Концепция "Трех обезьян" для попаданки (пока завершен)

      В лаборатории мне, наконец, исполнилось девять лет. Трудно праздновать, когда ты живешь в лабораториях, где тебя постоянно мучают, не оставляя ни на мгновение, но я все равно порадовался самому факту моего рождения. Ведь жизнь — это по-своему чудо. Когда-то давным давно я смотрел видео, название которого было что-то типа «что было бы, если бы тебя не существовало на свете». Ну, или как-то так… Так вот, там было сказано, что сложение твоих генов, в результате которых ты и появился, это всего лишь одна… миллионная? миллиардная? триллионная? В общем, была очень малая вероятность, что ты появишься на свет, но ты появился.       Так что меня действительно можно считать чудом (и не важно, в той жизни или этой).       Я — чудо, и все тут!       Даже несмотря на то, что мой характер немного вредный, я все равно чудо!       Я радовался не столько своему дню рождения и тому, что стал на год взрослее (хотя это тоже), а тому, что приблизился к тому моменту, когда наконец-то окажусь на свободе. Призраки спели мне несколько поздравительных песен, поднимая настроение, а Вишенка подарил торт и еще какие-то артефакты, которые я еще не разбирал. Мне в лаборатории не до этого, и я разберу их потом, когда окажусь на свободе и буду в безопасности. Хотя мне кажется, что эти артефакты далеко не самые простые, и я просто не понимаю, зачем именно Вишенка дарит мне это, учитывая в каком именно мире мы находимся (Это не Гарри Поттер, честное слово!), но я не могу отказаться, потому что это было бы невежливо.       Да и подарки мне понравились, потому что они были действительно красивыми. Правда, я так и не понял, зачем именно мне подарили погремушку со звездочками и месяцем. Зато записная книжка в старинной обложке со стертым на обложке текстом мне понравилась. Особенно желтоватые чистые страницы.       Если я правильно подсчитал, Дазаю на данный момент около… двенадцати с половиной? Не знаю, но мне очень хочется узнать, как именно он изменился. Не знаю почему, но я действительно слишком сильно хочу с ним встретиться. Я по своей семье тут не так скучаю, как по Осаму. Он был таким милым ребенком… Такая прелесть. Хочу с ним встретиться.       Иногда я думаю, что моя жизнь в этом мире не очень хороша. Не ужасна, конечно, но тем не менее. Поначалу она была очень хорошей, и я действительно — слышите? — действительно был счастлив. У меня была любящая семья, и я старался не вспоминать про ту, которую покинул по собственной глупости, проиграв гравитации (не зря мне всегда говорила мама, что сначала надо думать, а потом уже делать). Но я просто не могу лить слезы по уже пролитому молоку. Разумеется, я все еще безумно скучаю и не могу не винить себя в том, какие именно страдания они испытали по моей вине, но я довольно быстро все отпустил.       Возможно, эти лаборатории — мое наказание за то, как я всегда слишком быстро все забываю, особенно плохое?       За то, что я так быстро отпустил своих родных, даже не задумавшись над тем, что они по мне действительно горевали?       Знаете, если так подумать, я ведь всегда привык обходиться малым. Не знаю, виновато ли в этом мой склад характера или все-таки воспитание, но я никогда не хотел получить больше, чем у меня уже есть. Возможно, в этом частично было виновато время, когда я рос — это были жестокие девяностые, проведенные в русской глубинке. Нет, тогда было уже много товаров, которые можно было купить, но… Довольно сложно достать какие-либо хорошие и модные вещи школьным учителям, которыми были мои родители. Единственная более-менее хорошая и дорогая вещь — моя фарфоровая кукла, которую я разбил. Да и мои постоянные «подвиги» в семье денег не прибавляли, а лишь уменьшали их.       