Как ты, Грейнджер?

У старых грехов длинные тени. А. Кристи

Свобода. Она пахнет воздушной морской пеной и тёплым мартовским ветром. Взъерошивает непокорные волосы, впивается прохладой в истосковавшиеся по свежести лёгкие, оставляет на губах привкус приторно-сладкого шипучего лимонада со льдом. Как в детстве. Гермиона любила лимонад. Ещё она любила запах старых мудрых книг, способных ответить практически на все её вопросы. Да, раньше ей нравилось читать. Гермионе вообще нравилось очень и очень многое — жаль только, что тогда она этого не замечала. Ощущать тягучие летние капли дождя на щеках. Улыбаться, видя растянувшегося на солнце Живоглотика. Заваривать горький кофе по утрам, упиваясь дразнящим ароматом золотисто-коричневых зёрен. Принимать горячую ванну с бурлящей лавандовой солью… Раньше свобода для Грейнджер пахла воздушной морской пеной и тёплым мартовским ветром. Сейчас она пахнет Малфоем.

***

Что касается Драко Малфоя, то он никогда не умел обманывать самого себя — и это было его главной отрицательной чертой. Например, он знал, что его отец не всегда прав. Вечные убеждения Люциуса касательно грязнокровок и того, как должен быть устроен мир, часто строились на обманчивых представлениях о настоящем. Драко же стремился жить здесь и сейчас — вот уже целых семь дней. Семь дней с тех пор, как в его доме появилась Гермиона Грейнджер. Ровно семь с тех пор, как Драко Малфой ощутил, что прошлого и будущего больше не существует. Есть только он и она — за гранью времени. За гранью душного пространства предрассудков и внутренних убеждений. На грани безумия.

***

Дорогой Гарри! Мне срочно потребовалось уехать на некоторое время. Не волнуйся, со мной всё отлично. По возвращении обязательно всё расскажу в мельчайших подробностях.

Гермиона

Наверное, звучит не очень убедительно. Раньше Грейнджер точно смогла бы придумать более весомую причину своего исчезновения. Более того, она бы сделала это гораздо быстрее. Но сейчас в её голове не было никаких конструктивных идей и здравых мыслей. Прошлое, настоящее и будущее — всё смешалось в одну густую липкую кашу. Заставить бы себя съесть хоть ложечку, да слишком тошно. — Ваш завтрак готов, мисс Грейнджер, — Франк всегда появлялся ровно в семь утра. Вежливо кланялся, избегая прямого взгляда девушки, и уходил, оставляя её одну. — Спасибо, Франк, — выдавить чисто на автомате — произнести ненужные слова в пустоту. Надеть классическое чёрное платье до колен, заплести волосы в тугую французскую косу и спуститься в столовую на первом этаже. Её ежедневный утренний ритуал. Хорошо, что она научилась не обращать внимание на повсеместные картины с Малфоем, сводящие её с ума своим обилием и разнообразием. Для Грейнджер вообще многое стало привычным и абсолютно нормальным. Даже то, что она жила в особняке Драко. Гермиона не понимала, почему всё случилось так, как случилось. Она прекрасно помнила, как оказалась в этом доме после вечеринки в честь Хэллоуина, как впервые провела здесь ночь… А утром всё уже было другим. Она была другой. Потому что Грейнджер знала, что ровно в семь к ней заглянет Франк — сообщить о завтраке. Затем Гермиона наденет классическое чёрное платье до колен, заплетёт волосы в тугую французскую косу и спустится в столовую на первом этаже. Как сейчас. Чисто автоматически. Ведь она делала это уже сотни и тысячи раз. Всё было сложно и запутанно. До тех пор, пока Грейнджер не оказывалась возле Малфоя. Здесь, рядом с ним, всё казалось таким правильным и логичным. Его привычная белоснежная рубашка, привычные чёрные штаны из мягкой шерсти, привычные начищенные до блеска броги. Привычное хриплое: — Доброе утро, Грейнджер! Всегда только: — Доброе утро! Могу я присесть?

