Последнее задание Северуса Снейпа

Я вас люблю, — хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный.

А. С. Пушкин, Признание

Снейп лежал обессиленный, исковерканный, люстра не качалась больше. Знакомая каштановая грива нависла над лицом, кто-то, растерянно бормоча, заглядывал ему в зрачки. И какая боль… Мерлин, сердце вот-вот наткнется на рёбра и лопнет… Вот сейчас… Гермиона в панике не знала, за что хвататься — то дрожащими руками рылась в сундучке с зельями, то заживляла заклинаниями рану, которая без конца кровоточила. Минут десять потребовалось ей для того, чтобы установить палатку, увеличить и расставить походную мебель, согреть воздух и зажечь светильник. Рядом помогал Тим Макгонагалл. Это он взял с собой две метлы, на которых они прилетели в Королевский лес Дин. Когда кровь удалось остановить, а пульс больного выровнялся, Гермиона и Тим поужинали — из свежей провизии остались только сыр да хлеб, но никто не жаловался на скудную пищу — и попрощались. Первую ночь Гермиона провела у постели раненого без сна: то смачивала лоб холодной водой, то поила зельями. Всё это быстро, нежно, умело, как хорошая сестра милосердия. Днём отсыпалась. А вечером принималась вновь дежурить у его постели. Для Северуса Снейпа это время обернулось чередой кошмарных снов. Он видел женщину в чёрном балахоне, накинутом на череп с проваленными глазницами, которая яростно что-то требовала и указывала костлявым перстом на могилы. Это были ужасные сны, но не самые жуткие. В самых жутких он оказывался в кромешной тьме, в ушах звенел, терзая барабанную перепонку, какой-то невыносимый гул, от которого болело всё тело, а в груди ощущалась зияющая пустота, такая пустота, какую он чувствовал лишь однажды, словно не за чем было жить дальше. Спустя сутки ему стало лучше, температура отступила, рана на боку затянулась, но он по прежнему не просыпался. Прошла ещё ночь, полная тревожного ожидания. В поисках чего-нибудь, способного разбудить Снейпа, Гермиона, устроившись на стуле у изголовья его кровати, листала тяжёлый справочник для колдомедиков, который отдавил ей все колени. Сначала она услышала кряхтение. Снейп повернулся набок, закашлялся, открыл глаза. — Опять за книгой? Сходили бы погулять, что ли. Услышав его хриплый слабый голос, Гермиона посмотрела на него — замученного, искалеченного — и вся затряслась, опустив лицо в ладони. Снейп поднялся на локтях и несколько мгновений полулежал неподвижно. Запах лекарственных снадобий и боль под рёбрами навели его на нужные мысли. «Сколько я был без сознания?», — хотел спросить он, но рыдавшая, словно по покойнику, Грейнджер вряд ли сквозь всхлипы смогла бы протиснуть хоть слово. Он взял пустой флакон с тумбы и прочёл название на этикетке: «Живительный эликсир». — Чего ревёте? Жив я, успокойтесь уже. Вытащили с того света. Когда рыдания стихли, Гермиона подняла на него взгляд и тут же медленно опустила, чувствуя, что не сможет, смотря ему в глаза, сказать то, что рвалось наружу. Снейп приготовился стоически выслушать, какой он неосторожный, и сколько ей пришлось из-за него пережить, и что в следующий раз она не допустит подобного, но вместо этого… — Я люблю вас. Гермиона продолжала сидеть на стуле возле его кровати, отсчитывая гулкие удары сердца в мучительной тишине. Справочник так и лежал у неё на затёкших коленях, раскрытый на странице пятьдесят три: «Об опасностях применения бодрящей настойки у пациентов без сознания». Снейп не знал, куда себя деть. Ему ни разу в жизни не признавались в любви, да ещё так странно. Её безжизненный голос, её отрешённый взгляд куда-то в пространство между решетками кровати... — Принесите воды. Пить хочется. Гермиона закрыла и отложила в сторону книгу и принесла Снейпу стакан воды. Тот сел на кровати и жадно пил большими глотками. А потом раздался его ровный сочувственный голос. Так доктор утешает больного в горячечном бреду: — У вас шок. Вы перенервничали… Гермиону накрыло ощущением, будто она падает вниз с огромной высоты и сейчас разобьётся. Дыхание перехватило, а реальность на секунду дрогнула, грозя расколоться пополам. Она поднялась и заходила по комнате широкими шагами, потом вдруг остановилась и вскинула голову. Снейп смотрел на неё неотрывно: не лицо, а восковая маска. Что скрывают эти глаза? О чём они молчат? Гермиона медленно, как боязливая лань, подошла и села рядом с ним на кровать. Ей казалось, будто признание высосало из неё все силы. Она взяла его безвольную руку, накрыла своей рукой и тихо произнесла, глядя перед собой: — Я люблю вас. И давно. Потрясённый, сбитый с толку, он не отнял руки. Так они и сидели. Северус слушал её частое дыхание — признак бушующих внутри чувств — и боялся, что не устоит, позволит себе поддаться этому буйству юности и красоты. Он свято верил в то, что ни одна женщина не способна его полюбить, и вот… Как не вовремя. Что ответить? Ему подумалось, нужно её успокоить. Что говорят в таких случаях? Впрочем, всё равно. Что бы он ни сказал, всё будет не то. — Нам обоим сейчас одиноко. Я тоже привязался к вам, Гермиона, за эти месяцы. Время было тяжёлое. Возможно, как раз поэтому… — голос не слушался его. Он с трудом заставил себя высвободить руку из её ослабевших пальцев. Она нахмурилась. — Но это не любовь. Вы поторопились. Ну и пусть, пусть он лишал себя шанса на наслаждение, которым грезил. Он не мог позволить желанию доминировать над опытом и рассудком, как это характерно для беспечной юности. Он прекрасно знал, чем кончаются такие истории. — Я поняла, — сказала Гермиона. Она чувствовала себя униженной, оскорблённой и отвергнутой. Лохматая заучка. С чего она взяла, что может понравиться ему? — Я вас не привлекаю. Так и скажите. Снейп посмотрел на неё тяжелым, полным