Не один

Самый главный урок, который преподала Чуе улица ― всегда нужно думать своей головой. Этот урок он вызубрил наизусть, старательно вырисовывая домашние задания своей и чужой кровью на мокром асфальте по ночам. Чуя ставит стул посреди огромной полупустой комнаты, которую ему выделили в оперативном штабе Портовой Мафии, чтобы он мог отсидеться, пока шумиха, поднятая его, по выражению Мори, «показательным выступлением», не уляжется. Это официальная причина. Неофициальная, и в этом Чуя уверен ― Мори хочет контролировать каждый его шаг. Не просто ведь так парни из «Чёрных ящериц» постоянно пасутся под его дверью. При желании он может раскидать их и без применения способности, даже не вспотев, но открытый конфликт с Мори может подождать до того момента, пока Чуя окончательно всё для себя не решит. А решить ему нужно главное. Дазай или Портовая мафия. Есть ещё, конечно, третий вариант ― на тот случай, если окажется, что все они на самом деле действуют в интересах друг друга, и тогда никого не придётся выбирать. Но этот шанс настолько же мал, насколько неубедительна придуманная ими с Дазаем легенда, на которую Мори ожидаемо не повёлся. Врать Чуя, к слову, учился именно у Дазая, но до такого уровня убедительности ему, пожалуй, дорасти не удастся. Обойдя комнату по периметру, Чуя садится на стул и рассматривает приколотые к стене листы бумаги с расходящимися во все стороны разноцветными нитками, намотанными на кнопки. Причинно-следственные связи, «карта улик», которую традиционно используют предпочитающие работать по старинке копы и великие детективы в фильмах и сериалах. Вот и Чуе пришлось ― он привык проводить время с пользой. Только пока в его карте больше пустот, чем заполненных клеток. Часть ниток сходится на Мори, часть ― на шефе Судзуки, ещё больше ― на Санъютэе Энтё. И каждый из этой троицы ведёт одному ему понятную двойную, а то и тройную игру. Чуя не исключает из этого списка и Дазая ― просто потому, что Дазай, невзирая на всех и вся, всегда сам по себе. Он всегда ведёт двойные, тройные и хрен его знает какие ещё игры, но Чуя надеется, что на этот раз он сам не входит в список тех, кого Дазай намеревается обыграть. Чуя действительно надеется, что в этот раз они на одной стороне. Откровенный разговор, на который его вывел Дазай, до сих пор сидит в голове, и Чуя никак не может избавиться от ощущения, что они упустили кучу времени. Упустили по его, Чуи, вине. Что он слишком долго ждал. Что зря боялся и строил теории. Что нужно было набраться смелости и поговорить начистоту раньше. Из них двоих именно Чуя всегда был более открытым, всегда шёл на уступки и делал первый шаг, так что первый шаг, сделанный Дазаем, изрядно выбил его из колеи. И вариантов тут может быть только два: либо Дазай что-то задумал и методично, в своём стиле, приводит план в жизнь, либо… Либо дело действительно в чувствах. И, если говорить откровенно, этот вопрос занимает Чую куда больше, чем всё то дерьмо, в которое они на пару вляпались. Если говорить откровенно, то Дазай ― единственное, что его сейчас по-настоящему занимает. Беспокоит и тревожит слишком сильно, чтобы это игнорировать. Чуя не имеет ни малейшего понятия, где Дазай находится и чем занят, жив ли он вообще, но пытаться это выяснить слишком опасно. Чуя знает, что ещё немного ― и не выдержит, всё равно попытается связаться с Дазаем. Но этот вариант он оставляет на самый крайний случай ― когда сдадут нервы. Если об этом узнает Мори, то расценит как предательство. И как однозначный ответ на его недвусмысленное предложение выбрать сторону. Вот только Чуя вовсе не уверен, стоит ли вообще кого-нибудь выбирать. Мори и Дазай в его жизни играют важные роли ― оба. Наставник и любовник. Босс и напарник, пусть даже и бывший. Два человека, благодаря и вопреки которым Чуя стал тем, кем стал. Он не возьмётся судить, чья роль была первостепенной, потому что Дазай ― достойный ученик своего учителя и во многом очень похож на Мори. Дазай ― лучшее творение Мори, его самое выгодное стратегическое приобретение, самый гениальный и самый провальный проект, который Мори никогда не сможет отпустить. Интересно, а сам Чуя, если потребуется, сможет отпустить Дазая? ― Твою мать! ― Тряхнув волосами, он усилием воли возвращается к делу. Подходит к стене с прикреплёнными к ней листами и внимательно изучает все причины и следствия. Ему нужен план. Ни от кого не зависящий самостоятельный план. Проблема в том, что он не видит и половины всей картины. Как он подозревает, даже трети не видит. Что за информацию должен получить Мори, от кого? Кто был его шпионом в банде Санъютэя и Особом отделе по делам одарённых? Что за игру Мори ведёт с Отделом и зачем он встречался с Санъютэем на пристани ― и была ли это единственная их встреча? Зачем Отделу разрывать договорённость с Портовой мафией, при этом используя все имеющиеся в их распоряжении способы и рычаги? Как это связано с бизнесом клана Санъютэй-гуми, который методично и успешно поглощает мелкие кланы и принадлежащие им активы? И наконец ― кто и почему так настойчиво пытается его убить? В том, что за ним и Дазаем следили и пришли именно по его душу, Чуя не сомневается. Как и Дазай ― у них было достаточно времени обсудить дела после того, как они выяснили отношения. Не сомневается Чуя и в том, что Мори всегда будет действовать в интересах Портовой мафии и уберёт любого, кто попытается ему помешать или оспорить его право на лидерство. От всего этого голова идёт кругом. Чуя никогда не был силён в подковёрных играх, предпочитая действовать в лоб и говорить то, что думает, прямо. Но, похоже, время лобовых атак и разговоров начистоту ушло безвозвратно. Один за другим бросая смятые листы с записями в камин, Чуя никак не может отделаться от мысли, что что-то упускает. Что-то важное, определяющее, недостающий элемент пазла, то, что моментально расставило бы точки над всеми фундаментальными «i». Если бы Дазай знал то, что знает он, то, возможно, сумел бы распорядиться информацией лучше. Промаявшись в раздумьях до вечера, Чуя всё-таки решается позвонить ему ― на номер, который известен только им двоим. Но после первого длинного гудка слышит в трубке сухой щелчок и сразу же сбрасывает звонок. Его бросает сперва в жар, потом в холод, спина покрывается липкой испариной, сердце начинает колотиться в горле. Такого он не ожидал ― хотя, наверное, на его месте Дазай сказал бы, что это предсказуемо. Глубоко вдохнув и выдохнув, Чуя заставляет себя успокоиться и подавляет порыв уничтожить телефон ― он ещё пригодится, пусть и пользоваться им для связи с Дазаем больше нельзя. Если Мори дошёл до того, что начал прослушивать своих, значит, на самом деле никому больше не доверяет. Чуя вдруг чувствует обиду ― в конце концов, он до сих пор был безоговорочно предан Портовой мафии и отклонял все (их было немало) предложения о работе, которые ему поступали за эти годы. А ведь среди них были куда более тёплые и спокойные местечки. Но Чуя выбрал ― и не предавал. Точно так же он выбрал Дазая и за все эти годы, несмотря на то, что порой было просто невыносимо, ни разу не допустил даже мысли о предательстве ― хотя тут предложений и возможностей было в разы больше, чем в случае с работой. Чуя запретил себе надеяться на ответные чувства, но всегда считал ниже своего достоинства пытаться заменить суррогатами единственный по-настоящему желанный оригинал. Впрочем, последний их разговор изрядно поколебал все его внутренние запреты. Он дал то, в чём Чуя нуждался отчаянно и безотчётно, то, чего ему не хватало, то о чём все эти годы он запрещал себе думать и даже мечтать. Надежду на то, что когда-нибудь у них всё станет по-настоящему взаимно. Он забывается тяжёлым тревожным сном, но просыпается на рассвете от странного, непривычного звука, который в первое мгновение никак не может идентифицировать. А потом понимает, что в его кармане звонит телефон. Телефон, который дал ему Акутагава. Чуя садится в кровати, достаёт мобильник и несколько секунд пялится на него так, будто способен испепелить его силой взгляда. Но потом всё-таки жмёт на клавишу ответа. ― Я на девяносто девять процентов уверен, что за тобой следят, поэтому отвечай только «да» или «нет» и не произноси моего имени, договорились? ― говорит Дазай, и от звуков его голоса, в котором угадывается извечная язвительная полуулыбка, и накатившего одномоментно невероятного облегчения у Чуи всё переворачивается внутри. Он осторожно переводит дыхание и ровно отвечает: ― Да. ― Знал бы ты, как я рад тебя слышать, ― говорит Дазай после секундной заминки ― словно вовсе не то, что собирался сказать, ― и Чуя как наяву видит, как он в до боли знакомом движении склоняет голову к плечу. Чуя и подумать не мог, что так невыносимо соскучился. ― Да, ― произносит он, падая обратно на подушку, и Дазай коротко смеётся в ответ. ― Хорошо. ― Чуя слышит в трубке шорох и пытается угадать, где сейчас Дазай, как одет и что находится вокруг него. ― У меня мало времени, поэтому сразу к делу. Тебе нужно встретиться с моим человеком сегодня в два часа дня. Сможешь уйти от слежки? ― Да, ― отвечает Чуя, подавляя первый порыв спросить о месте ― наверняка Дазай не станет сообщать такую информацию по телефону. ― Если ты покинешь резиденцию Мори, то вернуться уже не сможешь. По крайней мере, не сразу, ― мягко уточняет Дазай то, что Чуя понимает и без него. ― Ты к этому готов? ― Да, ― отвечает Чуя сразу же. Ему требуется не больше секунды, чтобы осознать ― он ответил, не задумываясь. ― Впрочем, если всё пойдёт так, как я запланировал, Мори нам ещё спасибо скажет, ― усмехается Дазай, и Чуя, закрыв глаза, пытается успокоить внезапно пустившееся вскачь от предвкушения встречи сердце. ― Будь осторожен, солнце, ― говорит Дазай после секундной паузы. ― Да, ― говорит Чуя и, слушая сперва тёплый смешок, а потом ― звенящую тишину, понимает, что, на самом-то деле, выбор перед ним никогда не стоял. Свой выбор он сделал задолго до того, как Мори предъявил ему ультиматум. Чуя не жалеет, нисколько. Вообще-то, он искренне рад.

