Иллюзия счастья

Чаще всего, утром Занзаса встречала «старая» мать — пустая и равнодушная оболочка. Порой это откровенно пугало, если учесть, что перед сном ему спокойной ночи всегда желала улыбчивая, деятельная женщина. Поэтому даже если он просыпался рано от шума, старался притвориться спящим. Смотреть на эти скачки было неприятно, и Занзас предпочитал попросту не открывать глаза. Не то, чтобы это как-то помогало убегать от правды. Если бы присмотрелся, то увидел бы: она меняется. Медленно, постепенно в ней раздувалась затухшая, казалось бы, искра. С каждым днем она все дольше задерживалась, вслушиваясь в его дыхание, все аккуратнее старалась уйти, не потревожив. Но… Занзас начинал привыкать. Утром, дождавшись хлопка закрывшейся двери, брал оставленный для него завтрак и направлялся бродить по городу, иногда присоединялся к играм, иногда влипал в какие-то драки, а поздно вечером в тесной комнатушке ждала жизерадостная, пусть и уставшая мать с едой из кафешки, в которой работала. Под осторожные вопросы (он даже отвечал!) и рассказы проходило почти все время до сна. Каждый новый день почти не отличался от предыдущего. И если Занзаса это, в принципе, устраивало — он хотя бы не голодал, да и крыша над головой имелась — то матери это, похоже, не нравилось. Всё чаще на её лице появлялось странное выражение ни то задумчивости, ни то усталости. Ещё Занзас привыкал к прикосновениям. Его могли потрепать по волосам, коснуться ненароком плеча или руки, стереть сухими теплыми пальцами грязь с щеки. Во сне он мог завертеться и проснуться едва ли не в объятиях. И если сначала дергался, отпрыгивал, то теперь даже внутри ничего не поднималось против. Это… Не то чтобы пугало — не всегда же он один был, и прекрасно помнил, что происходящее, в целом, абсолютно нормально. Но несколько напрягало, с какой скоростью всё произошло. Будто они всегда жили так. Если бы не безумие…

***

Сон нарушила упавшая на щеку капля. Дождя слышно не было, да и протекала крыша немного в другом месте, поэтому Занзас лениво повернул голову к потолку, но глухая темнота не дала ничего разглядеть. — Я тебя разбудила? — если бы не звуки, он бы и не понял, как близко находится мать, склонившись над ним — по носу щекотно пробежалась прядь волос. — Прости, Зан, — шепот сорвался задушенным всхлипом. Мальчик напрягся, не решаясь шевельнуться. Ему не нравилось происходящее. Не нравился этот тон, продолжающие капать слезы и чувство беспомощной обреченности, от которого начинало трясти. — С ней тебе будет лучше, — холодная, почти ледяная ладонь легла на его лоб, перебирая отросшую челку. — Она тянется к тебе. Не отталкивай. Что-то заставило шепнуть, пересиливая себя: — Мама? — так он не обращался к ней уже давно. Год, наверное. С тех самых пор, как привычная «мама» исчезла, сломалась… В ответ новый всхлип. Интуиция подсказывала, что происходит нечто необратимое и безумно важное. Занзас нащупал дрожащую руку и вцепился, не зная, как дать выход скребущему в груди страху. — Прости. Я так устала… Устала жить. — обветренные губы поцеловали лоб там, где совсем недавно ощущалось ледяное касание. — Будь счастлив, Занзас. — Нет! — язык слушался его с трудом. — Не надо! Она отстранилась, отцепив слабые со сна детские пальцы, и её едва различимый силуэт опал с глухим стуком. Когда перепуганная, растерянная чужачка поднялась и позвала его по имени, Занзас, которого душили рыдания, окончательно понял: всё. Безумие больше не проявляло себя.