Глава 8. Допрос и суд
31 мая 2025 г., 22:55
После всего произошедшего прошла ночь. Благодаря Кричеру и его своевременной помощи, все мои рваные раны на лице зажили примерно за час-полтора. Правда, отеки и следы побоев всё ещё оставались — плотная тяжесть под глазами, чуть припухшая скула, тонкая ссадина на лбу. Но всё это можно было списать на болезнь. В конце концов, у меня всегда был вид слегка потрёпанного, вечного недомогания.
Добби, по моей просьбе, принёс завтрак в мою комнату. Принёс, кстати, больше, чем следовало, но я промолчал. Хотел проявить заботу — пусть проявляет.
— Добби принёс чай, хозяин, — сказал он, почтительно кивнув.
Он попытался подать мне чашку, но, утратив безымянный, средний и указательный пальцы левой руки, не смог толком ухватить предмет. Я наблюдал за его потугами, а затем сам взял чашку и налил себе, игнорируя его грустный, виноватый взгляд.
Нет, это не нервировало меня. Просто я мог и сам. Особенно учитывая, что случившееся — по моей вине. Он прикрыл меня, солгав Нарциссе. Пусть и завуалировано чтобы его можно было понять неверно. А для домовиков это почти святотатство.
— Спасибо, — поблагодарил и потрепал домового по голове, как хорошего пса. Он честно нёс свою службу.
— Хозяин… Добби должен сказать, что…
Он не успел закончить. Раздался стук в дверь.
— Входите, — бросил я.
Дверь отворилась, и вошла тётя. Она по привычке осмотрела комнату, потом и меня — взгляд у неё был прицельный и острый. Она остановила взгляд на моем лице, прищурив глаза.
— Что с тобой?
— Не спал всю ночь.
В целом так оно и было. Нарцисса еще несколько долгих секунд смотрела на меня, потом тяжело вздохнула, словно принимая на веру. Она не стала ничего спрашивать, лишь бросила план уроков на сегодня и проинформировала, когда придут учителя, что бы я быстрее привел себя в порядок.
Я нехотя вернулся к обычному распорядку дня. Уроки слушал вполуха — мысли были заняты совсем другим.
Никакаких угрызений совести я, конечно, не испытывал. Однако меня ужасно раздражало, что мне так и не удалось достать нужные медикаменты. Это означало, что потребуется вновь сбежать в Лондон. Боюсь даже представить, что меня может поджидать в следующий раз.
Я механически выводил пером уравнения на пергаменте, когда в класс, словно тасманский дьявол, ворвался Люциус, едва не сорвав дверь с петель. Профессор Трокмоторн, монотонно объяснявший до этого тему, резко замолк, уставившись за разъяреное лицо Люциуса.
Он подскочил ко мне в два стремительных шага, схватил за воротник и рывком поднял со стула. Мои ботинки едва касались пола.
— Что ты натворил мерзкий мальчишка? Почему перед моей дверью стоит сам глава Аврората и требует встречи с тобой? Отвечай!
Он встряхнул меня как тряпичную куклу и голова тут же закружилась. Блядь. В голове роем кружились мысли, сталкивались и ускользали. Как они меня нашли? С чего решили, что я причастен? Или дело вовсе не в этом? Ну, конечно, простое совпадение. Верилось в эту идею с трудом, но я взял себя в руки. Нельзя было допустить, чтобы Люциус по моему лицу понял, что я знаю причину визита авора.
— Не понимаю, о чем вы? — невинно спросил я.
Дверь снова распахнулась, впуская на этот раз Нарциссу. В тот же миг старый профессор, воспользовавшись моментом, тихо выскользнул прочь, явно не желая быть втянутым в семейную разборку.
— Люциус, прошу, поставь его, — Нарцисса схватила мужа за руки, пытаясь отцепить их от моего воротника.
Но его хватка только усилилась — вмешательство жены лишь сильнее его разозлило.
— Не смей его защищать, Нарцисса. Он подставляет всю семью!
— Ты ведь даже не знаешь, зачем здесь Скримджер! Прошу, отпусти его. Мы со всем разберемся.
Я криво усмехнулся. Как же не хотелось разочаровывать ее, разрушив надежды. Но я был более чем уверен, что тут ищет аврор. Нужно было срочно продумать план действий. В конце концов, если пришел лишь один человек то вероятнее всего для проведения допроса. Я нервно облизнулся. Что же. Примерную тактику ведения допроса я знал, и мне было известно как стоит себя вести.
Нужно было контролировать выражения лица и эмоции при разговоре. Не вестись на провокации, не подоваться манипуляциям. Удивляться — искренне, словно в первые слышишь. Даже испугаться — если потребуется. Главное держать себя в руках. Проблема в том, что допросы часто тянут часами, чтобы вымотать. Один и тот же вопрос задают снова и снова, проверяя реакцию. Делают вид, что соглашаются с тобой, а потом внезапно бросают несуществующими уликами, фальшивыми обвинениями или натянутыми версиями.
— Он уже однажды привлек ненужное внимание — и вот опять, — продолжал Люциус, игнорируя попытки Нарциссы. — Я ведь предупреждал, что от него одни проблемы.
Гляньте, его даже не волновала, что я все прекрасно слышу. Презирал меня в открытую. Мда. Приятно быть любимым членом семьи.
— А сам то? — понизил я голос, — Как заботился ты о семье из Азкабана?
Мои слова врезались, как стрела, прямо между глаз. Люциус, обычно сдержанный, вышел из себя и резко ударил меня по лицу.
