Концепция "Трех обезьян" для попаданки (пока завершен)

      А5158.       Это теперь мое имя здесь, в лабораториях глубоко под землей, куда вообще не проникает солнечный свет, зато в достатке ультрафиолетовых ламп. Мне кажется, что моя кожа из-за столь долгого нахождения под ними становится нездорового землистого оттенка, но я не могу сказать точнее, потому что свет ламп слишком холодный, поэтому все, даже наши врачи, не выглядят здоровыми. Если бы у меня остались волосы, то, я думаю, они приобрели грязно-буро-рыжий цвет. Сказать точнее я не могу, потому что при поступлении в лабораторию меня побрили налысо. В какой-то степени так даже удобнее, потому что мне не нужно ухаживать за своими волосами, но быть лысым все равно непривычно.       А5158 — теперь это мое имя-кличка, на которую я вынужден откликаться.       Про свое настоящее имя — Чуя Накахара — я был вынужден забыть, но я храню его в памяти, как драгоценность, потому что не хочу потерять самого себя в происходящем.       Я помню не только его, но и свое имя в прошлой жизни — Тамара Кошкина. Оно уже для меня не такое важное, но я все равно стараюсь его помнить, несмотря ни на что.       Чтобы не забыть, кто я такой.       И как появился на свет.       Но это все равно сложно, потому что с каждым днем мне все сложнее сосредоточиться, но я с боем вырываю каждое свое воспоминание, не давая забрать их. Я — это я. И все, что я помню, делает меня таким, какой я есть. Я не позволю никому покуситься на мою личность. Я не хочу забывать, хотя вся та обработка, которую на нас проводили, была направлена именно на это. К счастью, Вишенка вмешался, так что мои воспоминания остаются со мной, хотя мне ежедневно приходится все прогонять внутри себя, чтобы не забыть.       Большего для меня, по крайней мере пока, Вишенка сделать не сможет, так как это повлияет на ключевое событие.       Я нахожусь здесь, в лабораториях, уже так долго, что полностью потерял счет времени. Кое-как ориентироваться я могу только по приемам пищи, когда нам притаскивают подносы строго два раза в день, и сну, когда лампы притушают. Приглушают, но не выключают полностью. Наверное, чтобы, если кто-то из детей попробует сбежать, это быстро обнаружить и поймать беглеца. Именно в это время, когда лампы светят чуть слабее, но все равно почти ослепляя нас светло-светло-голубым, мы и должны спать. Первое время я не мог уснуть совершенно, и постоянно мучился от головной боли. И я знаю, что не один был такой, потому что слышал множество детских голосов, которые плакали.       Мы не могли спать при таком ярком свете, но ради нашего комфорта никто не собирался приглушать лампы еще сильнее. Именно поэтому приходилось учиться спать так. Это было очень сложно, но со временем мы привыкли. Люди — ведь существа, которые способны приспособиться практически ко всему. Вот мы и научились спать при ярком свете, просто не обращая внимание на него.       Я не знаю, сколько именно нахожусь в этом месте, но спал я уже раз сорок. А пищу принимал уже раз восемьдесят, наверное. Призраки, которые не оставили меня и продолжают приходить ко мне в гости, хотя и не особо любят задерживаться, говорят, что прошло уже больше полутора месяцев. Не знаю, то ли я так мало теперь сплю, то ли нас реже кормят, то ли еще что, но факт оставался фактом — прошло уже полтора месяца, а я спал всего сорок раз. Ну, думаю, учитывая то, в каких условиях мы сейчас живем, не мудрено сбить выверенный детством график еды и сна.       Даже не знаю, что я стал бы делать, если бы ко мне не приходили призраки, принося с собой хоть какие-то новости. Мне кажется, что они боялись задерживаться в лабораториях, потому что местная атмосфера выглядела очень угнетающей. Ну, я их не виню. Самое главное, что они не бросили меня и продолжили возвращаться, хотя могли бы этого и не делать. Все-таки, призраки — существа свободные, которых после смерти ничего почти не волнует. Одно то, что они на протяжении стольких лет постоянно были со мной и навещали…       Ну, спасибо им.       