Последнее задание Северуса Снейпа

Как пламя вспыхивает последний раз перед тем, чтобы навсегда погаснуть, так и лето вспыхнуло в сентябре перед своей неизбежной кончиной. День выдался такой жаркий, что невозможно было проявлять хоть какую-то мозговую активность. Те, кто обычно помнил рецепты сложнейших зелий, забывали элементарные вещи. Мысли увязали в духоте, как мухи в болоте. Люди древности, мудрые люди, знали, что в такие дни бесполезно браться за сложное дело. Они отдыхали возле источников с прохладной водой, не напрягая ни ум, ни тело. Но то были мудрые люди прошлого. А это была Гермиона настоящего. Тем вечером она открыла сундучок профессора Снейпа с помощью простого «Алохомора» и обнаружила много занимательного. Во-первых, на нём висело заклятие Невидимого расширения, а во-вторых, набор вещей внутри сильно напоминал содержимое её бисерной сумочки в период скитаний по лесам Англии. Там были: волшебная палатка, посуда, зелья первой необходимости — в том числе и запасы оборотного — небольшая библиотека, комплекты сменной одежды. А ещё два ряда характерной формы флаконов, которые использовались для хранения воспоминаний. На них-то Гермиона и обратила особое внимание. Не было ни этикеток, ни надписей, способных подсказать хронологию, поэтому она взяла нижний справа, решив, что именно в нём находится его последнее воспоминание, которое даст ей ответы.

***

— Здравствуйте, директор Макгонагалл. Мне нужен Омут памяти, и я бы хотела остаться с воспоминаниями наедине. Статус героини войны давал Гермионе Грейнджер, помимо значительных материальных поощрений, особое отношение окружающих. Мало кто позволял себе просить директрису покинуть её же кабинет. — Здравствуйте, мисс Грейнджер. Присаживайтесь. Что произошло? — Это личное. — Это связано с арестом профессора Снейпа? — Нет. — Но вам что-то об этом известно?.. — Не больше, чем остальным. — Как вы исхудали, мисс Грейнджер, — вдруг изменила тон Макгонагалл и сделала скорбное лицо. — Вы хорошо питаетесь? Некоторые молодые девушки, знаете ли, доводят себя до обмороков вредными диетами, думают, что красивее станут. Но сочный персик, скажу я вам, гораздо привлекательнее сухофрукта. — Уверяю вас, мадам, я не увлекаюсь подобным, и кушаю всё, что готовят эльфы. — Отрадно слышать. И всё же вы так бледны. Подкрепитесь вот, — Макгонагалл подвинула к ней вазу с печеньем в форме маленьких ящериц, которые пахли имбирём. — Вы чёрный чай пьёте или зелёный? «У Дамблдора лимонные дольки, у этой имбирные ящерки, — недоверчиво думала Гермиона. — Традиция у них, что ли, как только становишься директором — заводить собственную баночку со вкусностями. А у Снейпа, интересно, что было? Сдобные котелки?» — Спасибо, я не хочу. Макгонагалл подавила разочарованный вздох и убрала внутрь стола вазу с угощением. — Я вернусь через пятнадцать минут. Вам хватит этого времени? — Вполне. Оставшись в кабинете одна, Гермиона подошла к шкафчику с Омутом памяти и решительно потянула на себя дверцу. — Это для вашего же блага, профессор, — она вынула пробку из флакона, в котором танцевали дымные нити-воспоминания, и вылила их в каменный сосуд, а затем и сама окунула в него голову. Кабинет покачнулся, её понесло вперёд, завертело в чёрном вихре и… она вдохнула горячий сухой воздух с примесью угольной пыли. Гермиона огляделась и поняла, что стоит в тупике улицы, вдоль которой прижимаются друг к другу низкие, неказистые дома. Вдалеке, над рекою, возвышалась красная кирпичная фабрика, из труб которой валил густой чёрный дым. По мостовой шли женщина с мальчиком. Они несли в руках пакеты с покупками и увлечённо беседовали. То, что это мать и сын, Гермиона поняла сразу — так похожи они