Выживали в мое детство мы огородами, а еще друзьями, братьями-сестрами и бабушками-дедушками (отцами-матерями) моих родителей. Честно говоря я не помню, чтобы мы особенно сильно нуждались в чем-то, но и очень богатыми нас нельзя было назвать. Скажем так, мы были среднестатистической семьей, которая периодически находилась на грани бедности, когда я в очередной раз что-то отчебучивал.       В общем, я привык обходиться малым и всего добиваться своим трудом. Я даже в университет поступил на бюджет. Опустим, сколько именно я пахал, чтобы хорошо сдать экзамены и в школе, и в университете, но своего я добился. Да и университет окончил вполне неплохо, потому что учеба мне действительно нравилась и была интересна, а не чисто интересовал красный диплом (я до сих пор в нем особой пользы не вижу).       Впрочем, я отвлекся. Я хотел сказать, что в прошлой жизни меня родители, брат и некоторые люди, с которыми я более-менее крепко общался, всегда в шутку называли матерью Терезой. Потому, что я очень заботился обо всех, кто нуждался в моей помощи. Я просто не представлял, что можно как-то иначе, ведь моя забота об окружающих и была моей жизнью. Именно поэтому я и выбрал профессию социального работника, а потом глупо умер. Меня обнадеживает и очень радует, что я спас детскую жизнь, но моя смерть и страдания, которые из-за меня получили родные, заставляет думать, что я не настолько хороший, и не особенно преуспел в своем принципе «не совершать зла».       Вроде бы спас ту девочку, но одновременно заставил своих родных и близких, которые меня любили, страдать. Мда… С этим нужно будет быть поосторожнее, чтобы не сделать окружающим еще хуже.       Так вот, моя жизнь в этом мире, которая поначалу была очень хорошей и, даже, счастливой, сейчас не очень хороша. Она больше похожа на ад, потому что лаборатории…       Но я все равно люблю ее и хочу жить.       Не важно, как сильно плохо и больно мне, но я все равно с оптимизмом смотрю в будущее. Это не может длиться вечно, и я знаю, что скоро точно окажусь на свободе и тогда смогу найти свою семью, а еще Дазая. Почему-то именно Осаму является ключевой частью этого плана, потому что именно с ним я хочу встретиться больше всего на свете. Я знаю, что это будет лишь после того, как во мне окажется Арахабаки, и поэтому я терпеливо жду.       Мне не нравится это чувство почти полной беспомощности в лаборатории, ведь от меня, по сути, ничего не зависит. Все зависит исключительно от ученых, которые что хотят, то и творят со мной. Я могу выступать лишь покорной куклой, потому что не могу уйти. По крайней мере, до того момента, пока во мне не окажется Бог Хаоса и Разрушений. Это неприятно, но от некоторых моментов ни мне, ни Вишенке (а он демиург!) никуда не уйти, так что только и остается, что ждать и ждать, и ждать. Просто бесконечное ожидание. Вишенка помогает мне и отвлекает, как может, но все равно происходящее здесь иногда слишком сильно расстраивает меня.       Даже не знаю, что бы я делал, если бы со мной не было Вишенки или призраков, которые хоть немного скрашивали происходящее.       Я, думаю, что это все-таки мое наказание за то, что я умер по своей глупости и заставил своих родных страдать.       Ну, это было бы логично.       Честно говоря, я думал, что за прошедшие четыре года прошел всевозможные круги ада на земле. Разумеется, мне было очень плохо и больно, от чего я как минимум пару раз в день по несколько нестерпимо долгих минут пылал в агонии, которую мне специально устроил мой личный мучитель экспериментатор. Я действительно стал ненавидеть его, но все равно пытался оправдать. Я всегда думал, что нет абсолютно плохих людей, потому что у каждого человека своя точка зрения и своя морально. Но даже через четыре года я просто не могу понять, как эти ученые так спокойно могут обращаться и совершать подобное с детьми. Я знаю, что сейчас эти дети не сильно отличаются от овощей и кукол, где нет ни намека на личность, но все-таки…       Как они могут проделывать подобное с детьми, и не чувствовать даже угрызений совести? Я не хочу, но вынужден признать, что они даже хуже чудовищ, потому что совершать подобное добровольно… Нет, возможно, кого-то из них и заставили, но я таких не видел. В основном я встречал тех, кто с огромным энтузиазмом берется за дело, не обращая внимания ни на что. Меня всегда очень сильно тошнило, когда я видел подобный энтузиазм в их глазах и маниакальную заинтересованность. Особенно мерзко это было, когда они копались во выпотрошенных внутренностях и мило улыбались.       