глубочайшего сожаления взглядом. — Скоро ваша увлечённость пройдёт, и вы поймёте, что я — не лучший выбор. — Вот только утешать меня не надо! — она резко встала, так, что пружины заскрипели, и, накинув пальто, вышла из палатки. От её слов Снейп непроизвольно дёрнулся. В них была до остроты знакомая обида и боль. Сейчас Гермиона очень напоминала ему его самого — семнадцатилетнего подростка, страдающего от неразделённых чувств. Северус устало помассировал лицо и покосился на место, где она только что сидела, и где теперь было только смятое покрывало. Он всё сделал правильно. Он поступил, как подсказывал опыт. Тогда почему на сердце так гадко, что хочется пойти в лес и рвать крапивник голыми руками, пока на них не останется живого места, пока он не перестанет их чувствовать, пока он вообще не перестанет чувствовать что-либо? Мятущаяся душа. Снейп всегда был таким, сколько себя помнил — снаружи глыба льда, а внутри… нет, здесь явно закралась какая-то ошибка, иллюзия. Человек состоит не из одной души, не из одной личности. Каждый человек состоит из десятка, из сотни, из тысячи душ. Самоцвет с множеством играющих граней. Если бы это было так, если бы Снейп был одной душой, одной личностью, его бы сейчас не раздирало на части от таких разных побуждений. Ах, как он ненавидел это, и как обожал, как боялся, и как хотел испытать снова этот трепет, волнение, желание, изнеможение, обнимающую тоску, задыхающееся счастье: весь тот ураган чувств, который трясёт сердце до исступления и сносит голову. Боялся и хотел. Хотел и боялся. Потому что последние двадцать лет он провёл во сне и вдруг проснулся. Потому что вновь позволить себе чувствовать было до одури страшно. Потому что он слишком хорошо знал: обратная сторона любви — боль. Снейп не был трусом. Не боялся пойти на риск, вступить в схватку с опасным противником, погибнуть в бою, а девятнадцатилетней девчонки испугался. Слизняк, размазня, нюниус. А она… она была так близка, она пришла к нему с беззащитной решимостью, в наивной уверенности и абсолютной невинности сердца и чувств, она принесла ему в дар свою нетронутую молодость… и он лишил себя блаженства увидеть, как её милое лицо расцвело бы радостью и тишиною восторга… Снейп нащупал в кармане презерватив, который так и не убрал на дно сундука. Безумие. Молодая хорошенькая девушка по какой-то невероятной, непостижимой причине считает его привлекательным. Шутка ли? И как обидно, что он не может насладиться этим, ведь ему совершенно нечего ей дать. Он снова провёл пальцем по выпирающему кольцу в упаковке презерватива. И какой смысл гнаться куда-то, спасать весь мир, когда не можешь ухватить для себя даже маленький кусочек удовольствия, такого простого, обыденного, человеческого? Снаружи завывала метель, бросая комья снега на брезент. В такую погоду легко можно было подхватить простуду. Он поднялся с кровати и набросил куртку, попутно вспомнив старую присказку: «Мотылёк, мотылёк, не лети ты на этот свет. Ведь это не свет, а костёр, в котором ты сгоришь заживо». Он нашёл её на берегу притока Северна. Она стояла неподвижно и смотрела вдаль, куда уходили чёрные извилины ручья. Порывы буйного февральского ветра трепали её волосы. Вдоль берега бродили утки. Одна из них косолапо прошагала мимо и, клюнув землю, снялась с места. — Ну хватит. Заболеете. Идёмте в палатку. Она не обернулась. Шерстяное пальто облегало её тонкую фигуру. Бледный шарф мотало на ветру. — А пусть бы я заболела и умерла. Так лучше. Перестать существовать. Перестать чувствовать. — Гермиона… ну что вы… — он вздохнул, не зная, что ещё сказать. Она повернулась к нему, её раскрасневшиеся глаза смотрели внимательно, губы дрожали то ли от холода, то ли от желания плакать. Она набрала в грудь воздуха — раненая птица, падающая с обрыва в последней попытке взлететь. — Зачем вы пришли сюда? — Чтобы просить вас вернуться в палатку. — Разве вам не всё равно? — Не хочу, чтобы вы заболели. Её сердце сжала тупая боль. Лицо сделалось ещё печальнее, глаза наполнились влагой. Она не выдержала, всхлипнула и вся затряслась. А Снейп почувствовал себя дураком. Ни дать ни взять, сцена из дрянного романа. Некоторое время он метался, словно внутри него шла какая-то борьба, затем подошёл и осторожно коснулся её плеча. Гермиона тут же прильнула к нему, дрожа, как тростинка, в его руках. Они стояли, не двигаясь, оцепенев от холода. Гермиона не торопилась освободиться из его объятий, продолжая наслаждаться этой хрупкой близостью. Снейп тоже не спешил отпускать её. — Вам ведь хорошо сейчас? — спросила она, уткнувшись ему в плечо. — Да, — не стал он врать. Они одновременно посмотрели друг на друга, и тогда Северус всё осознал. Он нужен ей. Эта нужность, эта потребность, эта жажда была написана на её лице, плескалась в её глазах, и это было до боли сладко… Он вдруг ощутил своё всемогущество, убежденность в том, что, если бы его не было на свете, миру бы недоставало чего-то важного… ей не доставало бы его. — Зачем я вам. Вы молоды, красивы… — Вы считаете меня красивой? Её припухлые от укусов влажные губы приоткрылись, а заплаканные глаза распахнулись шире. Снейп сглотнул. — Да. Гермиона обвила руками его шею. Тяжело дыша, он подался вперёд, теперь уже точно зная, что не оттолкнёт её ни за что на свете. Поцелуй был долгим и совсем не таким, как она фантазировала себе. Снейп будто боялся проявить излишний напор и этим только провоцировал её. Гермиона захватывала своими губами его тонкие обветренные губы, проникала языком ему в рот, его тяжёлое дыхание и крепкие объятия возбуждали и пугали её. Когда они оторвались друг от друга, она неловко улыбнулась, и поёжилась от холода. Снейп кивнул в сторону палатки, и они молча пошли рядом по хрусткому снегу.

