Хрустальный кораблик

      – Мама, ты не поверишь, кто приехал! – Шэрон услышала торопливые шаги и радостный голос сына; она повернулась, встречая его. Джеймсвошёл в комнату матери, на ходу снимая шарф и пиджак.       – Михаэля! Он приехал, говорит, насовсем!       Шэрон всплеснула руками:       – То-то у тебя глаза горят! Значит, Михи вернулся, это замечательно! Но почему же он не пришел? Надеюсь, ты пригласил его на ужин?       – Да, он может прийти завтра. А ещё у него теперь есть сын. Приемный. Думаю, это не проблема, правда?       – Конечно, пусть приходят вдвоём, я приготовлю его любимые стейки.       И вот настал тот вечер, которого все ждали с таким волнением. Шэрон достала лучшую скатерть и столовые приборы, приготовила мясо по любимому рецепту Михаэля. Она хлопотала у стола, Брайан курил трубку, сидя в любимом кресле с газетой, а Джеймс стоял у окна, теребя штору, и вглядывался в сумерки, ожидая увидеть знакомый силуэт. Наконец показались фигуры мужчины и ребенка.       – Они идут.       Шэрон поправила причёску у зеркала и встала у двери, Джеймс рядом. Он смотрел на брата, все того де Михи и в то же время другого, взрослого, возмужавшего человека и испытывал непонятное волнение.       Раздался стук в дверь.       "Как тогда", подумал Джеймс. Со стука в дверь всё началось, и всё начинается снова.       – Боже, Михаэль, какой ты стал красивый!       Шэрон обняла и поцеловала своего приемного сына. В её глазах блеснули слёзы.       – Ну а как вас зовут, молодой человек? – обратилась она к высокому худенькому мальчику со светлыми волосами и серьёзными голубыми глазами.       – Ник, мэм.       — Николаус, но мы зовём его просто Ник, — пояснил Михаэль.       – Очень приятно! А я миссис Кросс или просто Шэрон. Проходи.       Джеймстоже пожал руку мальчику, затем Михаэлю. На короткое мгновение они встретились взглядами, и гость поспешно отвел глаза.       Шэрон посадила мальчика рядом с собой и трогательно ухаживала за ним, Михаэль сидел напротив Джеймса.       Брайан спросил Михаэля:       – Ну, молодой человек, расскажите, чем вы занимались в ГДР?       – Да, Михи, ты писал про учебу в военном училище, службу в Казарменной народной полиции. Почему же ты ушел? Я помню ты всегда говорил, что хочешь защищать людей, – спросила Шэрон.       Михаэль помолчал, затем бросил взгляд на ребенка и сдавленно проговорил:       – Знаете, после событий июня пятьдесят третьего* я больше не хочу и не могу подчиняться приказам. Тем более если КНП, в которую я поступил по приезде в Восточный Берлин, использовала форму и знаки различия советского образца, то Национальная народная армия ГДР** выдает запасы униформы Вермахта. Конечно, без нацистской символики, но всё равно. Вы же понимаете, эту форму я надеть не могу!       Повисло неловкое молчание.       Через несколько минут Шэрон предложила тост:       – Михаэль, дорогой! Мы очень рады тебя видеть. За тебя, твои успехи здесь.       Брайан кивнул.       – Мы рады, что ты стал самостоятельным, но знай, что здесь тебя всегда ждут. Мы все тебя очень любим.       – Спасибо, миссис Кросс. Я бесконечно благодарен Вам за всё, что Вы для меня сделали. Я тоже Вас люблю.       Михаэль быстро взглянул на Джеймса, тот отчего-то смутился и опустил глаза.       – Да, Михи, заходи чаще, – негромко сказал он.       – И ещё: можешь приводить к нам Ника, я с огромным удовольствием с ним посижу, если у тебя будут дела. Или, например, вы с Джеймсом захотите сходить в кино или на матч.       – Я тоже хочу на матч! – заявил Ник, осмелевший от заботы и внимания Шэрон.       – А что, это идея! – улыбнулся Михаэль.       – Пожалуй, – неуверенно пробормотал Джеймс.       Чёрт, почему ему так неловко, ведь они выросли вместе, они почти братья?       – Может, пойдем наверх, сыграем партию в шахматы, как раньше? – предложил он Михаэлю.       – Хорошо, только одну, а то Ник заскучает, – Михаэль с нежностью, удивившей старого друга, посмотрел на мальчика.       – Не волнуйтесь, я его развлеку!       Голос Шэрон звенел радостью.       Поднимаясь, Джеймс оглянулся и увидел, как светлая головка мальчика склонилась над иллюстрированной книгой об автомобилях, которую его мать раскрыла на своих коленях.       – Здесь почти ничего не изменилось, – заметил Михаэль, оглядывая комнату друга.       – Да, наверное, я консервативен. Черными или белыми?       И будто время повернуло вспять. Они снова были теми мальчишками, что так любили играть вместе, и не было никакой неловкости, лишь беззлобные подтрунивания друг над другом и азарт игры.       – Джеймс, а ты встречаешься с кем-нибудь? — внезапно спросил Михаэль, заглядывая брату в глаза.       – Нет, – просто ответил тот. – Мне многие нравятся, но пока не выбрал ту самую.       Он улыбнулся Михаэлю, пристально глядевшему на него. Тот выдавил мимолетную улыбку, заморгал длинными черными ресницами, пряча взгляд.       – А ты?       И снова этот долгий прямой взгляд, заставляющий Чарльза едва ли не краснеть.       – Ну так...?       Пауза затянулась. Джеймс растерянно бегал глазами по лицу брата, но выражение его было нечитаемо, лишь в глубине черных глаз горели искорки.       – Нет, Джеймс, мне было не до того, – наконец ответил Михаэль и переместил фигурку. – Тебе шах.       – Вот чёрт!       – Не переживай, будет еще время отыграться!       Шэрон позвала всех на десерт, и мужчины спустились вниз.       Позже, когда Джеймс провожал гостей, он двумя руками пожал протянутую ладонь молодого мужчины.       – До встречи.       Михаэль плжал его ладонь и сдержанно кивнул и, держа приемного сына за руку, вышел в темноту позднего лондонского вечера. Дома, отправив сына мыться и спать, он сел перед камином с бокалом виски в руке и погрузился в воспоминания.       ***       В тот день Михаэль стоял на посту у стены, разделяющей Берлин на Западный и Восточный.       Ничего не предвещало грядущих роковых событий, был обычный летний день. Многим солдатам было томительно скучно и тяжело стоять на посту, неся дежурство у стены. Но не Михаэлю. Он привык к одиночеству. Общество сослуживцев было ему не близко, это были люди отстраненные, сухие, строго следующие правилам. Для несения службы это прекрасно, но между ними не было приятельских отношений. На работе – только работа, так принято у немцев. Как же Михине хватало теплого, доброго взгляда голубых глаз Джеймса! Только теперь он до конца осознал, насколько важна для него была поддержка друга и брата, как она буквально вытаскивала его с темного дна депрессии после ареста родителей. Джеймсвсегда был в мыслях Михаэля. Часто ему вспоминались их совместные посиделки в саду особняка Кросс в Англии. Безмятежные счастливые моменты их прекрасной светлой дружбы. Эти воспоминания согревали душу в бесконечные одинокие дни.       В первые годы жизни в ГДР Михаэль был уверен, что успокоится, вырастет из этой юношеской влюбленности, как вырастают из детской одежды. Но он ошибался. На память вдруг пришло одно солнечное утро: скомканные простыни, ласковые тонкие руки, мягкая грудь, пышные бедра и длинные светлые волосы. Лина, так её звали. Михи одевался, собираясь к себе, она игриво приглашала его остаться, но мужчина лишь сдержанно улыбался и качал головой. Он бегло поцеловал её на прощание, он торопился, ведь было воскресенье, день, в который приходили письма от Джеймса. Михаэль помнил выражение растерянности и досады на её лице, ждущий взгляд. Он понимал, что не может дать Лине того, чего она хочет – любви, семьи, детей. Спускаясь по лестнице, он поймал себя на мысли, что письмо от друга детства для него важнее, чем прекрасная женщина, готовая его полюбить. Как же это было неправильно! Но всё-таки, придя домой с заветным конвертом, бережно разгладив его на столе и вглядываясь в такой знакомый и родной почерк, он, наконец, чувствовал себя счастливым, пусть совсем ненадолго. Как ни старался, Михаэль не мог прекратить любить Джеймса.       Была еще одна девушка, что зацепила его больше других. Он тогда стоял на посту в Восточном Берлине, у стены. Был погожий день, мимо проходили люди, проезжали детишки на самокатах. Михи провожал их ласковым взглядом. Слышался чей-то смех. Михаэль отгораживался от этих звуков, замыкался, приказывая себе не думать о собственном одиночестве.       Вдруг, – взмах чьих-то длинных темных волос, мимолётный заинтересованный взгляд голубых глаз:       – Доброго дня вам, солдат.       Игривый женский голос, милые ямочки на щеках, солнце пробивается рыжинкой в каштановых волосах. Симпатичная девушка улыбаясь стояла прямо перед ним и отмахивалась от друзей, что прошли на несколько шагов вперед и теперь звали её.       – А мы в кафе за углом. Маленькая кофейная с зелеными окнами, знаешь?       Михаэль улыбнулся и едва заметно кивнул.       – Допоздна там будем, приходи.       И она убежала. Остаток смены Эрик думал о ней, и мягкая улыбка не покидала его губ. Симпатичная, веселая девушка. И вправду стоит пойти, развлечься, сколько можно сидеть и грустить одному, как старику? Но он знал, что не придет. Ведь он видит в ней другого человека. Того, по которому так отчаянно скучает. Кому пишет каждую неделю, рассказывая о своей жизни в ГДР. Разве он сможет смотреть в её голубые глаза и не думать о глазах Джеймса? Гладить её темные волосы и не вспоминать, что солнце так же играло в мягких прядях брата… Он не сможет её любить в полную силу, значит, и не имеет права делать её несчастной. Улыбка Михаэля померкла, лицо его вновь стало сосредоточенным и непроницаемым, каким и должно быть у солдата.       Но это было давно, а сегодня прохожие не смеялись, и не было видно озорных малышей. Небольшими группками люди стали вдруг появляться поблизости. Преимущественно мужчины. Лица собраны, серьезны, совсем не похожи на лица простых отдыхающих. Постепенно эти группы слились в толпу. Михаэль видел нескольких членов КНП, одетых в штатское. Люди развернули транспаранты с лозунгами против действующего правительства. Ог был осведомлен о выступлениях рабочих пять дней назад, но там поднимались вопросы экономики. Теперь же, очевидно, забастовка переросла в политическое восстание, а это было уже серьезно. Михаэль услышал приказ задерживать бастующих, при необходимости применяя оружие. Он подчинился приказу, но на душе было неспокойно. Бастующие сопротивлялись, Михаэль близко видел их негодующие глаза, решительные лица и ненавидел себя. Эти люди просто хотели справедливости и достойной жизни. Он не хотел им зла. Но когда остальные бойцы КНП начали стрелять, он поднял ружье и выстрелил.