— Нет! Люциус, прошу! — голос Нарциссы задрожал, поднимаясь на октаву выше
— Как ты смеешь… — его голос холодно выговаривал каждое слово.
— Задел за живое, да?
— Офион! Замолчи! — взмолилась Нарцисса.
Я намеренно выводил Люциуса из себя. Мне было нужно, чтобы он снова меня ударил. Необходимо было перекрыть оставшиеся следы побоев свежими — от дяди. Аврор должен посчитать, что все это — дело рук Малфоя, а не кого-то другого.
Мужская рука снова влепила мне жесткую пощечину затем вторую. Нарцисса остановила его прежде, чем он сделал это в третий раз. Пыталась донести до него что-то, но он лишь смотрел на меня красными от гнева глазами. Бросил на пол как мешок и велел жене проводить меня вниз к гостю.
Тетя слегка дрожала, но взяла меня за плечо и скрылась со мной за дверь. Она бы хотела спросить, что все это значит, но внизу на лестнице уже ждал мужчина с гривой каштаново медных волос.
— Добрый день, миссис Малфой, мистер Лейстрендж. Я Руфус Скримджер. Прошу прощения за мой неожиданный визит. — он учтиво кивнул головой, — Но я бы хотел поговорить с вашим племянником. Наедине.
— Боюсь это невозможно. Я позволю с ним говорить только в моем присутствии.
Мужчина снова улыбнулся, ожидая этих слов.
— С вами мы тоже можем поговорить, но отдельно. Это не просьба, а приказ от Министерства.
Женщина рядом напряглась, но я поспешил успокоить ее легким прикосновением к кисти.
— Тетушка, все хорошо. Я не против. Сэр, — обратился я к нему с легкой улыбкой, вспоминая все уроки этикета, — не желаете ли чаю?
— С радостью. Я пью черный чай с молоком и без сахара.
На этих словах он снова взглянул на недовольную Нарциссу. Она лишь вежливо кивнула, проводя нас до обеденного зала. Усадила за стол, дала распоряжение Добби. И только когда все формальности гостеприимство были соблюдены, закрыла дверь, оставляя нас наедине. Лишь бросила на меня беглый взгляд когда двери закрылись.
Первую минуты мы провели в тишине, только звук фарфора от блюдца был слышан. Его взгляд холодно и пристально изучал мое горящее лицо, где я уверен были видны красные следы чужой ладони. А я старательно игнорировал такое внимание, только грустно и невинно улыбался.
Скримджер встал, медленно обошёл стол, намеренно затягивая молчание. Наконец он остановился и произнёс негромко, но отчётливо:
— Ты знаешь, зачем я здесь, Офион? — я поднял взгляд на аврора. Его лицо оставалось вежливо-невозмутимым.
— Нет, сэр, — тихо ответил, слегка склонив голову набок. — Разве что… Вы пришли в гости?
На суровом лице Скримджера дрогнула тень улыбки.
— Гость, говоришь…Мне нужно задать тебе несколько серьезных вопросов, ты не против? — Его голос был холоден, и он медлил с каждым словом, словно ожидая реакции.
Я моргнул, сохраняя невинное выражение.
— Я не против ответить на ваши вопросы, мистер Скримджер, — произнёс мягко. — Если… если я смогу чем-то помочь.
Скримджер кивнул, соглашаясь:
— Отлично. Тогда начнём. Скажи, где ты был вчера примерно в полночь?
Я чуть заметно пожал плечами:
— Дома, в своей комнате. Наверное, уже спал в такое время.
— Уверен? Ты точно никуда не выходил той ночью? — Скримджер пристально смотрел мне в глаза.
— Конечно, нет, — невинно ответил я.
Скримджер медленно обошёл стол с другой стороны, не отводя взгляд.
— Забавно… а у нас есть сведения, что именно в ту ночь некий маленький мальчик был замечен вне поместья, в магловском районе Лондона, — произнёс он, делая ударение на каждом слове. — Один свидетель описал внешность точно напоминающую твою.
В груди тревожно ёкнуло, но я заставил себя ровно выдохнуть. Единственный кто меня внимательно мог рассмотреть в тот день был бездомный. Как они его вообще нашли? Это могло стать проблемой, ведь малолетние дети гуляющие вечером одни по криминальным районам не такое частое явление.
— Это, должно быть, ошибка, сэр, — мягко сказал после короткой паузы. — Я никогда не покидаю поместье особенно ночью. Это ведь очень опасно.
— Неужели? — Скримджер прищурился. — Вылазки… Видишь ли, Министерству известно о твоих вылазках в маггловский мир. Думаешь, мы впустую тратим время?
Я едва заметно улыбнулся краешком губ. Ну да, ну да, конечно. Я сильно сомневался, что Министерство способно контролировать чье-то перемещение, когда они даже не могут точно определить кто именно колдовал на определенной местности. Поэтому закон о колдовстве для не совершеннолетних настолько неэффективен. Тем более, что все мои перемещения совершались из комнаты, под закрытой дверью и штор с помощью домовых.
— Вылазки? Боюсь, вы меня переоцениваете, — проговорил вежливо.
Жёсткий прищур Скримджера стал ещё острее, но он сохранил хладнокровие. Он остановился прямо напротив и медленно опёрся руками о стол, нависнув надо мной.
— Хватит игр, — проговорил Скримджер, понизив голос до угрожающего шёпота. — Маггл убит. Мы оба это знаем. И у Министерства есть все основания полагать, что к этому причастен ты.
Он выдержал долгую паузу; его слова повисли в воздухе тяжёлым обвинением.