Нам, детям, было очень страшно, потому что мы оказались в той ситуации, которую никогда и представить себе не могли. Ну, я мог, но не суть. Я со своим взрослым разумом хоть немного был подготовлен к этому, но эти дети, которые действительно дети… Мне действительно жаль, что я ничего не могу поделать с этим. Могу лишь стараться улыбаться и приободрять соседей, которые сидят в небольших боксах рядом со мной. Наши комнатушки четыре на четыре метра похожи на аквариумы с прозрачными стенами, где есть только кровать, больше похожая на тюремную койку, и ведро в виде туалета. Помнится, в прошлой жизни я ходил на экскурсию в СИЗО. Так вот, в их камере предварительного индивидуального заключения и то было больше удобств.       По крайней мере, там туалет хотя бы был огорожен, так что нельзя было рассмотреть, как заключенный пользуется им. Тут же вместо него было ведро, и каждый мог полюбоваться тем, как ребенок на глазах у всех вынужден ходить в это ведро. Ну, хоть туалетную бумагу дали, и на том спасибо. На мое счастье, мы были слишком маленькими, чтобы сильно стесняться (хотя я все равно стеснялся немного), и я просто не представляю, как себя чувствовали некоторые подростки (да, были и такие), «награжденные» подобными удобствами.       Впрочем, в нынешних реалиях мы быстро приспособились к подобному, так как это событие было мелочью на фоне остальных.       Я изначально был морально готов к тому, что в лаборатории, в которой я оказался, испытаю все круги ада на земле. Однако, оказывается, я и на десять процентов не был готов к тому, что тут будет происходить. Впрочем, я думаю, что мало кто смог бы подготовиться к тому, что происходило дальше, даже если ты примерно понимаешь, что произойдет. Оказывается, моя фантазия и наполовину не работала, как у наших ученых-мучителей.       Впрочем, надо сказать, что поначалу, кроме ярко и постоянно светящих ламп и туалета в виде ведра, все остальное было вполне неплохим и даже более-менее нормальным. Нас сразу же не потащили в лабораторию расчленять или ставить эксперименты, хотя мне и не нравились жадные взгляды ученых. Как хищники, которые выбирают себе кусочек повкуснее. Правда, учитывая местные реалии, скорее ребенка поживучее и с набором генов поинтереснее.       Все началось с банальных анализов, во время которых ученые пытались узнать о каждом ребенке абсолютно все, вплоть до наследования цвета глаз, волос и генеалогическое древо до седьмого колена. Ученые работали с нами, воспринимая нас не более, чем материал, поэтому не стеснялись болтать о наших анализах между собой и делиться какими-либо открытиями. Думаю, если бы на моем месте был обычный четырехлетний ребенок, он бы все равно ничего не понял. Наверное, именно поэтому те спокойно разговаривали между собой, никого не стесняясь.       Да и что им переживать, учитывая, что все дети, которые находятся здесь, получили билет в «один конец»? Даже если их отбракуют или они каким-то чудом смогут выжить во время экспериментов, их все равно убьют, тела утилизируют, а записи засекретят, чтобы никто не смог повторить даже шага в технологии запечатывания Бога. Выживет только тот ребенок, который окажется удачным экспериментом. Вот только это будет не жизнь, так как скорее всего он остаток ее проведет либо в лаборатории в качестве подопытного, либо в армии в качестве оружия страны, либо где-то еще.       Мне очень жаль детей, которые пройдут через этот ад и умрут, но Вишенка и Смерть уже пообещали, что те переродятся и проживут долгую и счастливую жизнь. Это все, что я могу сделать для них сейчас, потому что сейчас, несмотря на гравитацию, я всего лишь слабый ребенок. А еще я вынужден оставаться и ждать, пока Арахабаки все-таки смогут запечатать, потому что эту точку сюжета нельзя изменить.       И запечатать Бога Разрушений и Хаоса они смогут только в меня.       Тамару Кошкину.       Накахару Чую.       А5158.       Мне правда жаль, что остальные дети умрут, но это лучше, чем в них окажется Арахабаки. Как мне объяснил Вишенка, для других его сила и аура — как битое стекло, проглоченное внутрь. Это будет каждый день, каждая минута ада, когда внутри тебя постоянно ворочается колючий еж, пытающийся своими иголками пробить себе путь наружу. Я не знаю, почему для тела Чуи Арахабаки не представляет такой угрозы, но, по крайней мере, я смогу с этим Богом жить и даже без особых мучений.       