Хрустальный кораблик

      Олнако Джеймс так и не решался сделать первый шаг. Без Михаэля и Ника стало пусто в особняке Кросс. Шэрон недоумевала, почему её приемный сын больше не приходит в гости, скучала по малышу, которого уже стала считать своим внуком. Чарльзу было безумно больно от того, что он не мог всё вернуть, что они больше не общались так же легко и беззаботно, как раньше. Хотя... разве так уж беззаботно? Парень вспоминал все мимолетные взгляды, которые бросал на него брат, очевидно, не в силах  удержаться, и ему становилось неловко. В тоже время, это не было чем-то неприятным, отвратительным. Джеймс скореее недоумевал, считая чувство Михи неуместным. Потом его стала злить та мысль, что они вынуждены не видеться из-за признания Михаэля. Но злился он не на друга. Его возмущал сам факт, что такая любовь считается запретной, неправильной, даже грязной. Он чувствовал, что в чувствах Михи к нему нет ничего грязного.       ***       Как Джеймс постоянно думал о Михаэле, так же и образ брата был постоянно в мыслях и на устах Михи и его приемного сына. Как-то вечером, когда они вместе смотрели телевизор, мальчик впервые назвал Михаэля трогательным словом "папа".       – Пап, а мы еще пойдем к тете Шэрон?       Михаэль взглянул в обращенное к нему доверчивое милое личико, и его сердце вдруг сжалось от осознания того, что могло бы случиться с малышом, не забери он его.       – Конечно, пойдем, сынок. Тебе у них, значит, нравится?       – Да! Шэрон очень добрая и вкусно готовит. А Джеймс жутко умный, он столько всего интересного знает. Он мой друг, я его очень полюбил, – с непосредственностью, присущей детям, заявил мальчик и положил голову на плечо своего приемного отца.       – Я тоже его люблю, сынок, тоже, – задумчиво проговорил мужчина, целуя мягкие волосы на макушке ребенка.       ***       Джеймс долго лежал без сна, вспоминая яркие моменты их с Михаэлем дружбы, совместного взросления. Пытался вспомнить моменты проявления чувств Михи к нему. Всё яснее оформлялась в его голове мысль, что тот всегда был чуток и бережен в отношении к своему названному брату, что никогда он не пытался что-то получить от близости Джеймса, воспользоваться его наивностью...  Только один раз он позволил себе легко поцеловать спящего юношу.       Джеймс вскочил с кровати, встряхнул головой и поспешил в душ. Он был в смятении, объятый неясным чувством. Поразмыслив, он списал это на банальный стыд. Ополоснувшись, мужчина накинул халат, затем, помедлив у своей кровати, развернулся и направился в гостиную, где был небольшой секретер с крепкими напитками.       Глядя как темным янтарем блестит в широком бокале шотландский виски, юноша задумчиво положил голову на руки. Внутри у него снова всё горело и ему было легко осознавать, что это – всего лишь действие алкоголя.       – Скучаешь? – раздался вдруг мягкий женский голос. Это была Шэрон. Она подошла, потрепала как в детстве непослушные локоны на голове сына и тихо села рядом.       Джеймс ивнул, неловко глядя на свои руки.       – Я тоже. И все время думаю, как там Ник. Бедный мальчик остался без мамы... Ему бы не помешала женская ласка.       – Да, – ввздохнул Джеймс       – Может, наконец, расскажешь,  из-за чего вы поссорились?       – Мы не ссорились!       – Тогда в чем же дело?       – Он, он придумал себе нечто, ужасная глупость!       Шэрон вопросительно смотрела на сына, а Джеймс выдохнул, беспомощно разведя руками:       — Ох, мам, я не могу сказать.       Женщина посидела некоторое время молча, затем двумя решительными движениями разгладила юбку на своих коленях и встала:       – Сын, послушай меня. Что бы там ни было, вам надо договориться. Хотя бы ради ребёнка. И меня.       Шэрон твёрдо взглянула в глаза сыну, и он кивнул:       – Да, мама, пожалуй, я схожу к ним.       – Вот и хорошо. Скажи, когда соберёшься, я испеку пирог.       ***       На следующий день Джеймс стоял у дома Михи, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он смотрел на освещенные окна одной из комнат, и думал, что, Ник и Михаэль сейчас, должно быть, сидят в кресле и читают какую-то увлекательную книгу. Джеймс подумал, что очень хотел бы, чтобы они снова спокойно общались, чтобы ушла всякая неловкость между ним и братом, он жаждал сейчас быть там, хотел бы быть частью этого уютного мира. Он бы придумывал для мальчика самые интересные игры, например, они возились бы с солдатиками или железной дорогой на полу, а Михи сидел бы в кресле, читая газету и иногда посматривал на них. Джеймс и Ник ловили бы его улыбку и улыбались в ответ. Кросс так живо и натурально представил себе это, что вдруг стало больно, ведь их с братом отношения теперь такие сложные...       Набравшись храбрости, он подошел к двери квартиры друга и постучал. Михаэль открыл ему через несколько секунд, лицо его выражало крайнее изумление:       – Джеймс?       – Да, я пришёл навестить вас. Вот вишнёвый пирог, Ник любит, это мама передала, а я ему книгу купил...       