***

Ровно в полдень Чуя открывает дверь своей комнаты ― и сразу же натыкается на внимательный взгляд трёх пар глаз. Тачихара, Гин и Акутагава. Почему-то Чуя уверен, что сегодня его надсмотрщики именно эти трое совсем неспроста. ― Вам что-то нужно, Накахара-сан? ― подчёркнуто доброжелательно интересуется Акутагава, но взгляд его остаётся непроницаемым. ― Хочу прогуляться, задолбался здесь сидеть, ― вполне натурально рычит Чуя. Он и правда задолбался. Троица переглядывается, после чего Акутагава говорит: ― У нас приказ ни при каких обстоятельствах не выпускать вас за пределы штаба. ― В одиночку, ― добавляет Гин. Тачихара просто молча смотрит в упор, и Чуе хочется ему врезать. ― То есть, босс реально думает, что столь непримечательной, ― он фыркает и, захлопнув дверь за своей спиной, оглядывает участников сцены с ног до головы, ― компанией мы привлечём меньше внимания, чем если я буду один? ― У нас приказ, Накахара-сан, ― повторяет Акутагава и расправляет плечи, будто готовится к броску. ― Поэтому, если вы так сильно хотите прогуляться, придется делать это в нашей непримечательной компании. Чуя сдерживает порыв сплюнуть себе под ноги от избытка чувств и, резко развернувшись, направляется к лестнице. ― Значит, не тормозите, я хожу быстро, ― бросает он через плечо, сбегает по ступенькам и выходит из здания. На улице цветёт яркий, полный запаха сакуры и мягкого солнечного тепла весенний день. Чуя не замечает его прелести и красоты. Он идёт куда глаза глядят просто чтобы идти. Мысли крутятся только вокруг того, как сбросить хвост, но вместе с тем Чуя до сих пор не в курсе о месте встречи, и это его нервирует. Информацию явно должен сообщить кто-то из этих троих, но вот кто? Акутагава. Тачихара. Гин. Если смотреть объективно, то Чуе как непосредственному начальнику преданы все трое ― и в этом он не раз убеждался на деле. Однако в этом деле есть ключевая переменная, которую нельзя не принимать во внимание. Отягчающее обстоятельство. Грёбаный камень преткновения. Осаму Дазай. Гин отпадает сразу ― она никогда не числилась в его свите, несмотря на то, что её родной брат в своё время, без преувеличения, ел с его рук. Тачихара ― возможно. В последнее время плотнее всего из своих подчинённых Чуя общался именно с Тачихарой и не единожды имел возможность протестировать его на преданность. Дазай, безусловно, знает о каждом из таких тестов. Акутагава… Что же, Акутагава ― это Акутагава. Чуя криво ухмыляется, вспоминая, что часто думает о Дазае в подобном ключе, используя ту же самую формулировку: «Дазай ― это Дазай». Но с фактами не поспоришь: они с Дазаем оказались между двух огней, встряли в передрягу, равной которой по опасности и последствиям не случалось давно, и связным может быть лишь тот, кому Дазай если не доверяет, но в чьей верности не сомневается. Тот, в чьи руки он после долгих расчётов и колебаний решится вверить жизни их обоих, будучи убеждённым, что этот человек не сдаст его даже под пытками. Что без раздумий поддержит любое начинание и прихоть Дазая даже при условии, что это может дорого ему обойтись. Если смотреть на ситуацию под этим углом, то выбор очевиден. ― Торговый центр на Накаяме. Левое крыло, третий этаж, кофейня с красно-черной вывеской, с эскалатора направо, ― негромко говорит поравнявшийся с ним Акутагава. На Чую он не смотрит ― просто идёт рядом, сунув руки в карманы плаща. Выходит настолько похоже на Дазая, что Чуя, наблюдающий за ним краем глаза, едва не вздрагивает от острого чувства дежавю. Он потратил много сил на то, чтобы помочь Акутагаве избавиться от болезненной зацикленности на Дазае и вечном маниакальном желании его похвалы. Но кое-что не искоренить. Порой Чуе кажется, что часть зацикленности Акутагавы каким-то образом передалась ему самому. Чуя настолько сильно хочет увидеть Дазая, что готов бежать сломя голову, наплевав на опасность и риск. Он и подумать не мог, что после пяти лет отношений у него будет так рвать крышу. Гораздо сильнее, чем в самом начале. Чуя поправляет шляпу и переводит дыхание. ― Я планирую уронить на вас вон те леса, ― говорит он, указывая взглядом на строящееся здание в сотне метров впереди. ― Так что лучше займи позицию, Рюноске-кун. ― Вы весьма жестоки, Накахара-сан, ― отвечает Акутагава, замедляя шаг, и в его голосе Чуя совершенно точно слышит иронию. Он не ускоряет шаг, даже слегка замедляется. Идёт вдоль лесов, наблюдая за сопровождающей его троицей в боковые зеркала стоящих на обочине автомобилей. Акутагава о чём-то весь увлечённо спорит с Тачихарой ― они смотрят друг на друга, и Тачихара даже рукой машет, доказывая что-то своё. Гин сосредоточенно копается в телефоне. Чуе их даже немного жаль. Дойдя до угла здания, он, не сбавляя шага, берётся за крайнюю стойку, на мгновение активирует способность и рывком обрушивает всю конструкцию. Отпрыгивает в сторону, уворачиваясь от пыли и стройматериалов, и под аккомпанемент криков, грохота и воя сигнализаций, не оглядываясь, сворачивает в ближайший переулок. Там он немедленно переходит на бег, пересекает несколько улиц и оказывается около станции метро. Туда ему лучше не соваться, поэтому, пройдя быстрым шагом ещё пару кварталов, Чуя ловит такси и полчаса катается по городу. Останавливается в десяти минутах ходьбы от станции Накаяма и оставшийся путь преодолевает пешком. В здание торгового центра он заходит в тринадцать сорок. Секьюрити на входе провожают его ленивыми взглядами и сразу же теряют интерес ― каких только чудиков в Йокогаме не увидишь. Торговый центр почти бесконечен. Чуя поднимается на второй этаж, заходит в первый попавшийся бутик мужской одежды, проигнорировав подскочившего к нему продавца-консультанта, сгребает первые попавшиеся джинсы, футболку и клетчатую рубашку навскидку его размера, хватает с выставки кеды в цвет и проходит в примерочную. Переодевшись и критически осмотрев себя в зеркале ― вещи приходятся впору, глазомер не подвёл, ― он расплачивается на кассе наличкой, позволяет упаковать свои вещи в пакет и идёт в соседний бутик. Покупает там кепку и вместительный рюкзак и, оглядевшись, поднимается этажом выше. Заходит в туалет, тщательно убирает волосы под кепку, перекладывает свои вещи в рюкзак ― с пакетом таскаться не вариант, а двойку от Тома Форда у него просто рука не поднимется выбросить ― и, закинув его на плечо, неторопливо, насколько позволяет владеющий им азарт, направляется к обозначенному Акутагавой месту встречи. К кофейне он подходит без одной минуты два. Однако, к его удивлению и, что уж говорить, разочарованию, ждёт его там вовсе не Дазай. ― Здравствуйте, ― коротко улыбается Накаджима Ацуши, приподнимаясь в знак приветствия, и кивает на стул напротив. ― Вас просто не узнать. ― Как и тебя. Усевшись за столик, Чуя разглядывает его со смесью недоумения и любопытства. Они давно не встречались, и за это время Накаджима заметно изменился ― как внешне, так и, очевидно, внутренне. Чуя давно заметил, что чем старше становится человек, тем