Как ты, Грейнджер?

При всех превратностях судьбы самое большое несчастье — быть счастливым в прошлом. Боэций

Если твой день начинается с восторженного оглушающего вопля, дружеских объятий и шоколадно-орехового торта с глазурью, то, скорее всего, это день твоего рождения. Гарри, Джинни и Рон, радостно влетев на кухню с довольными улыбками на лице, поставили греться блестящий чайник, пока Гермиона, немного опешив, стояла прямо посреди комнаты. — Ребята, не стоило… Это… Она неловко переминалась с ноги на ногу, пытаясь придумать подходящее слово «этому», но Рон, по своему обыкновению, не дал ей договорить. — Что значит — не стоило? Ты с ума сошла? Это же такой знаменательный день! У меня он в настенном календаре выделен красным! — Кстати, он не шутит, — добавила Джинни, покосившись на брата. — Сложно жить с памятью как у рыбки, правда, Рон? — в её глазах плясали игривые огоньки. — Сложно жить с памятью как у рыбки? — по-детски перекривил её Рон, не придумав ничего получше. — Слушай, мы тут тебе подарки приготовили, — решил вмешаться Гарри, достав из неброского коричневого рюкзака золотистую коробочку с маленьким красным бантом. — Вот, это от нас с Джинни… Там… — Гарри, — внезапно оборвала его она. — Может, пускай Гермиона сама откроет свой подарок без твоих подсказок, дорогой?! — Да, я что-то сегодня очень болтливый. Гермиона, улыбаясь, аккуратно развернула упаковку, под которой красовался волшебный личный дневник перламутрового цвета. — Какой красивый… — Это ты ещё мой подарок не видела! — уверенным тоном отозвался Рон, протягивая ей ещё одну коробочку, совсем крошечную, выполненную в форме морской ракушки кофейного цвета. Кулон. Прекрасный золотой кулон с красным камушком-сердцем. — Рон, я… Я даже не знаю, что сказать… — Ничего не говори, просто надень, я хочу увидеть его на тебе прямо сейчас! Это был чудесный подарок. Гермионе стало тепло: теперь Рон всегда будет с ней — в этом хрупком рубиновом сердечке на её шее. — Я так благодарна вам, ребят. Непрошеные блестящие слёзы радости. Довольные улыбки друзей. Тонкий и практически неуловимый аромат любимых красных роз. Тёплые фарфоровые чашки с чёрным чаем, согревающие прохладные руки… Если бы счастье можно было нарисовать, она бы, без сомнений, изобразила именно это утро. Спустя несколько часов, окончательно и бесповоротно объевшись именинным тортом, Гермиона попрощалась с друзьями: они договорились встретиться вечером, чтобы продолжить праздник в другой, более торжественной обстановке. Где будет это продолжение, Гермиона не знала — ей вполне хватило бы и этой приятной посиделки дома, однако друзья были непоколебимы. Что ж, отказываться было глупо. Нужно наконец-то переодеться. Всё это время Гермиона сидела в уютной мягкой пижаме с забавными зверушками — так, словно это не ей сегодня стукнуло двадцать четыре! Это была её любимая пижама, подаренная родителями. «Мама. Папа. Как они там?..» Большой серовато-охристый филин требовательно постучал клювом в окно, отвлекая Гермиону от мыслей. Письмо? Она впустила птицу внутрь, и та, стремительно впорхнув в комнату, уселась на деревянный коричневый стул. Пристальным немигающим взглядом филин выжидательно глядел на Гермиону. Едва она успела забрать письмо, как он, оживлённо встрепенув крыльями, улетел, оставляя её наедине с прохладным ветром и домыслами об авторе письма. Что-то маленькое упало к ногам, как только она развернула тонкий лист кремовой бумаги. 5 галлеонов. С изображением дракона на лицевой стороне. Гермиона подняла монету, принявшись читать аккуратный каллиграфический почерк. Всего одна фраза:

«Все несчётные богатства мира — к твоим ногам. Д. М.»

***

Драко Малфой уверенно вышагивал по коридорам опустелого Мэнора, вспоминая, как в раннем детстве они бегали здесь в догонялки с Блейзом и Пэнси. До Хогвартса. В то прекрасное время, когда он жил в мире детских иллюзий о том, что его семья — самая достойная, папа — самый могущественный, а он, маленький Драко, — самый талантливый из всех маленьких волшебников, которых он знал. В то время, когда Мэнор был домом с душой. Сейчас же он превратился в серое разрушенное пристанище: снаружи особняк всё также выглядел роскошно и величественно, но внутри уже давно был пуст. «Видимо, как и его владелец», — Драко ухмыльнулся мыслям, резко свернув в свою комнату. Здесь всё было таким же, как и четыре года назад, когда он приходил сюда в последний раз перед отъездом. Богато обставленная комната, увешанная картинами в огромных серебряных рамах; громоздкий дубовый стол возле окна, напротив которого была расположена большая кровать с балдахином изумрудного цвета; вместительный антикварный шкаф, а рядом — старинное зеркало. Комната Драко была одной из самых скромных в Мэноре. Он бы отказался и от этого, оставив лишь кровать, стол и шкаф. Так проще жилось. Дышалось. Но Люциус не мог позволить своему сыну жить «сродни домовому эльфу». Отца уже два года не было в живых, а Малфой всё ещё помнил каждую его интонацию, каждое слово. Он давно перестал быть для него авторитетом, но навсегда остался отцом: строгим, эгоистичным, высокомерным и, в каком-то роде, даже любящим. После его смерти Нарцисса долго не могла прийти в себя. Она металась из одной страны в другую, свободно пересекая сотни границ, однако чувствуя себя при этом невольной птицей в клетке. Ей больше не хватало воздуха. Задыхалась. Драко отдал бы всё, чтобы вновь увидеть искреннюю улыбку матери и услышать её счастливый смех: бесчисленные картины Мэнора с их дорогущими золотыми рамами, старинную антикварную мебель, винтажные зеркала и мраморные скульптуры… Он бы собственноручно вынес все драгоценности, хранящиеся в доме. За одну лишь надежду. Чтобы всё было как прежде. До войны. Драко встряхнул головой, стараясь избавиться от ненужных мыслей. Нет, так это не работает. Достав бутылку огневиски из небольшого комода около стола, он, откупорив её, сделал несколько обжигающих глотков. Мысли понемногу отпускали. Да, пускай горят. Даже если он сгорит вместе с ними. Он отставил бутылку в сторону, когда в ней оставалось чуть меньше половины, и решительно схватил лист тонкой кремовой бумаги. Сегодня у неё день рождения. Малфой всегда хорошо запоминал даты. Это было на шестом курсе, когда довольный Уизел орал на каждом углу о том, что «в этот прекрасный день родилась самая…». Девятнадцатое сентября. Он наспех вывел несколько слов угловатым почерком, допивая остатки алкоголя и окончательно уничтожая огнём все мысли. Кроме одной.