При каждой удобной возможности я сбегал от происходящего в другие миры или перемещался к Вишенке, потому что мне совершенно не хотелось находиться рядом с этими мерзкими людьми. Впрочем, если честно, мне их даже людьми назвать трудно, потому что люди не должны испытывать такой интерес и радость от очередного эксперимента на беззащитных детях. Это просто чудовища, которые по какому-то странному выбрыку судьбы стали людьми.       Не думаю, что после произошедшего смогу нормально относиться к людям в белых халатах и смотреть на них без дрожи и отвращения. Впрочем, мое видение мира сильно изменено, ведь я не просто обычный ребенок, а взрослый в его теле. А иначе, боюсь, у меня бы точно развилась фобия врачей. А так я смогу более-менее нормально относиться к ним, как и раньше. Тем более, что русские люди не очень любят обращаться к врачам, предпочитая полагаться на таблетки и микстуры, и лишь в самом последнем случае пойдут к нему.       В общем, не думаю, что мое отношение к врачам сильно поменяется, но я все-таки однозначно буду опасаться их.       Не уверен, что смогу забыть этих чертовых врачей-экспериментаторов, чтоб им икалось.       Самое смешное, если подобное вообще можно назвать так, здесь в том, что горе-ученые так ничего и не сделали мне с сердцем. Они частично укрепили мое тело, сделали меня более живучим, провели вообще все, что только можно, но ничего не стали делать с моим сердцем. Просто «прекрасно», да? Я все-таки надеялся перестать быть инвалидом. Они вообще думали о том, что я буду делать и как действовать, если во мне все-таки окажется Арахабаки? Или они просто не рассчитывали на это?       Если все-таки рассчитывали, то это очень дебильно, как по мне, но я ничего не могу им сказать.       Я хотел сказать, что эти ученые с огромным удовольствием ставили на детях эксперименты и не сильно обращали внимания на то, во что именно превращаются их тела. Я очень благодарен хотя бы за то, что эти дети просто не понимают, что с ними происходит. Их пустое существование, конечно, тоже не являются образцом гуманности, но это лучше, чем если бы они сходили с ума от нескончаемой боли и мучались от всего остального. Это просто… слишком жестоко. Это не является таким уж страшным, потому что многие фильмы ужасов были куда страшнее, но это более… мерзко, противно, отвратительно.       Знаете, не могу не провести аналогию с Рокудо Мукуро. Если тот прошел хотя бы десятую часть того, что творили с этими детьми ученые, я прекрасно понимаю его желание уничтожить всех, кто хоть как-то к этому относится. Не принимаю, но понимаю. Возможно, он только из желания мести держался и окончательно не сошел с ума. Чокнулся немного, но хоть в какой-то степени остался более-менее адекватным человеком. Я немного восхищаюсь им, ведь тот был ребенком, пусть и имел поддержку в виде Чикусы и Кена. Даже мне с моим взрослым восприятием очень сложно смириться с тем, что происходит, хотя я и понимаю необходимость этого. Плюс у меня есть Вишенка и призраки, так что мне полегче.       Но это все равно очень тяжело для меня, даже если я периодически могу «убегать» от этого ада. Мне не нравится, что мой мучитель так много времени уделяет мне и почти игнорирует всех остальных детей. Ну, учитывая, что именно он делает со мной, это хорошо (для остальных), но меня напрягает, почему я у него в любимчиках. Ему слишком сильно нравится проводить эксперименты надо мной, и это очень плохо для меня. Думаю, он даже не обращал бы внимания, даже если бы я умер (это же сколько исследований и опытов можно провести!), вот только загвоздка — ему, да и остальным ученым, я нужен живым. А значит, я не просто расходный материал, и надо мной трясутся, как над писаной торбой.       