сильнее перемены во внутреннем содержании отражаются на внешнем облике. Метаморфозы во внешности Накаджимы невозможно не заметить: на смену вечно растрёпанному, неопрятному виду, детской припухлости щёк и осколкам наивности в глазах, так бесившим Чую прежде, пришли строгий тёмный костюм, светлая рубашка, идеальный узел на галстуке под самым горлом ― неудивительно, на дворе разгар рабочего дня, а Накаджима, скорее всего, сорвался на встречу прямиком из офиса, ― строгая линия плотно сжатых губ, уверенно лежащая на столе рука и прямой спокойный взгляд, с которым Чуя встречается, когда заканчивает осмотр. Накаджима усмехается, похоже, верно истолковав внимание Чуи. Откинувшись на спинку кресла, Чуя кивает, будто разрешая ему говорить. Ему не нужно больше времени, чтобы понять главное. Накаджима вырос, и это невозможно не заметить. ― Я заказал для вас вишнёвый чизкейк и капучино с солёной карамелью. Попросил корицу добавить в эспрессо. ― Он педантично трёт салфеткой и без того чистый стол. Чуя анализирует информацию, прислушивается к интуиции и делает вывод, что Накаджиме можно доверять. Никто кроме Дазая больше не осведомлён о его вкусовых пристрастиях настолько детально, потому что по кофейням Чуя ходит только с ним. Информация у Накаджимы явно из первых рук. ― Спасибо, ― говорит Чуя, чувствуя себя, как в каком-то идиотском шпионском боевике. Только отзывов-паролей не хватает, но Дазай, видимо, решил обойтись без этого. Поднявшись со своего места ― Чуя отмечает в его движениях новую, по-настоящему тигриную грацию ― Накаджима сдержанно склоняет голову на прощание и, два раза постучав по салфетке пальцем, уходит. Чуя не глядя кладёт её в карман, дожидается своего заказа и десять минут просто наслаждается кофе. Он оказывается превосходным. Чуя сжигает салфетку с адресом, дымя сигаретой за углом, и втаптывает в асфальт обугленную бумагу.

***

Дазай открывает дверь сам. Впускает его в небольшую тёмную прихожую, запирает замок и, обернувшись, молча смотрит в глаза. Чуя шагает к нему первым, обхватывает руками за шею. Дазай обнимает его в ответ, сильно, наверняка, как будто Чуя собирается вырываться, но Чуя не собирается. Наоборот: целует его, жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю тоску, всё нетерпение и страх, словно пытается рассказать без слов, как скучал и терзался муками выбора. ― Тихо, Чуя, тихо, всё в порядке, я здесь, ― шепчет Дазай ему в губы, утягивая в новый поцелуй, безошибочно определяя его настроение и верно истолковывая каждое из владеющих Чуей в этот момент чувств. «Я так соскучился по тебе», ― хочется сказать Чуе, но он ничего не говорит, просто тянется выше, привставая на мысках, и Дазай наклоняется ему навстречу зарывается пальцами в волосы на затылке, вжимает в себя, устроив горячую ладонь на пояснице. Чуя никогда не привыкнет к тому, какими мягкими могут быть его губы, какими обжигающими ― прикосновения, и никогда не перестанет нуждаться в них. Дазай ― как смертельный диагноз, который Чуе поставлен давным-давно, а он всё никак не сдохнет. Вариант тут только один, потому что вылечиться от этой болезни под названием «Осаму чёртов Дазай» Чуя уже не надеется. ― Подожди. ― Дазай отрывается первым, но отодвигается ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. ― Нужно поговорить. ― Да. ― Чуя кивает и отпускает его. Сейчас нужно отодвинуть чувства на второй план. ― Мне есть, что рассказать. ― Как и мне. ― Дазай увлекает его за собой в сторону кухни, дожидается, пока Чуя закурит, и говорит: ― Мори в курсе твоей истории с Санъютэем. Чего-то подобного следовало ожидать. ― У меня с ним нет никакой истории, ― отвечает Чуя устало, выдыхая дым в распахнутое окно. ― Мори считает, что есть, ― замечает Дазай без эмоций, косится на него не обвиняюще, скорее, с ожиданием. ― Чуя. Ты уверен, что всё мне рассказал? Чуя моргает. Пару раз затягивается, обдумывая вопрос, и смотрит Дазаю в глаза. ― Дазай. ― Он хмурится и качает головой. ― Ты серьёзно думаешь, что я тебе солгал? ― Я исхожу из того факта, что Санъютэй может обладать какой-нибудь интересующей тебя информацией. Не знаю, какой именно, да это и не важно. ― Дазай отводит взгляд и неопределённо пожимает плечами. ― Или... ― Дазай. ― Чуя с яростью сминает окурок в пепельнице. ― Отвечай, твою мать, на вопрос. Ты считаешь, что я тебе солгал? Вздохнув, как будто вынужден тащить на себе непосильную ношу, Дазай переводит на него усталый, какой-то измученный взгляд. Чуя вдруг думает о том, как это, наверное, сложно ― вообще никому не доверять. Он бы так не смог, пожалуй. ― Я… ― Дазай запинается и на мгновение прикрывает глаза. ― Я допускаю, что ты можешь чего-то недоговаривать. Не чтобы обмануть меня, а чтобы обезопасить себя. Мори подозревает тебя в предательстве. Я совершенно точно знаю, что, согласно той информации, которую ему слили, тебя неоднократно видели в штабе Санъютэй-гуми и в компании его людей. Я не знаю, правда ли это, но зато знаю, что своему контакту Мори доверяет, а тебе действительно не единожды поступали предложения работы со стороны. Чуя. ― Дазай касается его плеча и сразу же убирает руку. ― Я просто пытаюсь понять, как мне тебя защитить. Чуя несколько секунд размышляет над тем, что же всё-таки лучше сделать: врезать Дазаю и уйти или попробовать убедить в том, что все его подозрения ― чушь собачья. Первое ― эмоциональное, второе ― рациональное. Порой Чуя опять хочет в свои пятнадцать, когда им руководило исключительно первое, и гори оно всё огнём. Он вытаскивает из пачки новую сигарету, закуривает и трёт пальцами лоб. ― Я и сам способен себя защитить, ― отвечает он резко. ― И я тебе не врал. За время работы в Портовой мафии я не имел никаких левых дел с противоборствующими и союзными кланами. То, что им очень хочется заполучить мою способность и силу ― это их проблемы, а не мои. Источник Мори сливает дезинформацию, причём, намеренно. ― Он поднимает на Дазая жёсткий взгляд. ― Я хочу знать, кто это. Дазай криво усмехается: ― Поверь мне, я тоже. Подозреваю, что наш загадочный источник может работать одновременно в обе стороны. И если всё обстоит именно так, я это докажу. ― Откуда ты узнал, что Мори меня подозревает? ― Чуя терпеть не может, когда из Дазая приходится вытягивать информацию по слову. ― Акутагава, ― коротко отвечает тот. ― Не знаю, случайно или намеренно, но он подслушал телефонный разговор Мори с кем-то из его доверенных лиц в Санъютэй-гуми, и они обсуждали тебя. С кем он говорил, пока непонятно, но я обязательно докопаюсь до истины. Из этого разговора следовало, что ты у Мори на крючке. ― И зная это, ты всё равно вытянул меня из-под надзора? ― Чуя покачивает рукой с сигаретой. ― Не думаешь, что разумнее для меня было сидеть в штабе и не рыпаться? Сейчас я связан по рукам и ногам и без тебя пальцем пошевелить не могу. ― Это временная мера, ― не отрицает Дазай. ― Я исходил из того, что в штабе тебе оставаться опасно. Если тебя хотят устранить, то разрешения Мори могут