были. Услышанное помогло дополнить картину. — Первые месяцы мы не сможем переписываться, — виновато произнесла женщина. — Но я обязательно скоплю нужную сумму и обещаю, Северус, до Рождества у тебя будет сова. Качая головой, она сконфуженно добавила: — Эти учебники стоят, как золотой котёл. — Ничего, мама. Купить сову — не главное, главное — чтобы отец потом не распотрошил её, — сказал мальчик с поразительно знакомыми нотками иронии в голосе. Они с матерью посмотрели друг на друга и улыбнулись. Гермиона никогда бы не подумала, что Снейп умеет так искренне и тепло улыбаться. Любопытно, конечно, побольше узнать о детстве профессора, но всё-таки не ради этого она вторглась в его воспоминания. Перед тем, как вынырнуть из Омута памяти, Гермиона последний раз оглянулась на счастливых мать и сына, но на их лицах не увидела и следа былой радости. Они стояли на крыльце, с тревогой взирая то друг на друга, то на полуприкрытую дверь. Женщина шагнула за порог и скрылась в тени. Мальчик — за ней. Гермиону будто подтолкнули вперёд. Предчувствие опасности заставило мышцы напрячься в боевой готовности. Позабылось, что это лишь воспоминание, бесплотный фантом прошлого, не способный причинить вред. Захотелось убедиться, что с женщиной и ребёнком всё в порядке. И вот Гермиона оказалась внутри дома, где провёл детство Северус Снейп. Окна были занавешены драдедамовыми шторами, слабый свет выхватывал из темноты кресло с проплешинами, камин, книжные стеллажи и ободранную спинку дивана, из-за которой доносился натужный храп. Не сговариваясь, все трое передвигались тихо, стараясь не издать лишнего звука. Мать взяла у сына пакеты, жестами показала ему ступать наверх и запереться; положила покупки на пол; медленно, на цыпочках, отправилась в сторону кухни, не замечая раскиданных у дивана ботинок; споткнулась... — Ба-бах! — раздалось на весь дом. И Эйлин замерла на месте, словно зверёк, прислушивающийся к шагам хищника: заметил или нет? Мужчина, поворочавшись и прохрипев что-то нечленораздельное, сел на диване. Обернулся. Злые глаза на опухшем после сна лице смотрели с ненавистью. — Эйлин, чёрт подери! Женщина вздрогнула. — Сколько раз, мать твою, я просил не будить меня, если я сплю! Или твоей пустой голове сложно запомнить такое простое правило, тупая ты сук… Кх-кхх-кххх! На последнем слове его охватил приступ кашля, он ударил себя по груди, тяжело задышал. Женщина молчала. «Отец… — начала кое-что понимать Гермиона. — Так вот какой должна быть семья, чтобы из доброго по своей природе мальчика вырастить агрессивного подростка, готового вступить в группу с мутным названием и сомнительными целями». Мужчина схватился за горло: — Этот город убивает меня, — проворчал он в пустоту, затем посмотрел на жену. — Что стоишь? Не видишь, мне плохо! Эйлин прошла на кухню и через пару минут вернулась со стаканом воды, а может быть, чего другого — в полутьме было не видно — и протянула напиток мужу. В доме стояла гробовая тишина, слышны были только частые глотки. Когда мужчина поставил пустой стакан на стол, то словно бы проснулся: начал потягиваться, разминать шею. Его взгляд упал на пакеты возле двери. — И что же ты купила на ужин? — пошатываясь, он поднялся с дивана и подошёл к покупкам. — Неужели мясо? В свете приоткрытой двери Гермионе удалось разглядеть высокую худощавую фигуру в помятой одежде; немытые, пшеничного цвета, волосы, торчащие сосульками, и лицо, в чертах которого угадывался след былой красоты. Юношей он наверняка разбил не одно девичье сердце. Знай те девушки, какое «счастье» обошло их стороной, возблагодарили бы небеса. И всё же лицо его было очень выразительным, не то, что у Эйлин. Скучное, вытянутое, её