Я спокойно выдержал этот взгляд, лишь пальцы чуть крепче сжались на коленях под столом. Но тут в голове щелкнуло. Я забыл. Ведь на кистях и щиколотках, оставались фиолетовые следы от веревок. Я постарался незаметно поправить рукав, что бы не привлечь внимания мужчины к этой детали.
— Убит? — удивился. — Сэр, я правда не понимаю. При чем тут я?
— Не притворяйся, — резко бросил Скримджер. — Мы оба понимаем, что дети из таких семей, как твоя, не такие уж беспомощные.
— Из таких семей? — переспросил, сделав вид, что не понял намёка. — Я обычный ребёнок, мистер Скримджер.
Скримджер выпрямился, медленно заходя за спинку моего стула. Его тяжёлые шаги эхом отдавались в пустом зале.
— Обычный? Возможно. Но вот смерть того маггла была совсем не обычной, — проговорил он, находясь теперь за спиной. — Это было жестокое и очень изощренное убийство. Можно было списать на другого магла, однако на месте преступления остался след магического выброса. — мужчина наклонился ближе к моему уху, — Очень характерное для детей вашего возраста.
Я молчал, глядя прямо перед собой. По спине пробежал холодок, но я держал лицо. Старался оставаться так же невинно удивленным.
— Простите, сэр. Мне правда жаль, но я не имею к этому никакое отношения. — я слегка повернулся, пытаясь взглянуть на него, — Правда мне жаль. Я ничего не понимаю.
Скримджер выпрямился и вернулся взглядом к моему лицу, словно пытался что-то в нем углядеть.
— Удивительно хладнокровие, — негромко бросил он. — Не первый раз сидишь на допросе, да?
Я не стал отвечать, лишь снова встретил его взгляд открытыми невинными глазами.
— Тебя хорошо подготовили. Наверняка твои опекуны рассказали, как себя вести, — продолжил Скримджер, сверля глазами. — Думаешь, это тебе поможет?
— Мне нечему учиться, сэр, — тихо сказал я. — Я говорю правду.
Скримджер фыркнул и начал медленно прохаживаться по залу.
— Правду… Какую удобную правду ты выбрал, — протянул он саркастически. — Слушай, мальчик. Ты очень юн. Если это был несчастный случай — в Министерстве могут понять и помочь. За непроизвольную магию детей обычно не наказывают строго. Нужно лишь честно рассказать всё. Может у тебя была причина так с ним поступить?
Я чуть приподнял брови, выслушав предложение. На долю секунды даже задумался, но тот час же выкинул этот бред из головы. Нет. Ничего они просто так не оставят.
— Если бы мне было что рассказать, я бы рассказал. Но я ничего не сделал плохого.
Скримджер резко остановился.
— Ничего… — повторил он с нажимом. — Очень жаль, Офион. К сожалению мне все равно придется забрать тебя в Министерство для дальнейшего разбирательства в суде. Ты пока единственный подозреваемый, а учитывая метод убийства оставить в стороне это дело невозможно.
— Суд? Метод убийства? — я мысленно чертыхнулся, были ли у них на руках вещественные доказательства или все сводилось к предположениям?
Пусть я и виновен, но точно не собирался так легко сдаваться. Мог ли я оставить какие-нибудь следы? Кровь? Возможно, но на месте преступления так же есть и кровь убитого, и в куда большем количестве. Все могло просто смешаться. Из действительно ценной информации было лишь сведение о мальчике от свидетеля и магический выброс. С таким же успехом это мог бы быть и маглорожденный. Может причина в ножевых ранениях? Я один раз уже показал, что умею обращаться с ножом. Сука. Довольно неприятная ситуация. Все это предварительные обвинения не имеющие сто процентных доказательств. И что бы опровергнуть их мне нужно иметь железобетонное алиби.
Кхах. Даже не знаю, что и делать. Я попал в просак.
***
Аврор увёл меня немедленно, бросив тёте в лицо официальное распоряжение. Она даже не успела возразить — Люциус молча положил ей руку на плечо, не позволяя вмешаться. Так Скримджер повёл меня прочь, не оборачиваясь. Меня поместили в камеры Министерства — место, где я уже бывал. Эти помещения предназначались для временного содержания: мелкие правонарушения или случаи, когда обвиняемого нужно было оставить под стражей до суда. Каменная плита, выступающая из стены, заменяла кровать; в углу — металлический унитаз, а от внешнего мира меня отделяла массивная железная дверь без смотрового окошка. Я шагал по камере взад и вперёд, обдумывая ситуацию. В данный момент я не мог изменить ход событий — единственное, что оставалось, продолжать играть свою роль. Ничего не знаю. Ничего не делал. Прошло довольно много времени. Возможно, несколько часов, если полагаться на внутреннее ощущение. Заслышав приближающиеся шаги, я остановился и медленно обернулся к двери. В проёме появился уже ранее знакомый мне человек. Охранник, что сопровождал Министра при моём первом задержании. Это был высокий и жилистый парень, не старше двадцати пяти, с короткими светлыми волосами, проступающей щетиной и недовольными глазами. Он крутил связку ключей на пальце, рассматривая меня. — И снова ты, — недовольно закатил он глаза. — Что за дети пошли… Выходи, будешь идти передо мной. Скоро начнётся заседание суда. Аврор достал наручни и те сами прыгнули на мои запястья. Послышался щелчок и метал сузился до нужного размер. Мне ничего не оставалось делать, лишь тяжело выдохнуть и плестись рядом. Снова коридоры, снова лифт. Я слышал лишь свои шаги по мраморному полу, полностью