и не дождаться. ― Но зачем? ― резонно возражает Чуя. ― Зачем кому-то меня устранять? ― Затем, что в гипотетически грядущей войне твой дар может оказаться серьёзным препятствием для врагов Портовой мафии, ― не менее резонно отвечает Дазай. ― И проще убить тебя руками Мори, вынудив его подозревать тебя в предательстве, чем пытаться застать врасплох и уничтожить силой. Две попытки провалились. Вряд ли они рискнут в третий раз. ― Своим побегом я дал повод подозревать себя ещё больше, ― замечает Чуя. ― Особенно если учесть то, как именно я сбросил хвост. Дазай склоняет голову к плечу. ― И как же? ― Сегодня меня пасли Тачихара, Гин и Рюноске. Я уверен, не случайно, да? ― Чуя смотрит на Дазая одновременно обвиняюще и с любопытством. Для него навсегда останется загадкой, каким образом Дазай, столько лет находясь вне Портовой мафии и, соответственно, вне юрисдикции Мори, всё ещё влияет на деятельность его организации изнутри. По мнению Чуи, это высший пилотаж, и он испытывает что-то сродни гордости, когда думает о Дазае в таком ключе. Хотя, чего мелочиться ― это именно гордость и есть. А может быть, это гордость за себя ― вернее, за то, что смог заинтересовать такого, как Дазай, и удерживать его рядом все эти годы. Дазай загадочно улыбается и лишь пожимает плечами. Чуя, глубоко затянувшись, жмурится из-за попавшего в глаза дыма. ― Я на них леса уронил, ― говорит он и ухмыляется. ― И потом ещё пару кругов по городу сделал, чтобы убедиться, что слежки нет. Но не думаю, что им было до меня, пока они выбирались из-под досок и фасадной сетки. Дазай смеётся, негромко, но искренне, и Чую немного отпускает. Всякий раз, когда они встречаются даже после недолгой разлуки, Чуя как будто узнаёт его заново, заново привыкает и учится чувствовать. С годами это ощущение почти ушло, но всё равно всякий раз, встречаясь с Дазаем спустя несколько дней обоюдного молчания, он будто испытывает судьбу. Дазай всегда разный ― Чуя далеко не сразу начал видеть его настоящего. Но возможно, именно это и притягивает к нему, не отпускает, не позволяет уйти, несмотря на грёбаный ворох проблем, который неизбежно влечёт за собой их связь. Порой Чуе кажется, что эта связь куда глубже, чем они оба способны вообразить. ― Здесь ты в безопасности. Об этом месте никто не знает, ― говорит Дазай и, перехватив его запястье, затягивается сигаретой с его руки. Чуя ведёт носом по его шее и целует чувствительное местечко под челюстью. ― Я не могу прятаться вечно, ― отвечает он и, сделав последнюю затяжку, тушит окурок в пепельнице. ― Это и не требуется. ― Дазай притягивает его к себе, обнимая за талию. ― Мне нужно несколько дней, чтобы окончательно во всём разобраться, и лучше будет, если я посвящу их поиску информации, чем бессмысленным переживаниям за твою жизнь. Чуя снимает перчатки, кладёт их на подоконник и обхватывает его шею ладонями. ― Ты переживаешь за мою жизнь? ― невольно улыбается он. ― Может, тебе напомнить, у кого из нас тут боевая способность огромной разрушительной силы? ― Сейчас выигрывает не тот, кто больнее ударит, а тот, кто ударит первым, ― качает головой Дазай, поглаживая его по спине. ― Мне нужно полностью сосредоточиться на деле, потому что держать удар мы вряд ли сможем. Нам нужна фора, ты ведь понимаешь. Если не проявим инициативу сами, это сделает кто-нибудь другой, желающих завались. И, конечно, я переживаю за твою жизнь. Дазай целует его и на какое-то время Чуя полностью погружается в этот поцелуй, решив забить на упаднические мысли. ― Ты хотел рассказать, ― напоминает Дазай, оторвавшись от него, и Чуя моментально возвращается в реальность. ― Ты ведь разговаривал с Мори, верно? Кивнув, Чуя пересказывает ему всё, что успел узнать. Дазай хмурится, молчит и явно что-то просчитывает. Размыкает объятия, отходит к столу, включает чайник и даже достаёт чашки из шкафа ― Чуя впервые замечает, что кухня, оказывается, очень маленькая, практически не повернуться, ― но вдруг застывает с полотенцем в руках, кивая на слова Чуи, как китайский болванчик, прикрывает глаза, дышит тяжело и прерывисто. ― Дазай? ― зовёт Чуя, оборвав себя на полуслове. Дазай опирается ладонью о стол и, повернув голову, смотрит будто сквозь него. ― Опять? ― тихо спрашивает Чуя. Догадаться, в чём дело, несложно ― он слишком много раз наблюдал это воочию, чтобы перепутать с чем-то другим. Дазай молча кивает, комкая в руках и без того измочаленное полотенце и глядя на него почти с мольбой. В его взгляде ― абсолютная чернильная тьма, пустота, бездонная и безумная, от которой никуда не денешься. Разве можно сбежать от себя? Чуя не хочет даже пытаться представить, что чувствует Дазай в такие моменты. Он знает, что единственный видит Дазая таким ― сломанным, пустым, потерянным. Искалеченным по праву рождения. Он единственный знает такого Дазая Осаму ― не искусного манипулятора, не бывшего безжалостного убийцу Портовой мафии, не человека, привыкшего прятаться за сотнями масок, не гениального стратега с суицидальным наклонностями, которому безразличен весь мир... Он единственный видит в Дазае Осаму того, кому нужна помощь. И только он, Чуя, способен ему помочь. Чуя не должен этого чувствовать, но он в восторге от такой привилегии. Взгляд Дазая выворачивает наизнанку. Пожалуй, Чуя должен испытывать страх и гордость от такого доверия, но у него, будто повинуясь неведомой силе, отключаются все системы, ответственные за логические закономерности. Единственное, чего сейчас нужно слушаться ― это интуиция. Чуя берёт Дазая за руку, на мгновение прижимается щекой к щеке и целует в лоб ― мягко и целомудренно, как ребёнка, который нуждается в утешении. ― Пойдём, ― говорит он и тянет Дазая за собой, как он думает, в сторону ванной ― у квартиры вполне стандартная планировка, так что направление он в итоге угадывает правильно. Дазай следует за ним, как зомби, и весь путь до ванной для них обоих превращается в форменный сход в ад. С каждым шагом тьма в глазах Дазай становится глубже, поглощая всё то светлое, благодаря чему он до сих пор цепляется за жизнь. Чуя вслепую нащупывает за спиной ручку двери, поворачивает её, так же вслепую щёлкает выключателем ― свет вспыхивает резко, яркий, слепящий глаза, как в операционной. Чуя включает воду ― ледяную, им повезло, что Дазай не слишком чувствителен к холодным температурам ― и, пока набирается ванна, неторопливо раздевается, стоя к нему спиной. ― Постарайся не мешать мне и не сопротивляться, ― не торопясь и тщательно проговаривая каждое слово, как маленькому, втолковывает он. ― Если до того, как я начну, передумаешь, не тяни, скажи сразу, договорились? Но если ты меня не остановишь, то лучше не дёргайся и не создавай нам обоим проблем. Я знаю, что делать. Оставшись в нижнем белье, Чуя складывает остальную одежду на стиральную машинку и делает шаг к Дазаю, который всё ещё истуканом стоит в дверях. Дазай тянется к пуговицам на рубашке, но Чуя качает головой, перехватывает его запястья. ― Расслабься. Я сам. Дазай