***

Рон Уизли ворочался в кровати вот уже несколько часов. Пустым затуманенным взглядом рассматривал низенький потолок, почему-то казавшийся ему до безумия тяжёлым и давящим. Рон думал о том, как всё к этому пришло. Как всё пришло к тому, что светлая влюблённость в Гермиону Грейнджер, согревающая его душу вот уже много лет, внезапно превратилась из озорного трепетного огонька в лихорадочный неконтролируемый пожар, сметающий всё на своём пути. Оставляющий на месте тёплого любящего сердца ошмётки окровавленного мяса. Как всё пришло к тому, что ему не удалось оправдать её доверие? Была ли Лаванда Браун главной причиной их разлада? Или, что более вероятно, стала лишь последней отрезвляющей каплей? Рон надеялся на то, что сможет всё исправить. Повернуть время вспять, вернуть всё то светлое, доброе, по-детски чистое и искреннее, что было между ними. Он бы больше не совершал ошибок: больше говорил, больше слушал, больше понимал. Больше любил. Гермиона заслуживала любви. Она заслуживала всего того, что он так и не успел ей дать. Может, не ценил в достаточной мере. Просто привык и всё. Ведь Гермиона всегда была рядом. Она всегда была. А теперь её больше нет. Рон судорожно сглотнул и сделал глубокий вдох прохладного воздуха. Говорят, правильное дыхание способно успокоить любых внутренних демонов. Но это был не его случай. Чем больше парень стремился не думать, откинуть тревожные мысли, не чувствовать болезненной вины, тем больше он погружался в это состояние. Тотальная безысходность. Сокрушающая своей неумолимой силой. Заставляющая склонить голову, признав своё поражение. И всё, что ты чувствуешь, — это то, как с треском рушится твой мир. Весь ты. Так и лежишь, прикованный к жёсткой кровати, а сил остаётся лишь на то, чтоб рассматривать давящий низкий потолок. Засыпая с её именем на устах вот уже сколько дней.

***

Гермиона несколько раз неуверенно постучала в дубовую дверь. Пока он не позволит, она не имеет права зайти — это нерушимое правило, а правила этого дома нельзя нарушать. То, что может быть позволительно для других, для неё никогда не будет допустимо. — Ты что-то хотела? — в голосе Драко слышится неприкрытое раздражение. Лучше не открывать дверь. — Я хотела спросить… Может, тебе что-то нужно? — Нет, я занят. Гермиона облегчённо вздохнула. — Хорошо, если буду нужна — я в своей комнате, — она машинально поправила чёрное платье, стряхивая с него несуществующие пылинки. — Я пойду, — её голос прозвучал более уверенно, но девушка так и осталась стоять на месте, прислушиваясь. Она слышала, как он демонстративно выдохнул. Грейнджер могла легко представить его лицо в этот момент: пожалуй, Малфой напряжённо сжал скулы и прикрыл тяжёлые веки. Драко делал так почти всегда, когда слышал её голос. Как будто ему сложно даже дышать рядом, когда она что-то говорит. Поэтому в последнее время она почти всё время молчала. — Иди. Развернувшись на невысоких каблуках, Гермиона медленно зашагала в сторону своей комнаты. «Сегодня лучше его не беспокоить, он явно не в настроении», — думала девушка, проходя мимо бесчисленных портретов с Малфоем, которые стали для неё абсолютно привычны. На улице шёл дождь. Громкие крупные капли стекали по аккуратным окнам, делая день ещё более серым и промозглым. Гермиона не знала, какое сегодня число. Она даже месяца не знала. Наверное, сейчас осень. А может быть, зима. Но ей, если честно, было абсолютно всё равно. Ведь каждый её день — точная копия предыдущего. Будто вся жизнь под копирку. Завтрак, обед, ужин. Короткие диалоги с Малфоем. Короткие обрывки фраз. Доброе утро, приятного аппетита, занят, приятного аппетита, занят, добрых снов. И ничего больше. Гермиона забывала своё прошлое — оно превратилось в мутный седой туман, отделяющий её от истинной себя. Отдаляющий её от настоящего мира. Вся её жизнь превратилась в существование за стеклом. Иногда перед сном девушка всеми силами старалась собрать все свои мысли в одну кучу. Она пыталась вспомнить всё, что было «до». В такие моменты, всего на долю секунды, Гермиона снова ощущала себя живым человеком. Не тенью. Как-то раз Гермионе в голову пришла совсем дурацкая мысль: «Что, если я не должна быть здесь?» В тот миг ей даже показалось, что её кто-то ждёт. Там, за этим стеклом. Возможно, её кто-то ищет. Но она всё никак не могла вспомнить кто. В остальное же время она просто жила. Всё так же просыпалась в семь утра, так же завтракала, обедала, ужинала. Бесцельно бродила по особняку. Бесцельно рассматривала каждый уголок, каждую картину, каждую деталь дома. Никаких желаний и целей. Весь её смысл жизни сузился в одну маленькую точку — Драко Малфой. А больше смысла не было. Как и чувств. Гермиона Грейнджер умерла. А эту новую девушку, которая тупо слонялась по особняку, она не знала. И ей совсем не хотелось её узнавать — было слишком страшно, тревожно, больно. Гермиона Грейнджер не хотела узнавать эту новую девушку, которая каждый день обезумевшими пальцами смешивала сухими кистями масляные краски в сотни разных оттенков, создавая тысячи новых вариаций цветов. Эту девушку, которая судорожно хватала плотные листы бумаги и, будто сумасшедшая, прикрывая глаза в немом блаженстве, рисовала. Рисовала, рисовала, рисовала… Его лицо. Его глаза. Губы. Тело. Руки. Всегда только его. Не помня себя, своё прошлое, потерявшись в настоящем, не представляя будущего. В её памяти самым ярким, отчётливым, выразительным пятном был он. Драко. Гермиона Грейнджер чувствовала, как с каждым днём всё глубже погружается в другую реальность. Дикую. Ненормальную. Её попытки ухватить саму себя и вытащить на поверхность действительности не приносили никакого успеха. Она почти стёрла себя тугим серым ластиком — остались только тени. Она почти приняла эту роль сумасшедшей. Правила всегда одни. И если ты сходишь с ума, то иногда остаётся только принять эту одержимость как старого друга. Своего единственного друга.