игнорируя случайных работников, которые бросали на меня удивлённые взгляды. Добравшись до последнего этажа, молодой аврор остановился около огромной дубовой двери и кивнул своему коллеге. — Здорово, Сэмми. — поздоровался тот. — Принимай нарушителя, — меня бесцеремонно толкнули в спину, от чего сделал шаг вперёд. Я скривился, но промолчал и поставил в голове галочку рядом с его именем. Другой мужчина, лет сорока, с проступающей сединой и пивным животом, удивлённо глянул на меня. — Этот, что ли? — тыкнул пальцем. — Что он натворил? Котёл взорвал перед маглом? — Шути, шути, Браун. А он обвиняется в убийстве. — Гахгх! — Браун издал нечленораздельный звук, уставившись во все глаза на меня. Я же просто наблюдал за этой парочкой, решившей начать дискуссию прямо сейчас и прямо перед дверью суда, непосредственно рядом со мной. — Банши меня задери, что ж творится-то? — Бери его уже, давай. Я буду ждать снаружи, ты — внутри. Скоро придут репортёры. Пришлось перенести заседание, чтобы они не поджидали тут. Браун только кивнул, продолжая нервно озираться на меня. Я вошёл, и дверь закрылась. Зал Визенгамота был устроен как древний амфитеатр — круглый и высокий, построенный из холодного камня. Ряды тёмных столов поднимались уступами вверх, полукругом охватывая центр, словно кольца, сжимавшие в себе пространство. На каждом ярусе, в пурпурных мантиях и с серебряными значками, сидели члены суда, глядевшие на меня по-разному. Некоторые из них — открыто враждебные, другие — напряжённые, настороженные. Ещё были такие, кто смотрел с поддельным сочувствием, уверенные в моей невиновности. Скримджер стоял с краю, разговаривая с кем-то из старших, но его взгляд время от времени возвращался ко мне. В самом центре верхнего ряда, на небольшом возвышении, восседала Министр магии. Она особенно внимательно рассматривала меня. В её взгляде я явно читал одно: «Я ведь предупреждала». По правую руку от неё — Бартемиус Крауч, тот, кто вёл дело. Его я знал лишь из газет. У него были до абсурда идеальные усы-щеточки. Он как будто каждое утро стриг их по линейке. Слева, чуть ниже, находился секретарь. Он молча и с легкой улыбкой подготавливал свое место к началу работы: перо, пергаменты, чернила и покорно ждал начала. Пол зала был выложен из белого и серого мрамора, холодного на вид и на ощупь. Магические символы были вплетены в узор под ногами — круги, треугольники, формулы. Было ли это только дизайнерское решение, или эти символы имели свою функцию? В самом центре меня ждал единственный стул. С высокой, почти тронной спинкой, но без малейшего намёка на комфорт. Позади, полукругом, располагались места для свидетелей, сопровождающих и членов семьи. Я сразу заметил всю чету Малфоев, даже Драко, а также целителя Яниса. Не люблю такое скопление народу. Столько запахов за раз и неравная система так перегружается. Я дошел до места, сел на огромным мне по размеру стул и поднял голову. И каждый взгляд, каждое движение, каждый звук был направлен в одну точку — в центр круга. Туда, где находился я. — Заседание Визенгамота открыто, — произнёс Бартемиус Крауч, его голос, усиленный чарами, прозвучал ровно, чётко, как удар колокола, секретарь начал запись— В повестке дня: рассмотрение дела № D/27.12.1983–M/06, зарегистрированного в архиве Министерства магии в отделе магических правонарушений, категория D — «Деструктивные действия с летальным исходом». Он сделал паузу, взгляд скользнул по пергаменту, затем снова — на меня. — Обвиняемый: Офион Лестрейндж, возраст: пять лет, одиннадцать месяцев. Дата предполагаемого инцидента: 27 декабря 1983 года. Обвинения формируются на основании следующих статей. Первое: Параграф С “Указа о разумных ограничениях на использование магии несовершеннолетними”. Второе: Статья 4 “Закона о сохранении статуса Секретности”, и третье : Раздел 5 “Закона о Прямом Вреде Простецам”, подпункт второй — «умышленное или неконтролируемое воздействие, приведшее к смерти немагического лица». Крауч выпрямился. — Обвинение считает, что даже в столь раннем возрасте субъект обладал достаточным уровнем осознанности и магического контроля, чтобы преднамеренно навредить. Суд вправе рассмотреть вопрос об исключительной мере воздействия, в случае подтверждения вины. Он бросил короткий взгляд на Министра, затем — на меня. Голос его стал ещё суше: — Визенгамот рассмотрит факты, заслушает показания и вынесет решение, руководствуясь не возрастом, а весом последствий. Крауч замолчал, позволив словам осесть в воздухе, как пеплу на холодном полу. — Обвиняемый, — обратился он ко мне, не повышая голоса, — вам понятно суть предъявленных обвинений и процедура, по которой будет вестись разбирательство? Я коротко кивнул. Он не уточнил, не потребовал ответа вслух. Кивка было достаточно. Его устраивало даже молчание, если оно укладывалось в рамки порядка. — Тогда слово получает сторона обвинения. — Он слегка повернул голову, не глядя на Скримджера: — Руфус. Скримджер встал. Он был так же одет в лиловую мантию, но без той аккуратности, что было у других. — Инцидент произошёл 27 декабря 1983 года, — начал он. — Маггловская часть северного Лондона, Стоквелл-роуд, дом номер восемь. В подвале аптечного магазина был обнаружен труп мужчины маггловского