лицо напоминало кирпич, хотя некоторые его части были очень даже выдающимися — например, нос. — Тобиас, помнишь, я тебе говорила, — промямлила она, пока муж обшаривал пакеты, — про школу для особых детей… Мужчина с гневом посмотрел на неё: — Где мясо, Эйлин? Ты отнесла его на кухню? — Учебники оказались слишком дорогие… — То есть, по-твоему, вместо нормальной еды, — он достал из пакета книгу и швырнул в жену, — Я ДОЛЖЕН ЖРАТЬ ЭТО?! — Тобиас… Я что-нибудь придумаю, займём у соседей. — Не у кого занимать! Мы и так всем должны! — У Галлахеров мы ещё не брали в долг. — Я взял. Сегодня, у Фрэнка. Чего так вылупилась? Мне было плохо с утра! Должен же я был купить себе… лекарство! Взгляд Эйлин упал на пустую бутылку из-под виски, валяющуюся возле камина. Она ничего не сказала. — Вот Фрэнк не потратил ни цента, собирая своих детей в школу, — сообщил Тобиас с такой интонацией, будто это было неким положительным примером, которому должны следовать все родители. — Я сам учился в обычной школе для бедняков, и учебники были бесплатными. Почему я должен платить за какой-то Гарвардс? — Хогвартс. Я говорила тебе, Северус не может учиться в обычной школе, он… — Да-да, ненормальный. Как и его мать. От порченой кобылы и жеребьё порченое. Гермиона вдруг вспомнила, как впервые столкнулась с травлей из-за своего происхождения. Эйлин стыдили за то, что в её жилах текла волшебная кровь, за то, чего она не выбирала и не могла изменить. Это было несправедливо. Кулаки Гермионы сжались, она взглянула на притихшую женщину. Неужели ей не хочется постоять за себя? Неужели не возникло желание схватить волшебную палочку и огреть паршивца каким-нибудь Слагулус Эрукто? Хотя бы раз. Но Эйлин только жевала губы. — Я попробую занять у Мэйсонов. Надеюсь, Лора войдёт в положение, я ведь всегда ей возвращала… — Ни у каких Мэйсонов ты занимать не будешь, — рявкнул Тобиас и пнул один из пакетов, из которого вывалились и рассыпались по полу учебники. — Ты вернёшь эту макулатуру, откуда взяла, и купишь нормальной еды. — Тоби, я не могу… — Можешь! И забудь про этот свой Гарвардс! С завтрашнего дня Северус будет помогать мне на заводе. Он уже большой парень, пора и деньги начать зарабатывать для семьи. — Ты не лишишь сына образования, — откуда-то в голосе Эйлин появилась твёрдость. — Пытаешься меня в этом обвинить, стерва? Это ты отказалась отправить его в местную школу. Ты лишила его образования! Из-за тебя он стал таким… таким… — Тобиас задумался, подбирая слова. — Господи, у всех дети, как дети: торчат на улице целыми днями, играют в футбол, а этот вечно один, вечно себе на уме, запрётся на чердаке с книгами и… Тьфу ты! Соседи уже шепчутся: "Сынишка то у Тобиаса малохольным родился!" — Он ни с кем не общается, потому что стыдится, — с горечью в голосе ответила Эйлин. — Пф-ф! Чего?! — Нас. Тебя, меня, того, какая у нас семья. Ты думаешь, никто ничего не замечает? Он пробовал подружиться, но другие дети смеются над ним. — Бред собачий! Нормальная у нас семья, такая же, как остальные! Это всё ты ему голову морочишь, будто он особенный, вот он и вообразил себе невесть что. Но ничего, ничего… Поработает, узнает, что такое труд, и быстро придёт в норму! А не придёт, так я заставлю. — Северус не будет работать. Он поедет в Хогвартс, — тихо, но уверенно ответила Эйлин. — Что ты сказала?! — во взгляде мужчины злость смешалась с удивлением, и Гермиона догадалась, что жена редко ему перечила. — Северус поедет в Хогвартс, — повторила Эйлин. — Учебники я купила на свои деньги, скопленные за подработку у Эрла, и я их не верну. Муж двинулся на неё, Эйлин попятилась назад. — Твои деньги, значит. Как интересно… Твои деньги… — грубые пальцы впились