И это тоже напрягает.       Потому что за четыре года я уже понял, что подобные энтузиазм врачей по какому-либо поводу не сулит ничего хорошего тому, кто вызывает этот самый энтузиазм.А значит, меня в очередной раз будут ждать нелегкие времена.       В принципе, я их понимаю — я единственный из первой партии, кто выжил и выдержал абсолютно все их эксперименты. Кстати, эти сволочи ученые привозили в эту лабораторию несколько партий большого количества детей, но все эти дети не выдерживали больше одного-двух экспериментов с ними. И только я такой «счастливчик», что до сих пор жив. Разумеется они испытывают энтузиазм, глядя на меня.       Впрочем, если бы не Вишенка это было бы гораздо сложнее для меня, а так с его помощью я пропустил большую часть того, что именно делали с моим бессознательным телом. Думаю, это к лучшему, потому что и того, что я помню, мне хватило с лихвой. Я не боюсь сойти с ума, потому что моя личность стабильна именно моим умением сосредотачивать свое внимание на приятном. Мой оптимизм спасает меня даже в такой ситуации, в какой я оказался в лаборатории.       Конечно, мне страшно, плохо, грустно и неприятно, но я знаю, что это однажды закончится. Это ненадолго. Я не всегда буду жить в этой лаборатории, и довольно скоро окажусь на свободе, так что я могу потерпеть то, что со мной будут делать. Но это мне все равно не нравится.       Мысленно обреченно вздыхаю, когда меня снова подхватывают и несут в лабораторию. Интересно, им еще не надоело меня таскать туда-сюда? Мне кажется, с точно таким же успехом они могли меня оставлять в лаборатории, раз уж они каждый день тягают меня туда. Впрочем, не буду я ничего подсказывать. Это их проблемы, если не додумались до этого. Да и не думаю я, что смог бы спокойно уснуть, если бы в моем поле зрения маячили предметы, которыми меня почти что вскрывали. Хотя почему почти что?       Вскрывали, и не раз.       Я снова оказываюсь на операционном столе, уже морально готовясь к тому, что будет дальше. К счастью, в этот раз мне делают укол, и я засыпаю. Я не буду чувствовать боли, а это здесь уже хорошо.

***

      Здесь тихо, холодно и мокро.       Хлещет дождь, падая из свинцовых, тяжелых даже на вид, туч. Дует промозглый ветер, и я кутаюсь в длинную тонкую белую ткань, которая напоминает собой простыню. Она тянется за мной шлейфом, и я не могу ее подобрать, потому что длины моих рук и ног не хватает. Я не хочу оказаться под дождем и холодным ветром без защиты.       Я иду по совершенно пустому городу, где есть все здания и даже ездят машины, но вот людей нет совсем. Это похож на город призраков или на один из тех пустых миров, в которых я побывал по разрешению Вишенки. Мне здесь жутко, потому что совершенно никого нет, и это пугает. В мирах Вишенки мне никогда не было страшно, а тут… Жутко, даже несмотря на то, что я не чувствую какой-либо угрозы.       Шлепаю босыми ногами по лужам и ежусь от холода, растерянно рассматриваясь по сторонам. Что эти горе-ученые со мной вообще натворили?! Я жив? Судя по тому, как я ощущаю себя, да, я жив. Но не сказать, что стало от этого понятнее, что со мной. Какое-то внутреннее чутье подсказывает, что я в своем подсознании, как в Наруто. Еще «лучше», потому что я совершенно не понимаю, почему мое подсознание — это совершенно пустой город.       Если это действительно так, то в моем внутреннем мире очень жутко.       