происхождения, возраст — примерно сорока лет. Обстоятельства смерти указывают на преднамеренное насилие с элементами изощрённой жестокости. Он раскрыл пергамент. — Согласно заключению магловский следственной группы и медицинского эксперта, которые мы смогли заполучить после стерания памяти, жертва получила множественные внутренние повреждения: переломы рёбер, таза и позвоночника, а также разрыв лёгких, что позволяет предположить падение с большой высоты или мощное магическое воздействие. Также зафиксированы травмы, нехарактерные для несчастного случая: выколотые глаза, ампутация гениталий, которые были затем… — он на мгновение замялся, — вставлены в полость рта жертвы. В зале послышался глухой шум — не слова, но сдержанный ропот. Кто-то втянул воздух сквозь зубы. Секретарь на секунду остановился от непрерывного письма. Я еле сдерживал выражение лица, чтобы не засмеяться. — Все улики указывают на намеренное и хладнокровное причинение боли с последующим убийством. Следов взлома, отпечатков обуви или иных следов вмешательства обнаружено не было — за исключением следа магического выброса, который обычно происходит у детей. Скримджер поднял взгляд и посмотрел прямо на меня. — Единственным свидетелем, находившимся поблизости от места преступления, стал бездомный маггл. Согласно первичному протоколу, данный свидетель заявил маггловской полиции, что ранее до предполагаемого времени смерти к нему подошёл мальчик предложил деньги в обмен на покупку медикаментов. Что именно за медикаменты — свидетель не уточнил. Согласно протоколу допроса, он утверждает, что немедленно отказался и велел мальчику убраться. Однако он видел как тот заходил в аптеку и больше оттуда не выходил. Секретарь быстро, почти истерично выцарапывал каждое слово Скримджера на свитке, явно не поспевая за его речью. А я смотрел на него и думал о том, какой же крысой оказался тот бомж. Единственным утешением было то, что он так и не сказал, что именно я просил купить. Не упомянул про снотворное. Если бы эта деталь всплыла — она моментально стала бы очередным крючком для обвинения. — Свидетель находился в состоянии алкогольного или иного токсического опьянения, о чём сообщается в сопроводительном заключении маггловской полиции. После вмешательства Министерства и в рамках соблюдения Статута Секретности, его воспоминания были подчищены, и дальнейшее общение с ним признано бесперспективным. Однако, несмотря на сомнительность его показаний, факт самого контакта остаётся зарегистрированным. Это не является прямым доказательством вины обвиняемого, но служит косвенным подтверждением его присутствия на месте преступления в предполагаемое время. Скримджер закончил свою речь, молча сев обратно на свое место. В зале воцарилась тяжелая, вязкая пауза, словно воздух стал гуще. А затем — едва слышный, но ощутимый гул. Среди членов суда началось перешёптывание. Кто-то наклонялся к соседу, кто-то тихо выражал сомнение или раздражение. Я постукивал пальцами по подлокотникам, спокойно, почти лениво, выжидая, пока гул стихнет и заседание продолжится. Стало даже интересно. Почти захватывающе — как же теперь всё повернётся? И почему-то мне хотелось смеяться. То ли от моего нелепого вида в этом зале среди членов Визенгомота, то ли от шокированных лиц после речи Руфуса о методе убийства. — Попрошу тишины! — хлопнул по столу Крауч. — Продолжим заседание. Я попрошу встать целителя Яниса Блишвика. Названный старик быстро и даже немног нервно встал. Он находился позади меня поэтому я не мог видеть выражения лица, но даже со своего место до меня доходил его запах полный страха. Хотя чего ему то было бояться, не его же судят? — Вас вызвали как лечащего мага подследственного. Под присягой: ваши показания будут записаны и учтены при вынесении решения. Назовите вашу должность и кратко изложите наблюдения. — Янис Блишвик, главный целитель пятого отдела «Недуги и заклятия», специалист поведенческой диагностики магов, госпиталь Святого Мунго. Я наблюдал юного мистера Лестрейнджа, по просьбе его тети из-за проблем со сном, с перерывами, начиная с января 1982 года. — Какие у вас заключения? — Он… — Янис облизнул губы. — Он необычен. Уровень самоосознания — резко выше нормы для его возраста. Эмоциональная сдержанность — в редких случаях встречается у детей, переживших глубокую травму или длительное психологическое давление. У него крайне развит аналитический ум. И довольно сильная… воля. — Есть ли у подозреваемого особые отклонения или может он ведет себя странно или агрессивно? — Непосредственных — нет. Однако из-за длительной бессонницы рассудок способен помутниться. В обычных условиях он ведёт себя безупречно. Однако при провокации — реакция может быть… непредсказуемой. Кто-то из заседателей перешептался. Я продолжал всё так же сидеть, неподвижно, с полузакрытыми глазами. — Это опасно? Янис медленно вдохнул. — Потенциал — есть. Но не зафиксировано ни одного эпизода нестабильности, кроме слухов и предположений. Я не склонен выносить диагноз на основе страха. — Значит, вы поручаетесь за него? Небольшая пауза. — Я поручаюсь… что он способен контролировать себя лучше, чем многие взрослые. Когда голос Яниса затих, в зале повисло напряжённое молчание. Несколько магов что-то записывали