в тонкие плечи, встряхнули хрупкое тело, впечатали его в стену. Эйлин ударилась затылком, и Гермиона почти ощутила на себе эту тупую боль. — Запомни, тварь, в этом доме нет ничего твоего. Он ослабил хватку. Отошёл, видимо, посчитав, что с неё достаточно. — Учебники вернёшь в магазин, моему сыну они ни к чему. — Тобиас… — Эйлин! — раздражённо прорычал он. — Делай, что велено. Или мне снова заняться твоим воспитанием? Он показательно стал разминать кулаки. Но что-то было не так, что-то шло не по плану. И это чувствовали все находящиеся в комнате. Угрозы мужа, всегда производившие эффект на запуганную жену теперь звучали для Эйлин пустым звуком, словно он, Тобиас, такой важный, всегда имевший власть над ней, вдруг её потерял. — Тоби, я могу занять у Лоры, — не сдавалась Эйлин, несмотря на оставленные грубыми пальцами отметины, боль в затылке и множественные синяки, которые, как была убеждена Гермиона, скрывала одежда. — Хватит нести чушь! Лора не даст тебе и пенни, и никто другой в этом грёбаном квартале! — Я что-нибудь придумаю, найду ещё подработку… — Довольно! — Северус должен учиться! Тобиас в два шага преодолел расстояние между ними. Взмах руки. Пощёчина. — Он всё равно уедет, хочешь ты того или… Взмах другой руки. Пощёчина. — Не трогай маму! — послышался с лестницы детский голос, затем раздался быстрый топот ног. Мальчик встал между родителями, пытаясь оттолкнуть отца. — Ах ты гадёныш! — Тобиас отшвырнул его в сторону, и Северус, ударившись о подлокотник дивана, плюхнулся на пол. Мать подбежала к нему, проверить, нет ли крови. — Гляди, кого вырастила! — мужчина с презрением посмотрел на жену. — Сын кидается на собственного отца! Да-а… Яблоко от яблони… Вдруг его взгляд остановился на пакетах с книгами, потом метнулся на огонь в камине. — Нет! — закричала Эйлин и бросилась на мужа, когда тот схватил один из пакетов. — Пошла вон, мразь! — Тобиас грубо отпихнул жену и сделал несколько шагов к камину. Языки пламени потянулись к книгам. Всё произошло слишком быстро. Шорох. Блеск. Вспышка света отбросила Тобиаса к стене. Маленький Северус стоял с зажатой палочкой в руке, его грудь часто вздымалась, широко распахнутые глаза в страхе смотрели то на мать, то на отца. Эйлин прижала ко рту обе руки. Тобиас начал приходить в себя. — Беги! — закричала женщина, и мальчик бросился к двери, понёсся вдоль улицы так быстро, что Гермиона еле успевала за ним, мимо одинаковых домов, мимо редких прохожих, мимо группки ребят, играющих у дороги в вышибалы. Один из них, завидев Северуса, удержал в руках мяч и, когда тот пробегал рядом, со всей дури кинул в него. Попав в макушку, он прокричал: «Северус грязнуля!» Другие тут же подхватили: «Северус грязнуля! Северус грязнуля!» Снейп, не обращая внимания, бежал дальше, мимо паба, сквозь арку по ступеням вниз и налево, в безлюдный переулок. Забился в угол и, сползая вниз по стене, схватился за ушибленный затылок. Частое рваное дыхание замерло, вот-вот готов был раздаться всхлип, но Северус не позволил ему вырваться, сглотнул и задышал дальше — даже здесь, где его никто не видит, он зачем-то старался не заплакать. Там, во тьме, на холодном камне, вырабатывалась его привычка всё держать в себе; во тьме появлялось чувство безопасности; во тьме приходило успокоение. Гермиону закружило в водовороте, потянуло вверх. Вынырнув из Омута памяти, она обессиленно рухнула на стул, стараясь овладеть собой, потому что чувствовала: вот сейчас, сейчас оно вырвется наружу. Всхлип, с которым она так долго боролась. Мерлин, сколько пришлось ему вынести. Слёзы катились по её щекам, она шмыгала носом. В плане выдержки Гермиона оказалась гораздо слабее одиннадцатилетнего мальчика.