Кстати, благодаря тому, что эти ученые так спокойно, ничего не опасаясь, болтали рядом с нами, я узнала, что у меня — третья группа крови (резус отрицательный). Честно говоря, это стало для меня большим открытием, потому что я никогда не задумывалась, какая у меня может быть группа крови в прошлой жизни. Например, в предыдущей у меня была самая распространенная — вторая, правда резус, как и здесь, был отрицательным, а не положительным. Несмотря на все происходящее в лабораториях, я на некоторое время пришла в полностью благодушное расположение духа, потому что это развлекло меня.       Особенно мысль, что людей с отрицательным резусом не так уж и много — всего около пятнадцати с чем-то процентов. Надо же, а я, оказывается, достаточно большая редкость. Правда, еще большей редкостью я был бы, если бы у меня была четвертая группа крови с отрицательным резусом, но чего не имеем, того не имеем. Разобраться бы с теми картами, которые в данный момент есть у меня на руках…       После того, как ученые у нас взяли анализы и выяснили все, что хотели, началась наша обработка. Мне, несмотря на мое психологическое образование, достаточно трудно судить о том, как именно эти люди достигали подобного эффекта, но к концу так называемого «курса» почти все дети больше напоминали пустых и ко всему равнодушных, но почему-то живых кукол. Со стороны это смотрелось очень странно и жутко. Просто представьте, что большая часть детей почти все время, когда не проводит в лабораториях с учеными, равнодушно сидит на кровати, уперев совершенно пустой взгляд в одну точку, изредка моргая и почти никак не шевелясь.       Бррр… Ну и жуть.       У меня с обеих сторон были вот такие молчаливые "куклы"-соседи, и я вообще старался не отсвечивать и не шевелиться почем зря, потому что в ином случае они поворачивали к тебе голову и принимались все тем же пустым и равнодушным взглядом смотреть на тебя. И это было еще более кошмарно. Мне даже представить сложно, что в такие моменты испытывают здесь нормальные обычные дети без багажа знаний и моральной поддержки и источника новостей в виде призраков, как у меня.       Хоть я ничуть и не пострадал от подобного, но старательно изображал из себя подобную «куклу». Слишком было жутко от того, что тут творилось. Не хочу знать, что именно произойдет с детьми, у которых была устойчивость к такому ментальному вмешательству. Именно поэтому я старательно изображал из себя такого же равнодушного и почти полностью пустого ребенка, пялящегося куда-то пустым взглядом. Ладно, признаю, я был куда более активным, но лишь тогда, когда точно знал, что на меня никто из ученых не смотрит. Камер видеонаблюдения почему-то в этом месте не было, так что я пользовался этим.       Наверное потому, что ученые не думали, что такие маленькие дети или даже подростки станут их обманывать, изображая из себя такую вот пустую «куклу». В свободное время, которого у меня теперь было слишком много, я отвлекал себя тем, что мысленно читал книги в своей голове, которые мне туда благородно загрузил Вишенка еще в момент моего перерождения. Видимо, он знал, что делать, чтобы его «подопечный» в подобном месте не сошел с ума. Мысленное чтение книг очень помогало, когда ученые и какие-то другие люди в белых халатах проводят с тобой какие-то манипуляции, которые должны были сломать твою психику.       А я, как вы понимаете, в овощ, полностью подконтрольный ученым путем промывки мозгов или через наркотическую зависимость от соответствующих таблеточек, от которых меня теперь блевать тянет от одного их вида, превращаться не стремлюсь.       Но, как я и говорил, были дети, на которых не действовали эти манипуляции. И я был благодарен своей паранойе и предусмотрительности, когда не стал дергать тигра за усы и еще в первый раз изобразил из себя «куклу» после первой «сессии» обработки. К тем детям, у которых оказалась устойчивость, пригласили какого-то эспера со способностью, которая может стирать память. Это я, кстати, от своих друзей-призраков услышал. А еще я видел тех, кто побывал на приеме у него. Там не осталось даже каких-то инстинктивных движений, как у детей-кукол. Просто абсолютно чистый и белый лист.       