перьями, кто-то одобрительно хмыкнул, другие — бросали косые взгляды на меня. — Ну что же, хорошо, — неуверенно продолжил Крауч, — тогда я бы попросил встать Люциуса Малфоя. Когда Крауч озвучил имя следующего выступающего, Люциус поднялся из своего места в полукруге. Он делал это неспешно, как и всё в своей жизни. Идеальная укладка, идеально сидящая мантия и идеальный Люциус. Я невольно заметил как некоторые женщины с амфитеатра заерзали на стульях. — Господин Малфой, — произнёс Крауч. — Как официальный опекун обвиняемого, вы обязаны ответить на ряд уточняющих вопросов. Где находился ваш племянник, Офион Лестрейндж, 27 декабря 1983 года? Люциус склонил голову, словно приветствуя весь зал, прежде чем заговорить: — Он находился дома. В течение всего дня. Это могут подтвердить моя супруга, мой сын, а также домовой эльф, находившийся при нём. Лично я в тот день исполнял обязанности в Министерстве, что зафиксировано в служебном реестре Отдела международного магического сотрудничества. Крауч кивнул. Его лицо не дрогнуло ни на йоту. — Госпожа Малфой, — обратился он, не поворачивая головы. — Можете ли вы подтвердить слова вашего супруга? — Да, могу. — Нарцисса встала, — Мой племянник находился с нами дома. Мы обедали и ужинали вместе. Он никуда не уходил. Наступила короткая пауза, нарушенная голосом Скримджера: — Господин Малфой, — медленно начал он, — не сочтите за оскорбление, но… Скажите, вы бьёте своего племянника? В зале прошёл едва уловимый шорох. Люциус повернул голову к аврору. — Мои методы воспитания, — сказал он ровно, — старомодны. Но я никогда не позволял себе излишней жестокости. Тем более — по отношению к ребёнку, находящемуся под моей защитой. Я воспитан иначе. Он выдержал паузу, затем — как бы невзначай, мягко и вежливо — добавил: — Впрочем, разумеется, суду решать. Я лишь выражаю обеспокоенность тем, какое влияние это решение может оказать не только на ребёнка, но и на тех, кто с ним связан. В последние годы моя семья оказывала всестороннюю поддержку ряду проектов Министерства, включая финансирование отдельных программ Святого Мунго, участие в благотворительных инициативах для пострадавших от тёмной магии, а также — как известно — попечительский комитет Хогвартса. Он произнёс всё это спокойно, почти буднично, будто зачитывал счёт из ресторана. Но каждый в зале понял смысл. Как же ему удавалось так бесстыдно давить на них своими деньгами. Признаю, талант у него все же имелся. — Я не хотел бы, чтобы столь важные начинания оказались под угрозой из-за решений, принятых в спешке или под давлением эмоций. Уверен, Визенгамот способен на взвешенность. Он снова кивнул, сел, аккуратно расправил мантию. В зале вновь воцарилась тишина, а бедный секретарь нервно озирался по сторонам, не хочет ли еще кто взять слово и тут же ойкнул. Один из членов Визенгамота, старый волшебник в полумраке боковой ложи, наклонился вперёд и спокойно произнёс: — Прошу слова. Тишина стала ещё плотнее. — Альбус Дамблдор, — уточнил он, не поднимая голоса. — Директор школы чародейство и волшебства Хогвартс, Верховный чародей Международной конфедерации магов. Несколько лиц вытянулось. Кто-то с удивлением приподнял брови. Даже Люциус, сидевший в стороне, чуть повернул голову. — Прошу, — сказал Крауч, сдерживая удивление. Дамблдор встал, неторопливо. Его голос был мягок, почти тих. Я никогда прежде его не видел. Лишь слышал нелицеприятное от членов семьи. Однако статус величайщего волшебника это не отменяло. Секретарь снова хватился дрожащей рукой за перо и жирная капля чернил упала на бумагу. — Мне доводилось видеть многих детей, — начал он. — Все они были разными. Весёлые и замкнутые. Талантливые и потерянные. Тех, кто с юных лет тянулся к добру — и тех, кто ещё не решил, в какую сторону пойдёт. Я не стану делать выводов без личного знакомства. Но я слышу, как о нём говорят. И слышу я не только слова — но и страх что прячется за ними. Пауза. — Страх — плохой советчик. Особенно когда речь идёт о ребёнке. Даже о таком. Он перевёл взгляд. Прямо на меня. Долго. Без агрессии, без укоров, внимательно. Почти с любопытством. Я глядел на него так же из под опущенных ресниц. — Я хотел бы предложить альтернативу Азкабану — чтобы мистер Лестрейндж был направлен на временное попечение туда, где ему смогут помочь. Где его будут понимать. И, быть может, научат доверять. Я не прошу снять обвинения. Я не призываю игнорировать закон. Но прошу вас помнить: перед вами не просто преступник. Перед вами ребёнок. Он снова сел. И снова — тишина. Кто-то тихо кашлянул. Перо секретаря продолжало скрипеть, записывая последние слова. Я на секунду приоткрыл глаза и посмотрел на Дамблдора в ответ. Без эмоций. Как будто оценивал и медленно поднял голову. Голос мой был тихим, но каждое слово резало воздух отчётливо, будто произнесённое с отточенной ясностью. — Простите, профессор. — наконец взял я слово, и секретарь чертыхнулся, — Вы говорите о страхе. Но кто породил этот страх? Я? Или те, кто позволяет себе строить теории на пустом месте — о ребёнке, с которым никто даже не разговаривал по-настоящему? Некоторые в зале замерли. — Что именно я сделал? В чём моя вина? В том, что я не улыбаюсь без причины? Или в том, что моё имя — Лестрейндж? Я продолжал