Заворачиваю за угол и сажусь напротив кучи с мусором. Честно говоря, не самое лучшее место, но по-моему все равно, где именно сидеть. Тут везде жутко, а здесь я чувствую хоть какое-то спокойствие. Молча рассматриваю мусорные баки, машинально раздумывая над тем, что они больше похожи на американские, чем на российские или японские. Кстати, в Японии вообще есть мусорные баки? Просто я никогда их не видел…       Слышу как что-то падает что-то металлическое, и у меня сердце в пятки уходит. Особенно если учитывать, что в этом мире я совсем один. Только бы не монстры это были… Только бы не монстры…       Молчу и хлопаю глазами, рассматривая… черную кошку, которая вспрыгивает на крышку одного из мусорных контейнеров и оборачивается, внимательно рассматривая меня. Мне хочется истерически смеяться, так как я уже успел осознать всю глупость и странность данной ситуации. А потом я замираю, пытаясь понять, откуда именно в совершенно пустом городе, где я точно был совершенно один, взялась черная кошка.       Только не говорите, что это мой личный глюк, пожалуйста.       А в следующий момент я уже шарахаюсь назад, потому что кошка прыгает ко мне и в воздухе обращается в человека, растягивающего губы в широкой и немного безумной улыбке: — Ну здравствуй, Накахара Чуя. — Ну здравствуй, мой личный глюк. — ошалевши шепчу я, и по тишине понимаю, что ляпнул что-то не то. Пытаюсь исправить ситуацию. — Э… Здравствуй, Арахабаки? — Узнал-таки. — довольно улыбается мне Бог Хаоса, от чего его улыбка становится даже… милой. Примерно как бензопила, которая тебя хочет распилить. Внимательно рассматриваю его, вынужденно признавая, что представлял его несколько иначе. На вид ему было около восемнадцати-двадцати. У него были короткие темно-красные (я бы даже сказал алые) волосы, очень бледная кожа, немного острые уши. Его глаза были разного цвета — левый совсем простой, человеческий, серый; правый будто заволокла сама тьма, и лишь красный уголь зрачка горел из этой тьмы (чем-то гуля напоминает…).       Он был худым и симпатичным, а еще на его шее был рубец, будто ему одним махом срезали голову. Одежда напоминала мне классику мафиози — темно-бордовая рубашка под цвет волос, черные брюки и до блеска начищенные черные ботинки. Он курил, а еще чуть вверху ключицы с правой стороны я мог рассмотреть татуировку А5158 — номер моего имени-клички. Глядя на него, я окончательно убедился, что это лишь мой глюк. — Я не твой глюк. — тот усмехается, снова напоминая сумасшедшего. А потом присаживается передо мной на колени и протягивает руку. — Присоединяйся, Чуя. — К кому? — с сомнением кошусь на его руку. Без обид, но он больше похож на демона, который пытается отобрать мою душу. Не думаю, что Вишенка позволит сделать это, но перестраховаться не помешает. Арахабаки мне нравится, но осторожность не помешает. Тот закатывает глаза и смеется, от чего мне хочется предложить ему пройти несколько психологических тестов. — Как скучно. — вдруг говорит он, полностью теряя все веселье. Он смотрит на меня, все еще держа руку передо мной. — Ты выбран моим сосудом. Поэтому я предлагаю тебе присоединиться ко мне.       «Ага, а еще к темной стороне. У нас есть печеньки» — закатываю глаза, вспоминая знаменитую фразу. Но, как такового, выбора у меня особого нет. Он вроде бы неплохой тип. По крайней мере, я искренне думал, что он будет гораздо хуже и более… сумасшедшим. — Допустим, я соглашусь. А какая у вас выгода в этом? — спрашиваю, склоняя голову чуть набок. Тот кривится, будто лимон проглотил: — Этот гребаный демиург… Он сказал, что ты — мой сосуд, который сможет мне помочь восстановить силы. Да и ты будешь в плюсе, так как горе-ученые что-то там перемудрили, и ты сейчас умираешь. — он усмехается, глядя в мои широко раскрытые глаза. Ну, в принципе, я что-то такое и подозревал. То-то я удивился, что он так рано появился. Видимо, Вишенка подсуетился, так как уже не мог вытаскивать меня самостоятельно. Ну, или в этот раз все было гораздо хуже, чем обычно. — Ты не выглядишь особенно испуганным.       