Это, кстати, было еще более жутко. Например, потому, что те даже не шевелились. Просто лежали на постелях, безвольно вытянувшись и положив руки поверх одеяла, и пустым взглядом смотрели в потолок. Они не могли самостоятельно есть, ходить в туалет и даже не могли спать. Ученые пытались что-то сделать с подобным, но в итоге у них ничего не получилось. В итоге их просто утилизировали через пару дней. Если я правильно понял их недовольные разговоры, они впервые стали сотрудничать с этим пользователем способностей, но что-то пошло не так, и способность «огрела» пострадавших слишком сильно. Они не сильно переживали, ведь эти дети не представляли для них большую ценность, так как нас и так было слишком много, просто им не нравилось, что что-то пошло не по плану.       Призраки сказали мне, что утилизированных детей, пострадавших от способности стирания памяти, было около двадцати штук. И что они даже не мучились, когда происходила утилизация, потому что были, по сути, совершенно пустыми оболочками без разума, чувств и желаний. Просто тело, в котором не было души. Возможно, то, что их утилизировали, даже лучше, ведь на что было бы похоже их растениеобразное существование?       И знаете, что в итоге было самым жутким для меня?       То, что их призраки все так же «лежали» на кроватях, в метре паря над ними, абсолютно пустым взглядом смотря просто в никуда. Иногда, когда я щурил глаза и присматривался, мне казалось, что их обвивают какие-то тугие цепи, уходящие куда-то вниз и не дающие им освободиться. Однако, когда я моргал, подобное пропадало, и я начинал думать, что мне даже просто кажется. Однако, Вишенка успокоил меня, сказав, что мне это действительно не кажется. Стерев этим детям абсолютно все воспоминания и даже личность, эспер тем самым даже стер для них возможность куда-нибудь уйти или переродиться. Пока те хоть что-то не почувствуют и не испытают, пока они хоть немного не оживут, перестав напоминать живых-не-живых кукол, они продолжат пребывать в подобном состоянии, даже если на это потребуется целая вечность.       Мне хочется истерически смеяться, хотя я не могу позволить себе подобного.       Только не здесь.       Блин…       Что эти чертовы ученые вообще с ними натворили?!       И главное…       Как я могу им помочь?

***

      С момента моего попадания в лаборатории прошло уже больше четырех лет. И это форменный кошмар. Наверное, я не сошел с ума только потому, что меня постоянно навещали призраки и наведывался во сне Вишенка. А еще я держался, потому что вспоминал про свою семью, Дазая и его подарок — банку, где находились тысяча журавликов. Да, как только я смог их пересчитать, я сделал это. А потом спрятал ее в свой невидимый браслет-сумку, чтобы ученые не смогли его отнять у меня. Не думаю, что они обратили на ее исчезновение внимания, но я на всякий случай еще несколько дней пристально следил за своим окружением и любым событием, направленным на меня.       В лабораториях было ужасно и очень непривычно. Вот только человек — тварюшка такая, что быстро ко всему привыкает. Я хоть и не сразу, но тоже смог привыкнуть к жизни здесь. Если так можно сказать, я что-то типа особенно ценного испытуемого, поэтому меня трогают очень редко, хотя и не погнушались сделать «ментальную обработку». Наверное, чтобы я меньше проблем им доставлял. А может, этим они преследовали какую-то другую цель?       Не знаю, но, несмотря на то, что я был особенно ценным «экземпляром», поначалу я содержался в точно таких же условиях, что и остальные. И со мной проводили почти точно такие же манипуляции, вот только не тащили в лабораторию резать или делать другие жуткие вещи, а просто исследовали — например, брали кровь, измеряли пульс, взвешивали и мерили рост. Они проводили со мной другую сотню абсолютно непонятных манипуляций и делали это почти круглосуточно, почти не давая мне отдохнуть. Пожалуй, это было одним из пусть и не самых сложных, но весьма надоедливых и выматывающих периодов в этой лаборатории. В основном, потому что я очень боялся, что они поймут, что я не такая уж и «кукла», но, кажется, их это совершенно не интересовало.       