смотреть на него, но теперь обращался к каждому в зале. — Если все это — повод для подозрений, то, возможно, стоит судить не меня, а тех, кто привык судить по фамилии. Не по поступкам. Некоторое время в зале царила гробовая тишина. Слова, сказанные ровно, почти без интонации, висели в воздухе. Взгляд Дамблдора не дрогнул. Он изучал меня внимательно, как изучают древнюю загадку, забытую в пыльных свитках. Он не улыбался. Но и не гневался. — Сильные слова, — произнёс он, всё так же мягко. — Особенно от того, кто ещё только начинает жить. Но не всегда знание того, что тебя боятся, даёт право говорить, что ты невиновен. Страх бывает и обоснованным. Кто-то в публике — возможно, один из старших судей — откинулся на спинку кресла с тихим, недоверчивым «Хм!». Другой — покашлял, отводя взгляд. Несколько переглянулись. Один из младших членов Визенгамота — молодой, ярко выраженный карьерист — резко подался вперёд. — Что вы хотите этим сказать, юноша? — процедил он. — Что суд — фарс? Я пожал плечами. Без вызова. Как человек, которому всё равно. — Я хочу понять, — спокойно ответил, — почему меня допрашивают по делу об убийстве, когда нет ни одного доказательства, кроме слов бродяги, который видел мальчика похожего на меня? Где орудие? Где след? Где хотя бы намёк на мотив? Пауза. — Или теперь каждый раз, когда маггла убивают ножом — это моих рук дело? Среди публики раздался негромкий ропот. Один из старших волшебников ударил ладонью по столу. — На месте преступления был зафиксирован магический выброс, — резко заявил он. — Вам этого мало? — И что с того? — пожал плечами. — Я не один в этом мире, кто владеет магией. Почему это должно волновать именно меня? Верх поднялась чья-то рука, остановивший дальнейший поток. — Всё, что вы говорите, юный мистер Лестрейндж, безусловно, весьма… интересно, — произнесла Миллисента Багнолд, глядя на меня с настороженной вежливостью. — Однако я отчётливо помню нашу с вами последнюю беседу. Я тогда ясно сказала вам: не делайте глупостей. Она подняла подбородок чуть выше, будто от этого её слова должны были стать сильнее. Я чувствовал, как начал закипать, хотя непонятно почему, до этого ведь хорошо держал себя в руках. — И вот теперь вы вновь обвиняетесь. На этот раз — в преступлении, от которого кровь стынет в жилах. Жертву пытали ножом. Жестоко. Методично. С изощрённостью. А вы, как известно, уже успели показать Министерству, что неплохо обращаетесь с холодным оружием. Я попытался заглянуть ей в глаза, смотря на ее возвышающуюся фигуру, стоящая выше меня во всех планах. — Вы, конечно, говорите об инциденте с аврором Грюмом, не так ли? Скажите, госпожа Министр вы точно знаете, что именно он мне сказал тогда? — Я в курсе. — она сжимает губы в тонкую линию, — Этот вопрос был уже рассмотрен. Аврор Грюм отчитан за свои слова. — Слова? — перебиваю с нескрываемым раздражением. — Вы называете это словами? Я могу их повторить. Дословно. «Для таких как ты — одна дорога. На виселицу.» Среди людей снова послышались шепотки, которые Министр быстро пресекла. — Мистер Лестрейндж, достаточно! — Почему? — не сбавляя голоса, продолжал. — Почему он это сказал? Он был сломлен? Сломлен новостями о семье Лонгботтом? Или просто не смог отличить ребенка от Пожирателя Смерти? — Он был отчитан, — отчеканила Миллисента. — Вас не должно интересовать дальнейшее. Это вопрос дисциплины и юрисдикции, которое вас не касается. — Конечно. Удобно. Каждый может говорить мне в лицо что хочет, — я ощущал как мой голос становится громче и резче, — а потом все удивляются, почему я такой какой есть. Я защищал себя. Свою честь. И меня же в этом обвиняют. Кто знает может, он специально подставился. Разве мог такой опытный аврор допустить, чтобы его ранил ребёнок? Или может он хотел этого? Хотел, чтобы имя Лестрейндж исчезло окончательно. Отомстить моим родителям — через меня. — Довольно! — она пытается прервать мой поток мыслей, — Мальчик, ты не понимаешь, что говоришь. Всё, что связано с семьёй Лонгботтом — это… — Я прекрасно понимаю, — снова прерываю ее. — Я был в Мунго. Я видел Августу Лонгботтом. Она посмотрела на меня, и знаете, что сказала? «Гори в аду!». Словно это я пытал её сына. Словно это я был там. Так скажите мне, госпожа Министр: что я не понимаю? Почему я должен это слушать? Почему я должен отвечать за грехи моих родителей? В зале снова воцарилась тишина. Но не та, что бывает в ожидании. Эта была иной — холодной, глухой, давящей. Такой тишины здесь ещё не было. Даже перо секретаря, измотанное событиями, застыло в воздухе, словно побоявшись испортить момент лишним звуком. Люди оглядывались, не решаясь заговорить. Именно в этот вакуум, почти неуверенно, но по долгу службы, вступил Бартемиус Крауч. Он откашлялся — громко, резко, как будто этим кашлем пытался разрубить повисшее напряжение и вернуть зал к протоколу. — И так… мы послушали все стороны. Настало время вынесения вердикта. Члены Визенгамота, прошу голосовать. Те, кто считает обвиняемого виновным — поднимите руку. Я внимательно взглянул на каждого: Скримджер, Багнолд, несколько членов с первых рядов. Почти половина. — Хорошо. Те, кто за оправдание — поднимите руку. К моему удивлению руку поднял Дамблдор, секретарь, который нервно озирался на