приваливается спиной к стене, роняет руки вдоль тела и закрывает глаза. Чуе нравится его раздевать ― всегда нравилось. Раньше, ещё до того как Дазай избавился от дурацкой привычки заматываться в кучу бинтов, это порой занимало больше времени, чем секс. Чуе казалось, что он будто снимает с Дазая отмершую кожу ― и все его бесчисленные маски, одну за другой. Но сейчас Чуя раздевает Дазая не для того, чтобы заняться с ним сексом. О сексе он даже не думает. Он тянет с подрагивающих плеч рубашку, мысленно просчитывая количество вдохов. Расстёгивает ремень, анализируя, сколько секунд может продержаться измотанный стрессом и недосыпом организм. Тянет вниз брюки, стараясь не касаться тёплой кожи и раз за разом прокручивая в голове последовательность действий. ― Иди ко мне, ― шепчет он и обнимает Дазая. Позволяет обхватить себя руками, уткнуться носом в шею, перебирает пальцами тёмные волосы, слушая сбитое чужое дыхание. Чуя не знает, что чувствует Дазай в такие моменты, и представлять этого не хочет. ― Ты боишься? ― спрашивает он. ― Нервничаю. ― Дазай, судя по голосу, улыбается. Он всегда улыбается перед тем, как очертя голову броситься в пропасть. ― Я ведь не знаю, как пойдёт. ― Всё будет хорошо, ― обещает Чуя и отстраняется от него. Заглядывает в глаза, проводит пальцами по лицу от виска к шее и, выскользнув из объятий, выключает воду. От неё веет холодом, и в ванной тоже становится прохладнее. Обернувшись, Чуя приглашающе кивает Дазаю и с улыбкой предлагает: ― Ложись. Дазай несколько секунд стоит молча, глядя на чуть колышущуюся поверхность воды, и в его глазах Чуя видит попеременно сменяющие друг друга страх, неверие и решимость. Дазай никогда не отступает от того, что задумал, но на памяти Чуи это первый раз, когда он так долго медлит перед тем, как переступить черту. ― Дазай, ― зовёт он, и Дазай, будто очнувшись, смотрит на него непонимающим взглядом. Чуя хмурится и уточняет: ― Ты уверен? Дазай медленно кивает и делает разделяющие их несколько шагов. Он перешагивает через край, становясь ногами на дно ванны, несколько секунд стоит, очевидно, настраиваясь и пытаясь привыкнуть к смене температуры, а потом погружается в ледяную воду ― быстро, рывком, распескав её по полу. Вытягивает ноги и откидывает на бортик голову, шумно выдыхая от напряжения и дискомфорта сквозь судорожно стиснутые зубы. Чуя успокаивающе гладит его по волосам, присев на край, и вновь отмечает в невидимом списке один за другим все нужные пункты. Последовательность действий очень важна, но ещё важнее ― время. Чуя уверен в том, что просчитал всё правильно. Он не уверен лишь в одном. В том, что это действительно так нужно Дазаю. Что он до сих пор в этом столь сильно нуждается. От инерции и действий по привычке не застрахован никто, но сейчас поздно что-то менять. Чуя не меньше Дазая не любит бросать начатое на полпути. Даже если это путь в преисподнюю. ― Не будешь дёргаться? ― ласково спрашивает Чуя, перемещая руку ему на плечо. ― Постараюсь. ― Сглотнув, Дазай нервно улыбается, перехватывает его взгляд и накрывает его руку своей. Его потряхивает от холода, и зубы стучат, но остановиться он не просит. ― Закрой глаза, ― тихо командует Чуя и, когда Дазай подчиняется, целует его в губы ― недолго, но глубоко и с желанием. А потом, крепко сжав в кулаке мокрые волосы, давит на макушку, погружая под воду с головой. Дазай действительно не сопротивляется ― поначалу, пока у него еще хватает воздуха. После Чуе всё-таки приходится применить силу ― он давит Дазаю на грудь, вжимая спиной в дно ванны и не обращая внимания на выливающуюся на пол воду, пока Дазай отчаянно, инстинктивно пытается вырваться из его хватки. А потом затихает ― обмякает под его рукой, враз, внезапно, будто растеряв последние силы. Чуя медлит еще ровно секунду ― а потом подхватывает неподвижное тело, вытаскивает из воды и вместе с ним обрушивается на пол. Вот теперь тормозить нельзя ― если он что-то сделает не так, Дазай умрёт. Но Чуя спокоен, чем удивляет сам себя. Впрочем, нечему тут особо удивляться ― такое у них уже было, и реанимация утопленников по призванию отработана им до автоматизма. У них было всё, что нормальные люди восприняли бы как катастрофическое отклонение: Чуя резал Дазаю вены, предварительно обколов обезболивающим и выставив таймер на время, после которого кровопотеря станет критической; кормил таблетками с рук, как дрессировщики кормят своих любимых хищников, а Дазай целовал его пальцы, и глаза его были тёмными и бездонными. Чуя никогда не забудет, как это произошло впервые ― воспоминание ещё живо в памяти, как и все остальные воспоминания о том, когда у них что-то случилось впервые. Он никогда не забудет, как впервые почти убил Дазая ― почти в шутку, почти на спор, почти невсерьёз. Он никогда не забудет, как светлеют глаза Дазая после такой «терапии». Он никогда не забудет, каким покорным и свободным становится Дазай, когда отдаёт себя полностью в его власть. Как сейчас. Чуя откачивает его не меньше минуты. Убирает с лица пушистую светлую пену, игнорируя лёгкий укол нервозности, прижимается губами к губам, делая два новых вдоха, ритмично, рассчитывая силу, нажимает на грудную клетку ― и чувствует, как чужое сердце толкается в ладонь, возвращая Дазая к жизни. Говорят, что человек, утонувший в холодной воде, переживает состояние клинической смерти. Чуя жадно следит за тем, как Дазай постепенно приходит в себя, как судорожно, неровно дышит, кашляя и закрывая лицо, и хочет спросить, видел ли он свет. ― Всё хорошо, ― шепчет Чуя, будто подтверждая этим данное ранее обещание, и отводит с его лба прилипшие тёмные пряди. ― Я всё ещё жив, так что не уверен, ― отзывается Дазай, прикрыв глаза и часто облизывая холодные губы. Вся ванная залита водой, и они оба с головы до ног мокрые. Чуя осторожно помогает Дазаю подняться, притягивает его к себе и усаживает на колени. Дазая трясёт и подбрасывает, зубы стучат от холода прямо на ухо Чуе, и тот морщится, но согревает горячим дыханием плечо, и обнимает, устраивая ладонь между лопаток, пока Дазай, чуть ссутулившись, прижимается к нему в поисках опоры и тепла. ― Ну как? ― спрашивает Чуя отчего-то шепотом. ― Полегчало? ― Мне кажется, я всё-таки умер, ― тоже шепотом отвечает Дазай, пряча лицо в изгибе его шеи. ― Ты видел свет? ― Чуя улыбается, сам не зная, чему, гладит его по всклокоченным волосам и целует в висок. ― Не помню. ― Дыхание Дазая невыносимо горячее, в противовес страшно холодной коже. ― Не помню, правда, кажется, нихрена я не видел. Но знаешь, что? ― Подняв голову, он заглядывает Чуе в лицо, и в его взгляде тьма мешается со светом, а просьба не отпускать ― с другой, невысказанной, отчаянной просьбой, от которой у Чуи заходится сердце. ― Не знаю. ― Чуя берёт его лицо в ладони и качает головой. ― Что? Дазай слабо улыбается и говорит: ― Я всё время хотел опять увидеть тебя. Чуя обнимает его, мокрого, холодного и живого, крепче и обещает себе, что всё это было у них в последний раз.