***

Мой враг — я сам внутри себя. Внутри меня есть «не я». Х. Мураками

Он ощущал это. Как прикасается тонкими пальцами к чёрной, тягучей бездне. Гермиона сходила с ума на его глазах. И Малфой был не в силах ей помочь — он и сам стоял на краю пропасти. У него больше не осталось сил. В чём был смысл всего происходящего? Драко помнил, что всё, чего он хотел, — получить её. Сделать Гермиону зависимой. Сломать. Вернуть свою любимую куклу в драгоценную коллекцию. Куклу, которую Малфой бы поставил на самую верхнюю полку самого высокого комода в своей комнате. И только он имел бы возможность прикасаться к ней — никто другой. Ни этот мерзкий ублюдок Уизли, на которого нельзя было взглянуть без слёз; ни самовлюблённый кретин Нотт, кичащийся своей сладкой внешностью… Никто. Так почему тогда Малфой тоже не прикасался?! Всячески пытаясь отвлечься от дурацких мыслей, которые не оставляли его в покое, он постоянно работал. Бывало, Гермиона заглядывала к нему в кабинет, но всё, что он ощущал, видя её растерянное лицо, было раздражение. И ничего другого. Не было ни любви, ни привязанности, ни желания узнать девушку получше, ни потребности поскорее избавиться от неё. Малфою хотелось лишь одного — чтоб она была здесь. В этом доме. Почему? Он и сам этого не знал. Порой он не хотел и этого. Он хотел, чтобы Грейнджер поскорее ушла. Пока Гермиона громко сходила с ума, крича о своём безумии в каждой картине и в каждом случайно брошенном на него взгляде, Драко молча наблюдал. Все эти дурацкие портреты с его лицом, которые окружали, куда бы он ни пошёл, — все они казались такими дикими, странными, ненормальными. Пугающими. Малфой не понимал, что происходит. Но знал точно: если Грейнджер сошла с ума, то он точно сделал это раньше неё. В голове была каша. С чего всё началось? Сначала был бал. Да, с этого бала всё и пошло наперекосяк… Драко помнил, как тогда ему впервые захотелось получить её. В буквальном смысле этого слова. Это было такое сумасшедшее чувство, когда ты осознаёшь, что перед тобой совсем не твой человек, но ты обязан им владеть. Просто потому, что ты можешь. И хочешь этого. А Малфой не привык себе ни в чём отказывать. Затем были все эти банальные попытки затащить её в постель. Они не увенчались успехом, но для Драко это не было проблемой. Он ощущал, что его ждёт нечто большее. Как будто всё, что происходит сейчас, всё это… Что-то ему напоминает. Вспомнить бы что. То, что они оказались здесь, на его вилле, — не просто случайность или импульсивный поступок. Она должна быть тут. Это её дом. Только вот Малфой совсем не помнил, с каких таких пор Грейнджер начала здесь жить. И какого, собственно, хера. Одна часть Драко вопила о том, что всё происходящее — какой-то сумасшедший дом. — Ты связался с этой вонючей грязнокровкой! — кричал в нём голос родного отца. — Ты опорочил часть семьи! Ты больше не смеешь называться Малфоем! Ты сумасшедший! Виски взрывались дикой болью, и он закрывал глаза. — Она должна быть здесь, — пробуждался в ответ хриплый, неизвестный Драко голос — он никогда его не слышал прежде. — Девчонка принадлежала мне. А значит, принадлежит ему, — раздавалось эхом в его голове и исчезало так же спешно, как и возникало. Малфой и правда сходил с ума. Глушить это сумасшествие огневиски стало нормой. И каждое утро, каждый день, каждую ночь его преследовал этот незнакомый голос. С каждым разом вторя всё громче: «Она тебе принадлежит!» «Ты имеешь право делать с ней всё, что только захочешь!» «Чего же ты ждёшь, мой мальчик? Верни её сейчас же! Верни её!» И Драко напивался до беспамятства. Пытаясь избавиться от этого безумия, не замечая, как уже погряз в нём по уши. А утром, как ни в чём не бывало, звучало его ровное: — Доброе утро, Грейнджер! Был ли это его голос? Он понятия не имел, зачем задаёт один и тот же глупый вопрос каждое утро. Он понятия не имел, что она, чёрт возьми, тут делает. Гермиона должна быть здесь. Она ему принадлежит. Гермиона должна уйти. Гермиона. Гермиона. Гермиона. «Кажется, пора поговорить с Блейзом», — думает Малфой, допивая свой последний стакан огневиски на сегодня. С него, пожалуй, хватит.