Министра, странная женщина похожая на жабу в розовом чепчике, и так же почти вся часть задних рядов. Даже, мать его, Крауч! Его голоса я ожидал даже меньше Дамблдора. После недолгого совещания судей Крауч вновь поднялся. — Ввиду отсутствия прямых доказательств, неподтверждённости обвинения свидетелями, а также учитывая алиби, предоставленное опекунами, и голосованием, заседание Визенгамота постановляет: освободить Офиона Лестрейнджа от всех предъявленных обвинений. Никаких аплодисмента. Только лёгкий шум — бумаги, шепот, шаги. Полное равнодушие, хотя так даже лучше. Я медленно поднялся. Люциус уже стоял в ожидании. Нарцисса с Драко поднялись позже, чуть медленнее не смотря на меня. Дядя положил руку мне на плечо и дверь открылась. Как выстрелы в упор, меня сразу ослепило яркими, но короткими вспышками камер. Щелк. Щелк. Щелк. Они были повсюду. Вокруг толпились люди, залезая на соседа и выкрикивал что-то свое. — Мистер Лестрейндж, правда, что вы угрожали аврору? — Скажите, это правда, что вы не спите ночами? — Что бы сказали ваши мать и отец? Я шёл медленно. Не смотрел и не отвечал. Люциус наклонился ко мне почти не открывая рта: — Некоторые уже подготовили статьи. Они не будут добры. Но у нас есть свой молодой репортёр. Она выразил готовность помочь. За плату, разумеется. Он на секунду замолчал, затем усмехнулся. — Пока ты не начал болтать все шло хорошо. Такая проникновенная речь… я чуть было не заплакал. — новая вспышка камер, Люциус улыбнулся в самой блядской своей манере. — Ага. Иди в жопу. Рука на плече сжалась сильнее. Мужчина ничего не сказал, но я знал, что по возвращению домой меня ждет что-то серьезное.***
Статьи не заставили себя ждать. Уже на следующий день все известные газеты пестрили яркими заголовками с моими фотографиями. «Наследие Пожирателей» — это название вспыхивало на первой полосе, словно кровь, проступающая на ткани. Ниже, на почти всю страницу, — моё лицо: измождённое, серое, потемневшее от бессонницы. И это самое удачное фото? Была и, конечно, другая статья — от молодой и явно амбициозной журналистки по имени Рита Скитер. «Маразм в Визенгамоте: как великие умы судят ребёнка». Название очень смелое. Признаю — писала она неплохо. Настолько неплохо, что даже Люциус, читая между строк, усмотрел в этом проблеск надежды. Казалось, что ситуация наконец начнёт выравниваться. Я ожидал, что теперь за мной будут наблюдать днём и ночью, шаг влево — и палочка в лицо. Но… ничего не изменилось. Всё оставалось по-прежнему, настолько без изминений, что даже казалось странным. Если и было что-то новое — так это взгляды. Тётя избегала меня. Драко — тем более. И это напрягало меня куда сильнее суда. В один из вечеров, когда делать было решительно нечего, я тихо спустился на кухню. Нарезал хлеб, вслушиваясь в звенящую тишину. Одна единсвенная свеча освещала мои движения, отбрасывая на стены длинные дрожащие тени. Дверь медленно скрипнула, и я сразу понял кто зашел. — Добрый вечер, тетушка? — поздоровался даже не поворачиваясь. — Ты солгал. — ее слова врезались между лопаток. Я оставил нож в сторону и медленно к ней повернулся, вглядываясь в лицо. — Я заходила в тот день в твою комнату. Тебя там не было, и нигде в доме. А домовой все время вел себя странно. Она медленно и немного боязливо ко мне подходила, и я заприметил палочку в ее руке, которую она крепко держала, но не смела поднять. — Ответь мне, ты это сделал? У меня вырвался тяжелый выдох. Не отвечал, а просто устало на нее смотрел. — Отвечай, — кончик палочки направился мне в грудь. — Даже если и так, — медленно заговорил, делая шаг вперед, — Что с того? Что ты мне сделаешь? — я уперся грудью в кончик ее полочки,— Убьешь? Нарцисса держала непроницаемое выражение лица, но глаза и запах полный какого-то отчаяния полностью ее выдавали. — Я знаю что ты этого не сделаешь. Ты боишься меня, как боялась и маму. — Не смей так со мной разговаривать! — она сильнее надавила волшебной полочкой мне в грудь. В ее голосе сквозила ранее не знакомая мне интонация. Я крепко схватился за её руку и оттолкнул палочку в сторону. Нарцисса даже не сопротивлялась — её ладонь покорно последовала за движением. Она бы никогда не стала нападать. Не тот характер. Святой её точно не назовёшь, она была в какой-то степени труслива и ведомой — почти как Люциус. Чужая, прерванная жизнь волновала её мало. На преступления мужа и сестры она закрывала глаза — словно ничего не происходило, словно вовсе не видела. Всегда шла по тропинке, которую проложила для неё семья, даже если не соглашалась с их убеждениями. Да, она была высокомерной аристократкой, считавшей себя выше большинства. Но точно не убийцей. И похоже, она просто не знала, что со мной делать. Я был для Малфоев бельмом на глазу. Живым напоминанием об их ошибках, о прошлом, которое лучше было бы забыть. О тех, кого они старались не вспоминать. — Я не хочу с тобой ссориться. Ты мне даже нравишься, — признался я. — Я не враг тебе и никогда им не буду. Но давай без угроз. И, не дожидаясь ответа, я отодвинулся и ушёл. Вышел из кухни и начал подниматься по лестнице, оставляя её стоять на месте — одну, с ещё не сказанными словами. Мне совсем не хотелось слушать, что она скажет в ответ. Главное — теперь меня услышали.