***

Дазай спит, перекинув руку через грудь Чуи, а ногу ― через бедро, прижимается к нему всем своим горячим обнажённым телом. Чуя не может уснуть ― попытался и бросил, и вот уже час лежит, обнимая Дазая, слушает его ровное глубокое дыхание и гонит прочь мысли о будущем. Но они, назойливые твари, всё равно пробираются в голову, прогоняя из неё спокойствие и сон. Стратегическое планирование ― не его конёк, и потому он в силах лишь строить теории о том, как всё может сложиться в дальнейшем. Дазай, шумно вздохнув во сне, почти наваливается на него, уткнувшись носом в шею, обжигает дыханием кожу на плече. Чуя гладит его по спине, скользит по бедру сперва кончиками пальцев, потом ладонью, то и дело задерживая её на ягодице. Кожа под рукой мягкая и тёплая, и Дазай такой близкий и свой, такой расслабленный и спокойный, что Чуя никак не может остановиться ― ласкает и трогает его до тех пор, пока не понимает, что завёлся по-настоящему. Что ж, секс ― куда более приятная альтернатива упадническим мыслям о будущем. ― Если ты планировал меня возбудить, то твой план сработал, ― хрипло сообщает Дазай, не открывая глаз, и трётся вставшим членом о его бедро. ― Именно это, ― Чуя берёт его за подбородок и целует запёкшиеся со сна губы, ― я и планировал. Он мягко скользит поцелуями по скуле, прикусывает кожу за ухом. Дазай, тяжело выдохнув, запрокидывает голову и запускает пальцы в его волосы. ― Настроение у тебя не на секс, ― тихо смеётся он и так же тихо стонет, когда Чуя, поменяв их местами и нависнув над ним, начинает вырисовывать узоры кончиком языка на его шее. ― Не на секс, ― соглашается Чуя и вновь целует его в губы, настойчиво раздвигает коленом ноги. Дазай не сопротивляется ― сжимает бёдрами талию, трётся всем телом, отвечая на поцелуи и стискивая пальцы на плечах. Чуя просто не может остановиться ― целует и трогает всё, до чего дотягивается, будто одержим невыносимой жаждой прикосновений, и Дазай откровенно растворяется в них, откидывается на подушки, позволяя делать с собой всё, что Чуе заблагорассудится. Такой Дазай ― податливый, умиротворённый, спокойный, почти покорный, если бы это слово не резонировало так сильно с тем, что это всё-таки Дазай ― пробуждает в Чуе целую гамму чувств. Они не противоречивы и совершенно однозначны. Настроение у Чуи не на секс, это правда. Он хочет заняться с Дазаем любовью ― и Дазай всегда угадывает это желание безошибочно. ― У меня здесь ничего нет, ― шепчет он, будто извиняясь, когда Чуя начинает спускаться поцелуями по его телу. ― Это не проблема. ― Чуя обхватывает губами головку члена, пропускает его глубже, помогая себе рукой, слизывает выступившую смазку и отстраняется в тот момент, когда Дазай кладёт руку ему на затылок, мягко поглаживая по волосам. ― Перевернись, пожалуйста. Он выпрямляется, предвкушающе улыбаясь. Дазай пару секунд смотрит на него, тяжело дыша ― будто анализирует, верно ли понял намёк. Но потом всё-таки переворачивается на живот, встаёт на колени и утыкается лбом в сложенные перед собой руки. Чуя ведёт ладонями по его бёдрам, проходится чередой поцелуев-укусов по их внутренней стороне, и пальцы подрагивают от желания доставить ему удовольствие. Дазай прогибается сильнее, и Чуя с удовольствием вылизывает ямочки на пояснице, слушая учащающееся чужое дыхание. Сегодня он ведёт, ведёт с первого момента их встречи, и то, что Дазай беспрекословно уступает ему, только подогревает желание обладать. ― Хочешь этого? ― провокационно шепчет Чуя и медленно, будто издеваясь, проводит языком между его ягодиц. Дазай глушит стон рукой, вцепившись в предплечье зубами, и подставляется ― скорее всего, неосознанно, он наверняка хотел бы сдержаться, но язык тела честнее. Чуя улыбается и повторяет движение ― Дазай никогда не просит о таком, хотя до безумия любит оральные ласки и от них совершенно теряет голову. А Чуя обожает, когда Дазай теряет голову от его действий. Он знает, что удовольствие друг друга для них обоих в приоритете, и считает это единственно правильным выбором. ― Чуя, ― срывающимся голосом зовёт Дазай, когда он напрягает язык и погружает его внутрь. ― Ты не ответил, ― напоминает Чуя, которого неудержимо несёт ― он не любитель трепаться в постели, но на этот раз действительно соскучился слишком сильно, хотя объективных причин для этого нет: они расставались и на куда более долгий срок. ― Хочешь, чтобы я продолжал? ― Хочу, ― выдыхает Дазай и разводит бёдра шире, когда Чуя принимается за дело всерьёз: ласкает его языком и пальцами, толкается глубже, растягивает, готовит для себя, всё глубже проваливаясь в откровенное, собственническое, безудержное вожделение, которое испытывал прежде лишь тогда, когда Дазай сам его трахал. ― Я же говорил, ― с трудом оторвавшись от него, говорит Чуя и выпрямляется, ― что это не проблема. Он входит в Дазая медленно и осторожно ― без смазки и презерватива боли не избежать, но она отрезвляет, помогает снизить градус искренней, чистой похоти. И она неизбежно уйдёт, оставив после себя лишь незамутнённый кайф от возможности чувствовать друг друга безо всяких преград ― одно только горячее возбуждённое тело. Дазай приглушённо стонет, зажимаясь, и Чуя заставляет себя остановиться. В ушах грохочет пульс, лицо горит, всё тело горит изнутри, и усилие воли кажется запредельным, но болезненные стоны ― последнее, что Чуя хочет слышать от Дазая сейчас. Он наклоняется, упирается кулаком в кровать, и целует ― всё, до чего дотягивается, учитывая разницу в росте, беспорядочно и жадно, каждый доступным сантиметр покрытой испариной кожи, спину и плечи, сведённые лопатки и выступающие позвонки, пересчитывает их языком. Медленно проталкивает член глубже и наконец входит до конца. ― Чёрт! ― Дазай выгибается, стискивая мышцы, запрокидывает голову, и Чуя обхватывает пальцами его шею, не позволяя опустить голову. ― Я так хочу тебя, ― жарко шепчет он на ухо Дазаю. ― Так хочу, знал бы ты, как сильно. ― Я… чувствую, поверь,― рвано дыша, отвечает Дазай, и вновь сжимается ― но на этот раз уже намеренно. Чуя чувствует, как Дазай расслабляется, как дрожит от сдерживаемого удовольствия тело, чувствует, как уходит боль, его и своя собственная, и остаются только они двое ― неприкаянные, безумные, до странности привязанные друг к другу. Чуя скользит ладонями по его груди, животу, бёдрам, заставляя Дазая выгибаться, неосознанно выпрашивая большего. ― Мне кажется, я вечность тебя не трогал, ― признаётся он тихо. ― Чуть меньше, ― улыбается Дазай. Вывернув шею, подставляет искусанные в кровь губы и, когда Чуя целует его, выдыхает горячечным шёпотом: ― Я хочу тебя видеть, пожалуйста. Оставив под лопаткой горящую красным отметину, Чуя выходит из его тела. Дазай, перевернувшись на спину, закидывает ногу ему на плечо, и Чуя касается губами выпирающей косточки на лодыжке. Входит вновь, медленно, без остановок и рывков, наслаждаясь тем, как туго мышцы обхватывают член, как Дазай выгибается, притираясь к нему бёдрами и кусая красные зацелованные губы. На отголоски боли наплевать ― Чую ведёт так сильно, что не хватает воздуха и, как когда-то давно, от удовольствия поджимаются пальцы на ногах. Чуя целует Дазая в ключицу и начинает двигаться в нём, уткнувшись лбом в плечо. Дазай дышит тяжело и прерывисто, нашарив его руку, переплетает их пальцы, и это получается так естественно, как будто у них всё хорошо, как будто боль ― это не про них, как будто они на самом деле любят друг друга, по-настоящему любят друг друга. Видит бог, Чуя многое отдал бы даже за призрачную возможность того, что когда-нибудь это может стать правдой. ― Чуя. ― Дазай выдыхает его имя загнанным сладким шёпотом, тянет гласные, словно перекатывая на языке. ― Ты мой, ты же знаешь это? Чуя не отвечает ― ему не хватает дыхания, не хватает слов, его душат чувства, которым он сопротивляется, с которыми всё ещё пытается бороться, хоть и знает, что бесполезно, как пытаться бороться с чёртовой стихией. «Я твой, чёрт бы тебя побрал», ― думает он, но вместо ответа вновь целует Дазая в губы, отчего-то солёные, или, может, ему это просто мерещится. Обхватывает его член свободной рукой, второй стискивает его пальцы сильнее и срывается на быстрый, аритмичный темп, в котором неизбежно тонет вся нежность ― остаётся только страсть, и бешеная жажда, и любовь, которую Чуя не хочет показывать, но иначе просто не получается. И Дазай, чёртов Дазай, сжимает его руку и касается губами лица так нежно, будто действительно чувствует то же самое, как будто это грёбаное, невыразимое, бесполезное, желанное ― то, что на самом деле соединяет их в одно извечное целое. Чуя проваливается даже не в оргазм ― во тьму, бесконечную, пугающую и притягательную, она полна Дазая, она вся ― Дазай, сам Дазай ― сплошная тьма, её лучшее, великолепное воплощение. Чую она не пугает. Они оба ― из одного теста, но один сопротивляется до сих пор, а второй давно принял свою истинную суть, хоть и не стал от этого более цельным. Чуя вжимается в Дазая и будто забирает себе часть его боли, его силы, его тьмы, и пусть никогда от неё не избавит полностью, но он рад, что может помочь хотя бы так. Пусть и только на время ― на то, когда они ближе друг к другу, чем кто бы то ни было, но Чуя отдаётся этой тьме, позволяя поглотить себя без остатка, забрать в наслаждение, острое, томное и безнадёжное, как забвение или сама смерть. Он скатывается с Дазая, распластывается на спине, загнанно, тяжело дышит и бездумно улыбается, невидяще пялясь в потолок. Дазай не спешит отстраняться ― приваливается к нему боком, беспорядочно целует висок, скулу, шею, обнимает, водит ладонью по груди. И всё ещё держит за руку. ― Дазай. ― Чуя устраивает ладонь у него на бедре, скользит кончиками пальцев по мягкой коже. ― Ты чего? ― Не знаю. ― Дазай легкомысленно жмёт плечом, подперев голову ладонью, смотрит на него в ответ и улыбается ― в окружающем мягком полумраке его улыбка кажется загадочной и искренней. ― Ты не можешь допустить мысль, что я тоже соскучился? ― Нам обоим нужно в душ, ― сам не зная, зачем, говорит Чуя. Может, потому, что не готов к подобным откровениям. Никогда не будет готов. ― Ты на корню уничтожаешь мои душевные порывы, солнце. ― Дазай тянется к нему и целует ― ненавязчиво, с благодарностью, будто делится теплом. Чуя отвечает, поглаживая его по спине, и ловит себя на блаженной пустоте в голове ― эти моменты ещё более редки, чем искренность, и Чуе хочется их продлить. «Я не хочу тебя отпускать», ― думает он, и Дазай улыбается так светло и загадочно, как будто Чуя сказал это вслух.

