Иллюзия счастья

Довольный и гордый собой Занзас постоянно хватался за куртку на груди, где с внутренней стороны пряталась замызганная купюра. Совсем небольшого номинала, но впервые заработанная честным трудом, а не вытянутая из чужого кошелька, и оттого обретшая какую-то особую ценность. Да, Селина не запрещала воровать. Единственным условием было прибегать к этому лишь в случае крайней нужды и не лезть к людям, на вид опасным. Только Занзас почти сразу понял, насколько сильно ей претит все, связанное с воровством. Понял и учёл. Ноги болели — бегать с одного конца города в другой ему сегодня пришлось много. Холод, ранее не ощущаемый разгоряченным телом, медленно пробирался под одежду. Хотелось спрятаться уже от готового вот-вот сбить на землю ветра за тонкими стенами, бухнуться пол и продемонстрировать свою добычу. Интересно, что она скажет? Едва не споткнувшись о бутылку, Занзас хотел отопнуть её с дороги, но замер в дурном предчувствии. Дверь была приоткрыта. А Селина точно не стала бы зазря впускать холод улицы в помещение, прогретое с таким трудом… Осторожный шаг. Ещё один. Негромкая возня, слышимая из комнаты, оборвалась коротким, сразу заглушенным вскриком, и мальчик рванул внутрь, едва не споткнувшись об ту дурацкую бутылку, немедленно влетевшую в стену и с грохотом разбившуюся. Сердце оглушительно застучало в горле, мир превратился в череду вспышек: пальцы, режущиеся об острый край поднятого осколка, Селина, слабо брыкающаяся под огромной тушей, зажимающей ей рот, отвратительный запах перегара и пота. И жар, от которого так знакомо ломит кости, но в разы сильнее, ярче, страшнее — Занзас горел изнутри. Красные пятна крови на руках и теле перед ним, алый на изнанке век, багровые ожоги, расцветающие на руках Селины, цепляющейся за него и отчаянно о чем-то просящей. Словно полыхающий Ад. — Зан! Занзас!.. Падая в принявшие его объятия, он хотел только одного: чтобы не было так больно.

***

— …умоли Господа моего и Сына Твоего… Мягкий шёпот, знакомо-незнакомый язык, пробивающийся сквозь ресницы свет и ломота в теле. Поднимать тяжёлые веки не хотелось, впускать в тихое утро мрачный клубок воспоминаний — тоже. Но выбора ему не оставили. — Зан! — лба коснулась шершавая поверхность перевязки. Под ними должен быть один большой ожог… От слепящего солнца хотелось скрыться. Часто моргая и прикрываясь руками, Занзас смог увидеть бледную почти до синевы фигуру. — Прости, здесь нет штор, — вздохнула Селина, пересаживаясь так, чтобы закрыть его от света. — Как себя чувствуешь? — Пить хочу. — Ох… — она поджала губы. — Нет ничего пока. Нам принесут чуть позже, потерпи. На стене негромко тикали часы. Простенькие, но даже таких в их комнате прежде не имелось. — А где мы? — Занзас медленно потянулся и присел на кровати. Тело отозвалось тягучей болью. — В новом доме. Там, где мы жили раньше… Было небезопасно. — У нас же денег нет. Осколки битого стекла в глазах и дрогнувшие пальцы обнажили лживость мягкой улыбки. — Теперь есть, — забинтованная рука потянулась потрепать его по волосам, но упала обратно на колени, передумав. — Тебе не о чем волноваться, защитник мой. Только он чувствовал: не защитил. Не смог. Пока спал, ей снова приходилось справляться со всем самой. И каким бы способом Селина ни добыла деньги, простить себе этого она так и не смогла. Со смутным облегчением нашарив помявшуюся бумажку, Занзас решительно протянул её Селине, хмуря брови. Гордость и радость из него давно испарились, оставив осознание, насколько этого мало. — Я их заработал, — буркнул мальчик на недоумевающий взгляд. Стекло в чужих глазах таяло, уступая место тлеющим рыжим углям. — Ты молодец. Я горжусь тобой, Зан. По щекам её текли слёзы.