательно вывело меня из себя. Я взорвался, как газовый баллон — столько ненависти вдруг проснулось внутри. До меня дошла простая, но ошеломляющая мысль: это больше не моё старое тело и не та старая жизнь. Теперь я другой человек. Ребёнок.       И все это он делал с ребеноком, не с взрослым. И скольких еще таких до меня было, которые наверняка даже не смогли оказать сопротивление?       Это была не злость, не гнев, ни даже ярость. Чистое маниакальное бешенство, сосредоточенное в одной точке.        Я возжелал возмездия. Угандошить этого пидора.       Тело фармацевта внезапно взмыло вверх, выгнувшись грудью вперёд, словно его тянул невидимый кран. Стремительный удар всем телом о потолок — и тут же падение обратно на пол. И снова вверх, вниз… Слышались лишь глухие удары.       Верёвки, что прежде больно впивались в кожу, теперь медленно и липко сползали с запястий и щиколоток, точно живые змеи. Я сдернул изоленту с губ, игнорируя боль.        Я уже ее не чувствовал, только одна всепоглощающая ненависть, которое толкало мое тело вперед. Фармацевт лежал раскинув руки, смотрел вздрагивающим взглядов вверх. Кровь хлюпаньем и булькание вылетало из горло, мешая дыханию. Он скрипучим стоном медленно перевел взгляд на меня. Не веря… просто не веря, что такое вообще может случиться.       Я тяжело нависал над ним, хлоднокровно без единой эмоции видя как он медленно и мучительно умирает.       Нет.       Не так быстро.       Ты будешь страдать.        Я наклонился еще ниже.       — Ты выбрал не того ребенка. — слова давались с трудом, вывихнутая челюсть скрипела.       Мой взгляд перешел к ножу. Подошел быстро схватил, вернувшись к герою сегодневшего вечера. Совсем медленно, почти играючи, прошелся лезвием от самой макушки вниз, неспешно впиваясь острием ему в грязный лобок.        Что же он там хотел сделать? Куда намеревался засунуть? Губы скривились в диком оскале. Пусть он сам же его и сожрет.       Взмах произошел резким, вонючий член, срезанный под углом, плавно скатился вниз по собственной косой грани. Из раны, словно фонтан, брызнула струя бордовой крови. Он взвыл как умалишенный, и глаза, полные кровавых капилляров, пытались вылететь из орбит. Я втолкал его хер ему в глотку, наслаждаясь выражением лица.        — Скажи-ка, — спросил, игнорируя дикие мычания, — какой я у тебя по счету? Так вот возвращаю за всех предыдущих тебе должок. Подожди, ты пока еще не знаешь куда я собираюсь заснуть тебе этот нож.       Его слезы, кровь и сопли смешались в одно месиво стекая ручьем по лицу. Мразота. Даже смотреть на его смерть тошно, жалкий кусок говна возомнивший себя Богом. Если бы я только смог сделать так с каждым таким же педофилом. Ненавижу таких.       Еще два точных удара прямо в глазные яблоки. Он изогнулся дугой, трясясь всем телом и только зря пытался дотронуться до лица. Я наблюдал за его страданиями с невиданным безразличием. Хотя мне все равно показалось этого мало. Ни его завывания, ни выколотые глаза, ни отрезанный под корень пенис.       — КРИЧЕР! — моему властному голосу могла бы позавидовать сама Вальбурга.       Домовой явился сразу. Он тут же ошалел от увиденного: в страхе посмотрел сперва на магла, а потом на меня. Не говоря ни слова, он протянул мне руку и переместил на Гриммо.       — Хозяин… — жалобно скрипел он, — хозяин Офион… Что… что этот магл сделал с вами?       Он смотрел на меня с застывшим выражением лица — в его глазах смешались ужас и почти болезненная жалость. Кровавые ошмётки кожи на лице, перекошенная челюсть, посиневшие и дрожащие конечности, брюки, съехавшие и смявшиеся где-то у бёдер.       В левый глаз стекала кровь… уже и не пойму чья.       — Быстрее… палочку, — эльф вздрогнул, будто не расслышав.       Я встал, ноги гнулись подо мной, но я всё же поднялся наверх, туда, где оставил палочку. Я не слышал рыданий эльфа, криков портрета и вечного скрипа лестницы. Дошёл до комнаты, взял со стола кусок древесины и возбуждённо прошептал:       — Люмос!       Из кончика палочки вырвался яркий серебристый свет, залив комнату. Осветивший меня самого. Из моих немигающих глаз потекли слёзы. Не от света… от болезненного счастья.       Наконец. Наконец-то получилось. Я могу колдовать. Я больше не буду беспомощным.       Меня пробил дикий смех. Безумный, неконтролируемый приступ, который не хотел останавливаться. Плечи затряслись в конвульсиях, и я согнулся пополам задыхаясь.       — Ахах… ахаха… ахахаха!..       — Х… хозяин… — сзади послышался плач Кричера. Совсем жалобный, полный страдания и сожаления.       Что-то дрогнуло внутри меня. Я резко замолчал и обернулся. Кричер стоял на коленях, плакал и молил — сам не зная, о чём. Мне понадобилось несколько долгих секунд.       — Давай… давай приведём меня в порядок. А потом… отправишь меня домой.       Он благодарно кивнул, кинулся обнимать мои колени, а потом быстро начал хлопотать вокруг. Действовал ловко, быстро, чётко. Стер мокрой тряпкой кровь и грязь с лица, вправил челюсть магией, замазывал непонятной мазью раны на лице. И как только закончил, переместил меня.       Я оказался у себя в спальне, и рядом тут же возник Добби.       — Нет, нет, нет! Добби готов умиреть! Добби потерял хозяина! — он ударился лбом об пол. На одной из рук я заметил отсутствие трёх пальцев. — Добби солгал хозяйке, что вы быть у себя! Добби искать хозяина Офиона! Кричер тоже искать хозяина Офиона! Добби виновен, виновен! — он продолжал биться головой, тараторя всё это вперемешку с рыданиями.       Как долго я провалялся там без сознания?              — Стой. — Его голова тут же застыла. — Приготовь вещи и ванну. Молодец, что никому не рассказал. Теперь храни это в тайне. Ты не виноват.       Эльф поднял взгляд, полный неверия и отчаяния.       Виноват здесь только я. И разгребать последствия теперь тоже мне.