***

― Это твоя квартира? ― спрашивает Чуя, когда они перебираются на кухню в поисках еды. За окном ― непроглядная темень, рассеиваемая лишь мерцанием звёзд и нарождающейся луны, но свет они не включают ― спотыкаться о предметы мебели и греметь столовыми приборами в поисках нужных куда веселее. ― Нет. Не моя. ― Дазай, порывшись в холодильнике, выставляет на стол контейнеры с едой, кладёт на тарелку несколько лепёшек, достаёт из шкафа бутылку вина и два бокала на тонких ножках. ― А чья? ― Чуя следит за его действиями с изрядным удивлением, которое Дазай, конечно, замечает. ― Мы здесь надолго застряли. Особенно ты, ― небрежно поясняет он в ответ на невысказанный вопрос. ― Я решил, что морить тебя голодом ― плохая идея. В груди Чуи словно разгорается костёр, и тепло от него распространяется по всему телу ― Дазай редко столь явно проявляет заботу, и это всегда неожиданно, всегда выбивает из колеи. Чуя открывает вино и разливает его по бокалам, пока Дазай возится с контейнерами и разогревает в микроволновке их очень поздний ужин. ― Под такой стол пиво бы лучше подошло. Ну, сакэ, на худой конец, ― замечает Чуя, ставя перед собой контейнер с рисом. Он голоден так, что мог бы съесть слона. Дазай смотрит на него с лёгкой укоризной, ковыряясь в лапше. ― Хорошо, в следующий раз отправишь мне смской список покупок, ― язвит он, и Чуя моментально чувствует себя виноватым. ― Извини, ― говорит он. ― Я не это имел в виду. ― Я знаю, ― отмахивается Дазай, смягчившись, и Чуя ловит себя на мысли, что ему до щемящей тоски хочется вот так сидеть с Дазаем каждый вечер, есть всякую вредную хрень и запивать её чем угодно. Лишь бы вместе. Возможно, он так сильно этого хочет только потому, что понимает ― это невозможно. Грёбаная, пошлая и банальная, воспетая в кино и литературе обычная для простых людей идиллия на двоих ― для них вещь практически недостижимая. Они никогда не смогут стать такими, как все, потому что такими, как все, никогда не были. И доступное всем, незамысловатое, обычное счастье им тоже не светит. Чуя привык. Он действительно привык к этой мысли. Но мечтать и представлять, как это могло бы быть, ему никто не запретит. ― Какие у нас планы? ― спрашивает он, просто чтобы хоть что-то спросить. Молчание его не гнетёт, его гнетут собственные упаднические мысли, он, вообще-то, даже рад молчать с Дазаем на пару и получать от этого странное умиротворяющее удовольствие. ― У меня есть кое-какие соображения по части того, как вывести всех на чистую воду, ― помедлив, отвечает Дазай. ― Кого именно? ― Мори. Санъютэя. Отдел. ― Дазай адресует ему многозначительный взгляд. ― Нас с тобой. Я, кажется, придумал, как сделать так, чтобы все остались живы и при делах, но нужно кое-что проверить. ― Ненавижу, когда ты начинаешь говорить загадками, ― недовольно морщится Чуя, отпивая вино. ― Конкретнее нельзя? ― Я не хочу давать тебе надежду или разочаровывать. ― Дазай подаётся вперёд и накрывает его ладонь своей. ― Здесь ты в безопасности. И чем меньше ты знаешь о моих делах, тем меньше шанс, что попадёшь под удар. ― Ты не забыл, что это наши общие дела? ― спрашивает Чуя, так и не решив, как реагировать на слова Дазая и такую очевидную опеку. Она сама по себе о многом говорит, но Чуя давно не ребёнок и может за себя постоять. ― Но ты рискуешь сильнее, ― отвечает Дазай, и с этим спорить глупо. Чуя и не спорит ― просто сосредотачивается на еде. Вино оказывается вполне сносным, и Чуя касается своим бокалом бокала Дазая, демонстрируя согласие с его позицией. ― Ты так и не ответил, чья эта квартира, ― напоминает он. Дазай встаёт, с бокалом вина подходит к окну и, сунув руку в карман джинсов, наблюдает за разгорающейся на горизонте полоской рассвета. А потом отвечает: ― Это квартира Оды.

