Хрустальный кораблик

      Когда Михаэлю исполнилось восемнадцать, шел 1948 год. Война уже закончилась, и парень решил уехать на родину отца, в ГДР. В то время он увлёкался идеями социализма, всерьёз веря, что они способны создать прогрессивное справедливое общество.       Кроссам было грустно расставаться с парнем, которого они давно считали членом своей семьи, но они уважали его выбор и стремление к самостоятельности.       В последний вечер все собрались за небольшим столом с изысканными мясными блюдами и сладким пирогом. А ночью Михаэль зашел в комнату Джеймса. Несколько минут он просто стоял и смотрел на спящего брата, запоминая его черты, впечатывая в свою память этот овал лица, изгиб чувственных губ, мягкие темные локоны, разбросанные по подушке, затем присел у кровати, легко поцеловал его в губы и прошептал:       – Лайла тов, аhyв.*       И ушел. Но он не знал, что Джеймс не спал.       Увиделись они только через восемь лет.       Джеймс шел по Карлайл стрит в шумном и как всегда людном Лондоне. Он уже несколько лет учился здесь в университете, штудируя генетику. Парня очень увлекал этот предмет, он обожал рассказывать друзьям и даже девушкам забавные факты о причудливом сочетании генов, за что его шутя прозвали Профессором.       У Кросса было хорошее настроение, ведь вечером он собирался на студенческую вечеринку и рассчитывал познакомиться там с кем-нибудь симпатичным. Вдруг его взгляд выхватил высокую фигуру в толпе: знакомый разворот плеч, черная смоль волос, прямая спина. Мужчина повернулся, и Джеймс резко остановился: он узнал этот красивый, гордый профиль.       – Михаэль?!       Джеймс кинулся к нему, улыбаясь. Михи тоже повернулся и пошел навстречу. Они обнялись.       – Какими судьбами, Михи? Когда ты вернулся?       – Два дня назад.       – Ты не торопишься? Присядем, поговорим?       Джеймс показал на ближайшее кафе. Михаэль согласился, и они сели за столик, заказав по чашке кофе.       – Ну как ты? По делам тут? Надолго?       Глаза Джеймса светились неподдельной радостью, и Михаэль улыбнулся.       – Насовсем, Джеймс.       – Да? Я рад, очень. Но почему? Ты же так рвался в ГДР.       – Ты знаешь, всё оказалось не так радужно, как я себе представлял. Ты же знаешь про стену? За ней у многих остались родные. Люди хотели сбежать в ФРГ, перелезали через стену. Даже погибали.       – О, господи! Я не знал...       – Ну а про дефицит и несовершенство плановой экономики я тебе уже писал.       – Да, я помню.Слушай, а люди там какие?       – Разные. С одной стороны там такая гнетущая атмосфера. Отсутствие возможности выехать из страны, и потом ощущение, что за тобой постоянно следят люди из Штази. Жесткая регламентированность жизни. Это делает некоторых людей мрачными, закрытыми. Но с другой стороны там есть сильное чувство братства и взаимопомощи.**       — Понимаю, — протянул Джеймс. — Значит, ты разочаровался в социализме?       — Наверное. Нет, в нём есть хорошие стороны, но... Что в основе?Такая, знаешь, по-детски наивная вера в то, что, если ввести границы и запреты, то это убережет людей от жестокости.       Кросс молча покивал.       – Ну а ты как? – спросил Михаэль.       – Да всё нормально! Учусь. У меня много друзей.       Джеймсулыбнулся своей фирменной солнечной улыбкой, и у Михаэля ёкнуло сердце. Только один Джеймс умел так улыбаться и так смотреть своими небесно-голубыми глазами, будто понимал и принимал тебя со всем теплом своего золотого сердца.       – Ты скучал? – спросил Михаэль тихо.       – Да. Почему ты уехал, бросил нас всех?       Михаэля удивила боль в прежде всегда таких безмятежных глазах брата.       – Джеймс, я бы никогда тебя не бросил, я лишь хотел встать на ноги, чтобы вернуть вам то добро, которое вы мне сделали. И я хотел освободить вас от обузы.       – Михи, ты не был для нас обузой! Мы все тебя любили и любим!       Тут Кросс замолк, смутившись, так как вспомнил прощальные слова Михаэля, произнесенные восемь лет назад. На самом деле Кросс помнил их всегда, хотя не сразу узнал их значение.       Он поднял глаза на молодого мужчину и увидел вопросительное выражение в его глазах. Впрочем, Михаэль тут же отвернулся, посмотрел на дорогу и, помолчав немного, сказал:       – Знаешь, я ведь теперь не один.       – Вот как?       – Да, у меня есть сын. Приемный.       – Вот как, а сколько ему? Расскажи, откуда он?       – Ему десять. Зовут Ник. Его родители были мирными жителями, не фашистами. Погибли при бомбежке, незадолго до конца войны. Из развалин дома, куда попал снаряд, его вытащили советские военнопленные. Он помнит этот момент. Говорит, боялся их. Враги. Но они бережно откопали и отнесли его в госпиталь. Один даже прослезился и всё говорил ему на корявом немецком, что всё будет хорошо. Я встретил Ника у знакомой женщины, матери товарища по соцпартии. Она приютила малыша, но несколько лет назад тяжело заболела. Не хотела, чтобы мальчик попал в детдом, он такой, знаешь, ласковый, домашний. Ну я и... не смог его оставить, понимаешь?       – Понимаю, Михи. Ты хорошо поступил.       Джеймс положил руку на ладонь брата.       – Он сейчас в школе? Ты нас познакомишь? Да, и приходи к нам! Мама будет очень рада.       Михаэль молча кивнул, боясь дрожью голоса выдать эмоции, которые нахлынули на него из-за этого простого прикосновения. Больше всего на свете Михаэль бы хотел взять эту руку, поднять к лицу и целовать, целовать мягкую тыльную сторону ладони, ни заботясь ни о чистоте, ни о взглядах окружающих, ощущать как пальцы любимого ласково касаются его щеки...       Михаэль вздохнул, глядя на Джеймса, как тому показалось, испытующе:       – Я приду.