Смотрю на Арахабаки и пожимаю плечами. Что я могу сказать? У меня всегда было недостаточно инстинкта самосохранения. К тому же, я никогда не боялся смерти, хотя и любил жить. Да и я был уверен в том, что Вишенка сделает все возможное, чтобы я выжил, так как Смерть очень-очень не хочет видеть меня у себя в чертогах. Думаю, с нее сталось бы вернуть меня Вишенке, заявив, что я еще слишком рано. — Скажем так, Смерть меня в ближайшее время видеть не хочет, так что… — пожимаю плечами и мило улыбаюсь. — Хм… Возможно, мы сработаемся. — тот ухмыляется и уже с охотой протягивает мне руку. Только тут замечаю, что у него на правой руке на указательном и среднем пальце двойное кольцо (ну, или как оно там называется?). — Присоединяйся. Давай же, Чуя.       Я уже собираюсь протянуть руку ему в ответ, а потом замираю, пораженный догадкой: — Они ведь все умрут, если я приму тебя, верно? — я не знаю, что и чувствовать. С одной стороны мне жалко их всех, с другой же… ну, ученые это заслужили, да и дети мучаться не будут. Но мне все равно не хочется убивать их или делать хоть что-то другое. Слишком жестоко.       Он остро смотрит на меня и кривится: — А тебе их прямо-таки жалко? — выгибает бровь, зло усмехаясь. Вздыхаю и киваю. Он долго смотрит на меня. — Ты же знаешь, что они этого заслуживают больше всего? — Да, но… а как же дети? — От этих детей не осталось ничего — даже душ. Только остатки былых чувств и эмоций, которые прикованы к месту их упокоения. Если мы разрушим его, они будут свободны. — он усмехается. Не понятно, доволен он или нет, что именно я стану его следующим сосудом.       Молча смотрю на него и киваю.       Уже без малейшей тени сомнения хватаю его за руку, чувствуя что-то похожее… на тепло? Словно приобрел то, что изначально должно было быть твоей частью, но по какой-то причине отсутствовало. Можно ли сказать, что я получил еще одно необычное существо в семью? Пока об этом еще слишком рано говорить, но все-таки… возможно…       Отчаянно кричу и выгибаюсь, когда меня распирает от огромной по своей сути силе, которую мое тело просто не может выдержать. Я нахожусь в какой-то колбе с жидкостью, и я вижу, как по ней расходятся трещины. Я вижу, как по лаборатории мечутся в панике ученые, что-то крича друг другу.       Последнее, что я увидел, прежде чем провалиться в беспамятство и хаос выплескивающейся силы, как на пороге лаборатории появляется какой-то мужчина. Я успел уловить красный шарф, длинные темные волосы, шляпу, светлые брюки и серое пальто. А еще увидел в его руках что-то похожее на… телефон?       А дальше было беспамятство.

***

      Я на дрожащих ногах стоял посреди полностью разрушенного места и с ужасом оглядывался по сторонам. Я знал, что с приходом Арахабаки получу силу, но не думал, что она будет настолько ужасающей. Я чувствовал тупую боль в груди — там, где находится мое сердце. Я чувствую, как мои мышцы гудят от перенапряжения и боли, а внутри у меня будто все превратилось в кровавую кашу, и лишь сейчас мой организм потихоньку восстанавливается.       Оседаю на землю, машинально отмечая, что почти полностью голый, и отчаянно плачу, сожалея о загубленных жизнях. Мне безумно жаль, что я убил всех этих ученых, даже если они мучали меня, но так надо было. Окей. Ладно. Я просто не могу придумать себе ни одного оправдания. Я их убил. Осознанно сделал выбор в пользу того, чтобы их уничтожить.       Я знаю, что они не люди, а лишь чудовища, принявшие облик людей, но я все равно не могу их не жалеть. Радует в этой ситуации лишь то, что призраки детей были на свободе, и сейчас медленно растворялись, чтобы переродиться. Я лишь шепчу непослушными губами молитвы за упокой их душ, чувствуя, как по моим щекам стекают горькие слезы.       Я знаю, что у меня просто не было другого выбора, но мне все равно безумно жаль, что я убил их. Я не хотел, но тем не менее… Я убил их, и с этим ничего не поделаешь. Но мне все равно жаль. Это в первый раз, когда я отнял чью-то жизнь. В этот момент я думаю, что лучше бы я был тем, кто погиб, чем если бы я стал убийцей. Мне так жаль… жаль…       Я не знаю, сколько именно я сижу на одном месте, свернувшись в клубок и уже почти беззвучно шепча сорванным голосом молитвы.       