Кросс покраснел, чувствуя, что говорит слишком быстро и выглядит нелепо. Будто напрашивается внутрь, подкупая брата пирогом.       – Заходи, – коротко бросил Михи, и, повернувшись, прошёл вглубь жилища. Джеймс рассеянно взглянул на его жилистую нервную спину, обтянутую тонкой чёрной водолазкой, поспешно закрыл за собой дверь.       Кросс прошёл в гостиную. Михаэль сидел в кресле у низенького столика с шахматами. Джеймс улыбнулся, он вспомнил, как много они играли в эту игру, будучи подростками.       – Некоторые вещи не меняются, – улыбнулся он, переводя взгляд на брата.       – Да, – кивнул тот, и обстановка немного разрядилась.       – А где Ник?       – Спит. Утомился после футбола.       – Понятно. Может, поставить чайник?       – Не надо, он шумит, разбудит нашего спортсмена.       Джеймс наконец поставил пирог на стол и подошёл к шахматному столику. Михаэль молча указал ему глазами на второе кресло, и парень сел. Теперь они были друг напротив друга.       – Михи, ты не должен нас бросать. Мама очень скучает, я ... я очень скучаю.       Джеймспочувствовал, что уши и щеки вновь начинают предательски гореть.       Михаэль молчал, а Джеймс стал разглядывать шахматные фигурки, чтобы не смущаться так сильно. Сгороговоркой он выпалил:       – Ты не виноват, что испытываешь тягу к мужчинам.       Михаэль тут же ответил, тон его был твёрдым и уверенным:       – А я и не считаю себя виноватым. Я просто не такой, как большинство. И потом не "к мужчинам", а "к мужчине".       Джеймс вскинул на него глаза и наткнулся на уверенный, чуть ироничный взгляд.       – Ну это... ну ладно, но ты хоть приводи Ника иногда! Мама ждёт.       – Да, хорошо. Он тоже по ней скучает.       – Ну вот! – обрадовался было Джеймс, но, как оказалось, чувство облегчения было преждевременным.       Михаэль отвернулся к окну, посмотрел в него некоторое время молча, затем вновь взглянул на Джеймса, и того поразила тьма его глаз, этого жёсткого выражения он раньше никогда не видел. А Михаэль вдруг сказал:       – Вы все слишком хорошо ко мне относитесь. А я ведь стрелял в людей. Там, у стены.       – Что?!       – Они старались перелезть. Незаметно. Кто-то за лучшей жизнью, а кто-то – просто, чтобы воссоединиться с родными. Ведь стена-то на самом деле невысокая, всего три с половиной метра.       Михи устало опустил плечи, положил локти на колени и сцепил руки в замок.       – С семьей, понимаешь? А я должен был охранять эту проклятую стену. Только позже я узнал, что это были люди, которые не представляли никакой опасности. И во время восстания 1953 года*, нам раздали оружие и приказали стрелять в своих сограждан. Кто-то убил девушку.       – Боже, Михи...       – Я стрелял выше, над головами людей. Умудрился никого не убить, – он невесело усмехнулся.       Прошло несколько тягостных минут. Джеймс наблюдал, как брат нервно сжимает сложенные в замок руки.       Затем Кросс подался вперёд и взял ладони Михаэля в свои.       – Послушай меня очень внимательно. Не вини себя! Ты все правильно сделал. И ещё. Мне неважно, что ты... что люди... – Джеймс безудержно краснел и не находил слов. Он не мог заставить себя поднять лицо и посмотреть в глаза брата, лишь разглядывал его руки, только сейчас заметив какие они крупные, но вместе с тем тонкие, чувственные, с длинными красивыми пальцами... Наконец Кросс мягко, но уверенно произнёс, будто делая вывод:       – Ты всё равно мой друг и брат и всегда им будешь.       – Спасибо, Джеймс.       Кросс взглянул в глаза брата, на пару секунд будто утонув в темноте больших глаз друга, настороженных, несчастных, на самом дне которых плескалась огромная нежность.       – Дядя Джеймс! – раздался вдруг тонкий детский голосок, и маленькие ладошки обняли Кросса за шею. Он широко улыбнулся, поворачиваясь и очень близко увидел сияющее лицо Ника. – Я так рад! Почему ты долго не приходил?       – Я ... мы болели, чтобы вас не заражать, – Джеймс виновато взглянул на Михи, будто извиняясь за свою ложь, а тот лишь понимающе усмехнулся и прошёл на кухню.       Джеймс обнял мальчика за плечи, показал ему гостинцы и подарки:       – Посмотри, какую книгу я тебе купил! Про пиратов, тут очень много картинок!       – Ух ты!       – А это пирог, твой любимый, вишнёвый, бабушка испекла.       – Ох, Джеймс, я так рад, что ты пришёл! Тебя так долго не было, я думал, ты нас забыл...       – Прости, малыш, мы теперь будем видеться чаще, обещаю.       После чаепития, полного улыбок и всеобщего удовольствия, Джеймс немного поиграл с мальчиком и засобирался домой. Велев Нику прибрать игрушки, Михаэль отправился проводить брата до двери. На пороге Кросс повернулся, еще раз повторяя предложение навестить их завтра:       – Пожалуйста, приходите. Мама будет очень рада. И я.       – Хорошо, Джеймс, мы придём.       Парень кивнул, вышел на улицу и снова обернулся, бросая последний взгляд на брата.       Тот стоял, прислонившись к косяку двери, с едва заметной улыбкой молча смотрел ему вслед, и мягкая, сумрачная ласковость его глаз всю ночь стояла перед мысленным взором Джеймса.