Блэкгард

Единственное, о чем сейчас жалел Касавир, что с ними не было Келгара. Дворф был достойным представителем своего клана и своей касты. Даже не несмотря на любовь к выпивке и дракам, кои почитал за увеселения, он обладал моральными принципами и пониманием, что есть добро и зло. А, главное, Келгар хотя бы теоретически мог выйти на бой с Киганом и победить. У Нишки и Шандры не было и призрачного шанса, взбреди их «лидеру» в голову устроить маленькую локальную катастрофу. Касавиру очень не хотелось оставлять девушек на попечении типа, способного убивать безоружных, вымогать последнее у обездоленных и в целом не отягощенного не то, что моралью — разборчивостью в методах. Но раз уж Девятка пожелала узреть вернувшегося из самоизгнания Касавира, стоило хотя бы узнать зачем. Вот только для этого придется на время бросить Нишку и Шандру одних в обществе Кигана. На душе паладина лежало поганое чувство вины перед миром, невербализуемое, не до конца понятное ему самому. Но глядя на хмурого, асоциального, когда ему не нужно было притворяться, юнца, Касавир с кристальной ясностью видел другое лицо. С веселой лихостью в глазах, с изогнутыми в коварно-хитрой усмешке губами и с печатью той же порочной жестокости. Не было сомнений, что он смотрит на сына Эсмерель. В Замке Невер его вежливо сопроводили до нужного кабинета. Даже не стали разоружать. По другую сторону двери его ждал еще один много о себе возомнивший мальчишка. Всей лишь разницы — один стремился к неограниченной возможности причинять зло, другой к неограниченной власти. Иными словами, разницы между ними было, выражаясь словами Эсмерель, «хрен да маленько». Ниваль с последней встречи не изменился, соблюдая свой образ то ли благородного рыцаря, то ли сказочного принца. Но холодные цепкие глаза, как всегда, все портили. Рабочий стол неискушенному в бюрократии человеку показался бы заваленным бумагами — донесениями, сводками, приказами, солидными толстыми папками с подшитым в них документами. На взгляд Касавира, этой бессмысленной писанины было даже недостаточно для начальника службы, занятой бережением нашеровского покоя.  — Сэр Касавир, — растянув губы в улыбке, поприветствовал паладина один из Девятки. Удивительно было, насколько улыбка не шла его красивому лицу, созданному похоже для того, чтобы хмуриться, поджимать губы, или метать молнии из глаз.  — Вам, как и мне известно, что я лишен рыцарского титула. Улыбка слиняла с лица Ниваля.  — Поверьте, ваши защитники делают все возможное, чтобы это исправить. «Офала? Больше некому.»  — А люди, имеющие все основания меня ненавидеть, делают совершенно обратное.  — В таком случае, обстоятельства сложились удачно, и вы можете обрести еще одного искреннего союзника. Я повторно изучил ваше дело, и не нашел в нем причин, почему человек ваших качеств и умений должен прибывать в изгнании. «Молчи,» — приказал себе Касавир. «Ниваль вертеть словами умеет не хуже любого баатезу.»  — Я действительно считаю, что вернувшись на службу Невервинтера вы принесли бы благо его жителям. И, как факт, можете это сделать уже сейчас. Касавир продолжал сохранять нейтральное выражение лица, хотя сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Ниваль, ничуть не смущенный его молчанием, продолжал:  — Я нахожу вашего спутника, лейтенанта городской стражи и будущего рыцаря Невервинтера, крайне любопытной личностью. И вижу в нем потенциал стать благодетелем для города, — Касавир с трудом удержался от негодующего возгласа, — или огромной проблемой. Я очень хотел бы, чтобы рядом с Фарлонгом был человек, кто направит его по верному пути. Или будет достаточно храбр, чтобы предупредить Девятку о надвигающейся буре. «Повертел перед моим носом призрачным шансом на прощение, будто оно мне нужно, и этим решил завербовать в агенты? Нашер в конец ума лишился, когда его назначил на эту должность?» Видимо, что-то вроде отвращения по лицу паладина проскользнуло, потому что Ниваль вздохнул и подобрался. Взял из завалов бумаг какой-то лист, пробежал его глазами и решительно вернул на место. На вкус Касавира в этом было слишком много театральщины.  — Я вижу, вы несколько возмущены моим предложением. Я хочу, чтобы вы понимали, речь не о праздном любопытстве с моей стороны. Фарлонг уже часть политических игрищ Лускана. Политика в целом грязное дело, но лусканцы превращают ее из грязи в кипящую смолу. В конце-концов, я не требую от вас еженедельных отчетов, как от какого-нибудь пошлого информатора. Я всего лишь хочу, чтобы при возникновении подозрений, что ваш спутник переступил некую черту и несет угрозу для города сам по себе или опосредованно, вы поделились этим подозрением с Девяткой. Не обязательно со мной, подчеркиваю, с Девяткой. Сэром Каллумом, например. Он был вашим другом, если не ошибаюсь. Касавир закрыл глаза и тяжело вздохнул. «Все-то ты, интриган, знаешь.» *** Киган, сидя на лавочке и вытянув длинные ноги так, что почти принял горизонтальное положение, наблюдал как мастер Пеппин пишет портрет Шандры. Шел второй час беспрерывной работы. Шандра смущалась, покусывала губы, оглядывалась на проходящих мимо людей, краснела и вообще вела себя как впервые позирующая художнику деревенщина. Ну то есть, вела себя максимально естественно. Минут через пятнадцать после того, как мастер положил на холст первый мазок, Нишка подскочила как ужаленная и, заявив, что внезапно вспомнила об одном крайне важном дельце, бросила Кигана подыхать со скуки в одиночестве. Он даже не успел спросить, нужна ли ей помощь. Понятно, что тифлинг решила поживиться чем-нибудь интересным в кошельках местных богатеев. Но если бы что-то пошло не так, он всегда мог сыграть роль бдительного стражника, который отведет наглую воровку в участок, чтобы она понесла должное наказание и прочее бла-бла-бла. На деле, единственным Нишкиным наказанием была бы необходимость поделиться всем, что было непосильным трудом награблено. Но дуреха скрылась с глаз раньше, чем он успел отреагировать. Настроение стремительно падало. Слушать как мастер Пеппин восхваляет красоту Шандры было невыносимо. И свалить, бросив ее, тоже не представлялось возможным. Челюсть Кигана еще слишком хорошо помнила насколько у паладина тяжелая рука. Уже и Нишка вернулась, ткнув его локтем и взбудоражено прошептав, что есть дело и она все подробно расскажет во «Фляге», и солнце уже ушло из зенита, а мастер Пеппин все продолжал полировать свое произведение, подправляя то одну деталь, то другую. И наконец, когда Киган почти заснул, раздался восторженно-довольный возглас:  — Закончено! Дорогая, вы послужили моделью для великого произведения! Оно прославит на века и вашу красоту, и мой гений! Подобное заявление кого угодно заинтересовало бы, и Киган, отлепившись от приросшей к нему лавки, подошел посмотреть, что ж там такого великого мог наваять уличный пачкун холстов. А мастер Пеппин продолжал разливаться соловьем:  — Ах, если бы вы только согласились позировать мне для скульптуры «Обнаженной Суни, награждающей влюбленных своими плодами»!  — Сифилисом и гонореей, что ли? — съязвила вполголоса Нишка за спиной Кигана. Но сам оруженосец отреагировал на другое:  — Обнаженной? Конечно согласна. За деньги. Он шутил, конечно, но девушки вроде Шандры попав в большой город частенько раздевались за плату перед мужчинами, правда, для куда более приземленных целей, чем служение искусству. — Все-то ты норовишь испоганить, — поморщилась крестьянка и тоже подошла посмотреть на результат трудов художника. И как положено деревенщине, впала в отнимающий голос восторг. Правда, Киган чувствовал, что тоже стоит, уронив челюсть куда-то на мостовую, и пытается найти к чему придраться только из чистого упрямства. Портрет был превосходен. По сути, он был даже лучше оригинала — обладая феноменальным сходством с натурщицей, он был лишен ее главного недостатка. Портрет не умел говорить.  — Прекрасная работа, мастер Пеппин, — раздался усталый голос сзади. Касавир встретил четыре пары глаз едва заметной улыбкой. Киган с ужасом наблюдал как паладин расстался в ПЯТЬЮ СОТНЯМИ золотых за загадочно улыбающееся изображение Шандры, и с еще большим ужасом как крестьянка взвизгнула от радости и попыталась кинуться Касавиру на шею, а потом резко остановилась и покраснела. Тифлинг скорбела по оставленному в карманах художника золоту искренне и с душой. И ее можно было понять. Из всей их компании стабильный заработок был только у них — мизерная зарплата официантки-поломойки у Кары, жалованье из разряда «кота не прокормишь» у Кигана и вполне приличные суммы, получаемые Нишкой за краденое.  — С чего ей такие подарки?! Трахаются они, что ли? — прошептала Нишка на ухо оруженосцу, молотя хвостом по мостовой, не хуже рассерженной кошки.  — Нет.  — Нет?!  — Нет, — повторил Киган. — Они — чинно ходят под Селуной, взявшись за ручки. Ну, по крайней мере, Нишку он развеселил. Самого же стражника-бывшего бандита печалила совсем другая дума. Куда именно паладину так внезапно приспичило отлучиться и не грозит ли это им всем нешуточными проблемами с законом и властями, ибо кто этих тирран знает? Он прикидывал с какого бока подъехать к проблеме, и не мог — не складывалось, не вытанцовывалось. Будь у него получше отношения с Касавиром, можно было бы спросить напрямик, но увы, оставалось только пожинать плоды собственной необъяснимой неприязни.