***

В тот миг, когда молодым и крепким телом Максимилиана завладело древнее зло, имя которому Баал, иссохшее тело старика Моракса вновь стало принадлежать своему хозяину. Взгляд Моракса ошалело бегал по окружающему пространству. Старик напоминал полоумного, которому стёрли память. Он глянул на свои костлявые, в морщинах руки, и не узнал их, провёл по лбу ладонью, чтобы вытереть испарину, но вместо густой шевелюры, ощутил залысины и пучки жидких волосков, зачёсанные назад. Последнее, что он помнил, как он, молодой юноша, читал втайне от отца древнее заклинание, а потом появились жуткие жёлтые глаза, и его словно выключили. Моракс оглядел окружающих, его взгляд задержался на Абаддоне. Несколько мгновений отец и сын смотрели друг на друга, а затем Моракс зашевелил губами. В его голосе отразилась скорбь, а в глазах застыл ужас. — Прости, папа. И он рухнул вниз. — Нет! Не-е-ет! Альфред! Абаддон бросился к сыну, но ощутил как невидимые верёвки сковали его тело. Он злобно уставился на Чаффнела, держащего в руках палочку. — Пусти! — Он просто потерял сознание. Переселение отняло много сил. Вам не следует заходить внутрь круга. Завершим ритуал как положено, а потом приведём его в чувство. Чаффнел и сам не верил в то, что говорил. Он видел, как дрогнуло тело Моракса, как тот застыл и повалился на пол. Но главным сейчас было защитить Абаддона. Эмоции в работе с демонами опасны. — Он просто потерял сознание, — напряженно повторил Чаффнел. — Давайте завершать ритуал. Бывает, человеку настолько тяжело принять страшную правду, что он способен поверить в самую очевидную ложь. Вот и Абаддон, почувствовав облегчение от слов Чаффнела, перестал вырываться. — Да, да. Мой мальчик. Он наконец-то свободен. Моракс лежал без движения, и его грудь не поднималась от дыхания.