Я чувствую, как мне на плечи опускается чей-то пиджак, терпко пахнущий знакомым одеколоном. Поднимаю голову и всхлипываю, стараясь улыбнуться дрожащими губами: — Мори-сан, я… я рад вас видеть.       Он смотрит на меня нечитаемым взглядом и вздыхает, обнимая и прижимая к себе: — Поплачь.       И я плачу. Вцепившись в него, рыдаю так, как никогда не рыдал в своей жизни. Никогда не думал, что во мне может быть столько слез, боли и громкости. Но после этого мне и правда становиться чуть-чуть легче. Но это не значит, что мне жаль меньше… Я все еще чувствую столько вины, что убил, а не продолжил терпеть. Если бы знал, что от осознания этого будет так больно, то никогда бы не согласился принять Арахабаки.       Так мерзко от осознания, что я теперь убийца, и я чувствую себя… грязным. Чем я лучше тех ученых, которые творили все эти ужасы? Только тем, что те погибли быстро? Тем, что призраки детей свободны? Чем я лучше? Чем?! Моя истерика не проходит, а лишь усиливается, и я чувствую, как меня колотит. Боль в сердце усиливается. Почти уверен, что снова схлопочу сердечный приступ, даже несмотря на вмешательство моего внутреннего Бога. — Бедный ребенок… — шепчет Огай. Чувствую укол в шею и вздрагиваю, ощущая, как истерика прекращается, мое тело расслабляется и медленно накатывает чувство сонливости. Значит, во мне теперь снотворное и успокоительное, да? Ну, наверное, это действительно лучший вариант в этот момент. По крайней мере, сердечного приступа удалось избежать.       Мори-сан куда-то несет меня на руках, закутав в свой пиджак, и я то проваливаюсь, то снова просыпаюсь. Мой организм никак не может определиться, спать ему или все-таки нет. Уверен, что это влияние Арахабаки. Это немного раздражает, но я эмоционально перегорел и устал, так что малодушно радуюсь этому равнодушию и внутренней пустоте. На еще одну истерику меня сегодня точно не хватит. Потом в одиночестве полью слезы, когда мое состояние немного стабилизируется.       Мори-сан садится со мной в машину, устраивая рядом с собой на заднем сиденье, и велит водителю трогаться. Я чувствую от него острую вину и еще что-то терпкое… злость? Пока мы едем, я дремлю, положив голову ему на колени. Огай гладит меня по отросшим волосам и переговаривается с кем-то, и я то и дело улавливаю обрывки разговора: — Да… теперь успокоится… снова сбежал?.. бедовый… его друга… передай ему… исключено… этот ребенок…       Он еще некоторое время что-то говорит, а потом кладет трубку и снова гладит меня, мягко произнося: — Прости, Чуя-кун. Я не знал, где ты, так что не смог вовремя придти. Кансуке не говорил мне, что он… — Мори-сан кривится, и по его лицу пробегает тень. Мое зрение расплывается, так что я с трудом могу понять, о чем именно он думает, но брезгливость, вину и ярость ощущаю отчетливо. Не знаю, почему я так уверен, что он испытывает именно это. Но я просто уверен.       Молча качаю головой и бледно улыбаюсь, снова прикрывая глаза и стараясь заснуть: — Ничего.       Я не думаю, что он смог что-нибудь изменить, и поэтому не имею права злиться на него.       Вздрагиваю, когда по салону автомобиля разносится какая-то веселая мелодия. Мори-сан вздыхает, хмыкая что-то похожее на: — А он быстрее, чем я думал. — и берет трубку. Я устало выдыхаю, начиная медленно засыпать. Кажется, там кто-то что-то кричал знакомым голосом. Дазай? Не уверен, но сонливость слишком сильна, чтобы я пытался с ней бороться. Да и поспать мне действительно не помешает. Последнее, что я услышал, прежде чем окончательно заснуть. — Да успокойся ты, чудовище. Нашел я его, нашел.       Дальше была темнота и… чьи-то родные объятия, которые сжимали меня так крепко, будто боялись потерять. В них я не чувствовал ни страха, ни вины, ни ненависти к себе. Только спокойствие и умиротворение.