Их интересовали только мои анализы и прочие измерения. Мне не нравился их нездоровый энтузиазм, но я ничего не мог с этим поделать. Это не было особенно болезненно, просто неприятно. Я мог лишь терпеть и заниматься вещами, которые помогали мне хоть немного отвлечься от манипуляций с моим телом. Например, я спал. Иногда читал. Иногда смотрел на призраков, которые в эти моменты мельтешили вокруг меня, стараясь приободрить, и слушал их рассказы. Разговаривал с Вишенкой, который плаксиво жаловался мне на то, что один из его миров, который он так долго создавал, оказался разрушен из-за людей, которые пытались изобрести какое-то невероятно сильное оружие. Впрочем, жаловался он мне не только на это, а еще рассказывал много историй.       Я занимался этим и старался не теряться в хаосе происходящего, хотя иногда мне все-таки казалось, что я схожу с ума. Но нет, на мое удивление, несмотря на все происходящее, мой разум был по-прежнему здрав. Возможно, благодаря Вишенке, который предусмотрел подобное и обезопасил его. Ну, или это у меня на удивление гибкая и адаптирующаяся абсолютно ко всему психика. Или я слишком оптимист. Или мне моя любовь к Буддизму помогла. Как бы то ни было, главное результат — то есть то, что я не сошел с ума.       Примерно через четыре с чем-то месяца (по словам призраков) после того, как я оказался в этой лаборатории, меня к себе под крылышко взял какой-то местный ученый, который был очень важной шишкой. Именно тогда я готов был взвыть от того, что он со мной делал. Я был его любимым «объектом» для исследований. Сколько раз поначалу я оказывался в реанимации из-за слабого сердца или того, что в меня прыснули какой-то не тот препарат, и не упомнить. Иногда мне казалось, что этот не очень хороший человек учится на мне ставить эксперименты, хотя его уверенные движения показывали, что он уже опытный.       Однако, объяснить его любовь именно ко мне я так и не смог.       Иногда, когда все эти манипуляции были для меня особенно болезненными и травмирующими, Вишенка позволял мне отключаться или ненадолго отделяться от тела и свободно бродить по мирам. В такие моменты я был ему очень благодарен, даже если все равно чувствовал боль. Главное, чтобы она была отдаленной, и я не сходил из-за нее с ума. Я снова мог ходить по мирам, где не было людей, и морально отдыхать, набираясь сил перед следующим «свиданием» с этим типом.       Кстати, того мужика-ученого, которому я так приглянулся, совершенно не смущало то, что я могу в любой момент помереть от своего слабого сердца. Он просто брал себе в помощники некоторых подчиненных, которые откачивали меня и подключали меня к аппарату искусственной вентиляции легких и другим, чтобы я не умер. И продолжал экспериментировать надо мной.       На мое счастье и счастье того мужика, несмотря на то, что он так упрямо пытался отправить на тот свет, я выживал. То, что я выживал, скорее напоминало чудо, потому что любой другой ребенок на моем месте уже скончался. Думаю, за это стоит благодарить обещание Вишенки Смерти, что я к ней как можно дольше не попаду.       Я не хочу рассказывать о том, что со мной делали, потому что это не вызывает у меня каких-либо хоть сколько-нибудь приятных воспоминаний. Просто это постоянная и бесконечная боль, конца и края которой не видно. Просто ты постоянно падаешь во тьму, а потом снова просыпаешься, испытывая отвратительные ощущения по всему телу. Просто тебе плохо, а твое состояние усугубляют еще больше, не давая даже шанса отсрочить происходящее. У тебя раскалывается голова, першит в горле, в желудок словно битого стекла щедро сыпанули, в глазах — появилась Сахара, а слабость такая, что ты не можешь даже пальцем пошевелить.       Это просто какой-то непрекращающийся кошмар, от которого ты не можешь проснуться, как бы ни старался. Словно ты оказался в фильме «Кошмар на улице Вязов», вот только здесь все еще хуже, потому что там — ты хоть можешь попытаться не спать, а здесь… Это реальность, которая превращается для меня в пытку.       Каждая попытка этого горе-ученого заканчивалась частичным провалом для него и не слишком приятными ощущениями для меня. Не знаю, почему он такой упрямый и почему ему приглянулся именно я. Честное слово, мужик, выбери себе кого-нибудь другого! Если ты продолжишь так надо мной измываться, я тебя даже возненавижу! Пожалуй, он первый, от кого меня буквально тошнит при первом взгляде на него. Иногда мне хочется заснуть и больше не просыпаться, но я держусь, потому что знаю, что скоро это должно закончиться.       По крайней мере, Вишенка обещает, что это произойдет скоро, и я склонен ему верить, поэтому терплю. Я не знаю, каким это неожиданным образом во мне окажется Арахабаки, и как я буду выбираться, если все еще не хочу никого убивать, но, думаю, со временем я разберусь. Просто я хочу, чтобы весь этот ужас поскорее закончился.       Знаете, именно в лабораториях я вспомнил, что не спросил у отца, знает ли Мори-сан, куда именно меня отправили?       И если знает… Сказал ли он это Дазаю?       Я надеюсь, что нет, но не могу не волноваться об этом.       Я просто хочу оказаться на свободе. Хочу повидаться со своей семьей. Надеюсь, с ними все хорошо. Хочу встретиться с Дазаем и крепко-крепко обнять его, а потом поговорить с ним. Надеюсь, что, когда мы встретимся, он будет тем же милым и тихим мальчиком, который мне так нравился. Хочу получить ответы на свои вопросы. Хочу перестать быть живой куклой, которая не имеет возможности сопротивляться тому, что с ней делают.       А еще я устал питаться пресной похлебкой и хочу есть нормальную еду!!! Мясо там. Или плавленый сыр. И блины с вареньем и сметаной хочу. И арбуз хочу. И яблоки. И мандаринчики… И сладости. Очень хочу сладости… Особенно мармелад. Можно ли сказать, что я попытаюсь выбраться из лаборатории исключительно ради того, чтобы поесть нормальную еду? Возможно.       А еще ради встречи со своей семьей и Дазаем. Интересно, Осаму продолжит так преданно и обожающе смотреть на меня или уже успел меня забыть? Этот взгляд — одно из самых приятных и теплых воспоминаний для меня, которые продолжают оставаться для меня якорями в этом море хаоса, боли и отчаяния.       Знаете, на меня никто и никогда так не смотрел. Даже те парни и девушки, с которыми я в свое время встречался. Да, мы нравились друг другу. Нам нравились наши отношения и наши тела. Нравилось то, что мы можем серьезно не относиться к этим отношениям, хоть и встречались. Но знаете… Пожалуй, кроме родителей, которые меня действительно любили (любили в обеих жизнях, пусть они и мало чем походили друг на друга), Осаму — первый человек, пусть и ребенок, который смотрел на меня с таким восхищением и теплом.       Надеюсь, что, когда мы встретимся, он не успеет растерять эту невинность. Я не хотел бы, чтобы он превратился в того безэмоционального ехидного парня из канона, который никого к себе не подпускает, над всеми издевается и постоянно режет себя, чтобы хоть немного выплеснуть свои чувства. Думаю, у него было что-то вроде депрессии, которая усугублялась патологическим неумением выражать свои чувства. Он просто не мог рассказать о них окружающим, потому что боялся, что над ним посмеются. Впрочем, над ним ведь и смеялись окружающие, воспринимая все его попытки суицида не более, чем блажью.       Мне вот просто интересно… Чуя хоть немного знал, что именно гложет его напарника и почему именно тот стремится заниматься подобным? Я понимаю, что у них были отнюдь не самые лучшие отношения по вине обеих сторон (нельзя сказать, что Накахара в этом виноват меньше, чем Дазай — тут скорее подойдет: два сапога пара), но все-таки? Знал или нет? Догадывался? Ему было все равно? И если знал, то пытался ли он ему помочь?       Ах, столько вопросов, которые заставляют задумываться о всех гранях их взаимоотношений, но это хоть немного отвлекает меня от того, что происходит в лаборатории, в которой я заключен на достаточно длительный срок.       Хочу выбраться отсюда на свободу…       И покушать чего-то нормального.       И обнять Осаму.       Не знаю уж почему, но последнее для меня особенно важно.