***

Утро, дождливое, хмурое и туманное, наступает быстро, в момент вырвав Чую из сна. Он открывает глаза — постель рядом пустая и холодная, как будто Дазай встал давным-давно. В квартире тихо, только слышно, как дождь барабанит по оконному стеклу и тихо гудит холодильник. Чуя садится на кровати и трёт руками лицо. Смутное, тянущее беспокойство берёт своё ― Чуя знает, что оно не отпустит до того времени, пока Дазай вновь не окажется в поле его зрения и на расстоянии вытянутой руки. Откинув одеяло, он поднимается и идёт на кухню, где, вытряхнув из пачки сигарету, долго курит, разглядывая унылый пейзаж за окном и слушая разошедшийся дождь. Эта квартира тоже навевает на него тоску. По словам Дазая, о ней никто не знает, и когда-то она принадлежала Оде Сакуноске ― ещё до того момента, как тот отказался от убийств в пользу совершенно не вяжущихся с работой в мафии ценностей, из-за которых в итоге погиб. Чуе хочется закатить глаза ― он никогда не был настолько глуп и наивен, чтобы надеяться на спокойную жизнь в домике за белым заборчиком где-нибудь на берегу моря. Если начистоту, Чуя вообще не особо рассчитывает на долгую жизнь, прекрасно зная, как заканчивают такие как он ― те, кого всегда бросают на амбразуру и за чьими спинами укрываются слабаки. То, что он дожил до своих лет ― само по себе почти достижение. Чуя, впрочем, никогда не проклинал и не был недоволен собственной судьбой, напротив ― всегда оставался ей благодарен. Для чего ещё нужен его дар, если не применять его по назначению? Безусловно, он мог бы быть полезен где угодно, но никогда не прельщался карьерой строителя или миротворца. Чуя давно понял главное: в Портовой мафии он нашёл себя. И эту возможность дал ему Мори Огай. Чуя никогда не перестанет быть ему благодарным за это, но равнять себя с предателями не позволит. И хоть то, что сбежал, поджав хвост, Чуе очень не нравится, он знает, что Дазай прав: для того, чтобы доказать свою невиновность, порой приходится поступаться принципами. Чуя сбился со счёта, сколько раз он поступался принципами ради Дазая. Сейчас он делает это ради самого себя, но почему-то свыкнуться с этой мыслью гораздо сложнее. К тому, что Дазай стремится его защитить и неприкрыто проявляет заботу, Чуя, наверное, вообще никогда не привыкнет. Дазай будто тоже устал бороться с собой ― и столь разительную перемену не заметить просто невозможно. Чуе одновременно и страшно, и азартно, и очень хочется знать, чем всё это в итоге закончится. Их отношения изменились после последнего откровенного разговора. Как прежде уже не будет никогда. Если им всё-таки придётся расстаться, это будет больнее в разы. Теперь Чуя видит, что Дазай тоже чувствует ― по-своему, безусловно, по-своему, но больше не стремится это скрыть. Чуя не знает, что и думать. Возможно, думать тут не надо вовсе. Достаточно просто верить. Докурив сигарету, он закрывает окно и обходит квартиру, внимательно изучая обстановку ― по привычке, на всякий случай, но и из любопытства тоже. Две ничем не примечательные комнаты ― Чуя назвал бы обстановку аскетичной, что вполне соответствует образу Оды, сложившемуся в голове из обрывочных рассказов Дазая о нём. Минимум мебели, в спальне вообще только кровать и небольшой платяной шкаф, в котором висит пара рубашек Дазая и его, Чуи, вещи. Третья комната заперта. Пару раз подёргав ручку и убедившись, что так просто дверь не откроется, Чуя идёт на кухню и долго роется по полкам и шкафам в поисках чего-нибудь тонкого и длинного. Взламывать замки подручными средствами его научил Дазай, который по праву может считаться профи в этом деле. Наконец обнаружив кусок тонкой проволоки, Чуя призывает на помощь весь свой талант и несколько минут сосредоточенно ковыряется в замке. Возможно, лучше было бы оставить всё как есть, но в этот момент замок щёлкает и ручка с тихим скрипом уходит вниз. Мысленно поздравив себя с победой и сгорая от любопытства, Чуя распахивает дверь. Эта комната выглядит иначе ― массивный деревянный стол, стеллаж с книгами, пара глубоких кресел. Очевидно, это кабинет. Всё покрыто толстым слоем пыли, по всей видимости, сюда давно не заходили. Чуя, с интересом оглядываясь, проходит вдоль книжной полки, машинально отмечает, что можно взять почитать, когда станет скучно. На столе ― закрытый ноутбук, письменные принадлежности, два тома какой-то книги. Чуя не смотрит на обложку, да ему это и неинтересно ― всё внимание приковывает стоящая на столе фотография в простой деревянной рамке. Слой пыли на рамке совсем тонкий, не такой, как на прочих предметах. Чуя берёт её в руки и разглядывает фотографию. На ней трое: Сакагучи Анго, сам Дазай и, как Чуя догадывается, Сакуноске Ода собственной персоной. Только в этот момент Чуя осознаёт, что понятия не имеет, как Ода выглядел при жизни, потому что, несмотря на работу в одной организации и общение с Дазаем, они ни разу так и не пересеклись. Фотография сделана незадолго до его гибели ― судя по тому, как выглядят Анго и Дазай. Чуя сжимает рамку в пальцах, чувствуя, как неровные края впиваются в ладони. В груди всё переворачивается и сжимается от боли не за себя при мысли о том, что после смерти Оды Дазай остался совсем один. Неудивительно: друзей, кроме Анго и Оды, у Дазая никогда не было, а Чуя с ним практически не общался, за исключением редких совместных миссий. Да даже общайся они, вряд ли Дазай стал бы ему выкладывать то, что у него на душе, если и после пяти лет близких отношений от него с трудом можно добиться откровенности. Чуя никогда прежде не думал о тотальном, каком-то совершенно безысходном одиночестве Дазая, несмотря на то, что давно понял, насколько тот на самом деле уязвим. Как-то не приходило в голову, что ли. Когда Дазай ушёл из мафии, Чуя действительно радовался… какое-то время. Пока не понял, что его, Дазая, не хватает. Не хватает его язвительности, показушного безразличия и масок, через которые приходилось пробиваться с боем, чтобы хоть что-то до него донести. Не хватает его логичности, блестящего ума, умения мыслить стратегически и просчитывать всё на десятки шагов вперёд. Чуе пришлось непросто, когда Мори отдал ему в подчинение отряд Дазая, а вместе с ним и ответственность за жизни людей и все принимаемые решения. Прежде Чуя нёс ответственность только за себя. И только многим после, когда Дазай вновь неожиданно объявился в поле зрения, Чуя понял ― неожиданно для себя ― чего на самом деле ему не хватало. Самого Дазая. Его присутствия в жизни, пусть не рядом, пусть, как он думал, они никогда не стали бы даже приятелями, но Чуя всегда неосознанно доверял ему. После того, как Дазай ушёл, доверять Чуе стало некому. И не с кем было ругаться, не на кого было злиться просто так, без особой причины даже. Чуя и представить не мог, насколько сильно отсутствие Дазая на него повлияет. ― Это наша единственная совместная фотография. Чуя, от неожиданности выронив из рук фотографию, вскидывает голову и ошарашенно смотрит на стоящего в дверном проёме Дазая. Похоже, он настолько глубоко ушёл в свои мысли, что не услышал ни звуков открывающейся двери, ни шагов. И его застали с поличным. Вот дерьмо. Чуя понятия не имеет, как будет оправдываться. Он, вроде бы, и не сделал ничего настолько дурного, но почему-то чувствует острое желание оправдаться. Однако пока не придумал как ― и потому молчит. Идиот. ― Мы сделали её в «Люпине» перед тем, как началась вся эта заварушка с Мимиком. Буквально накануне, ― продолжает Дазай, привалившись к дверному косяку и как ни в чём не бывало разглядывая свои ногти. ― Хорошо тогда посидели, я бы ещё хотел, но вот… Не срослось. Стекло разбилось, да? ― спрашивает он и, подняв голову, смотрит на Чую. Чуя переводит взгляд на фотографию ― та упала на пол и стекло действительно разбилось, разлетелось на десятки мелких сверкающих осколков. Он виновато смотрит на Дазая и чувствует себя самым невыносимым кретином на свете. Ему вдруг на мгновение кажется, что перед ним не этот, новый Дазай, к которому он успел привыкнуть, а тот, прежний: в чёрном костюме и плаще, замотанный в бинты, невыносимо опасный, и его тёмные глаза отливают потусторонним багровым светом. Но Чуя моргает ― и морок проходит, рассеивается, в отличие от ещё сильнее захлестнувшего чувства вины. ― Извини, ― говорит он хрипло и, присев на корточки, начинает собирать осколки. Щёки горят от злости и стыда. Ему вообще не стоило лезть сюда, но кто же знал... Что-то больно впивается в палец. Выругавшись, Чуя вытаскивает из него крупный осколок и слизывает выступившую кровь. ― Аккуратнее, солнце. ― Дазай отрывается от косяка и, подойдя к нему, присаживается рядом, упираясь коленями в пол. Берёт его руку в свою и целует раненый палец, собирая губами капли крови. Чуя чувствует себя ещё хуже. ― Дазай, ― говорит он, даже не пытаясь высвободить руку. ― Извини. Я полез, куда не надо, прости. ― Чуя. ― Дазай смотрит на него с печальной усмешкой, поглаживая большим пальцем запястье. ― Тебе не за что извиняться. Я сам дурак: забыл тебя предупредить и открыть дверь в кабинет. Надо было догадаться, что тебе захочется осмотреться. Просто здесь, ― он категорично оглядывает комнату, ― всё в пыли. Я редко сюда захожу, нет времени привести всё в порядок. Пойдём, на кухне должны быть бинты и антисептик. Приберёмся потом. Он тянет Чую за руку, и тот, как заворожённый, идёт за ним следом. Позволяет усадить себя на стул и, пока Дазай ловко и быстро перевязывает ему палец, предварительно обработав рану, ― та, к слову, оказалась довольно глубокой, ― наблюдает за ним, надеясь увидеть хоть какую-то эмоцию на непроницаемом спокойном лице. ― У меня из ушей скоро пар пойдёт от твоего взгляда, ― говорит Дазай, закончив перевязку, и смотрит на него с непривычной, неподобающей ситуации теплотой. ― Спрашивай, если хочешь спросить, но только перестань так на меня смотреть. ― Ты скучаешь по нему? ― спрашивает Чуя почему-то хрипло. Дазай, помедлив, молча кивает. ― Мы не были так уж близки, как может показаться. ― Он с неестественной улыбкой пожимает плечами. ― Тут... другое. Я и сам не знаю, что именно, просто… Ода был моим другом. Единственным за всю жизнь. Да, я скучаю. ― Понятно, ― сглотнув, говорит Чуя тихо. Ему отчего-то очень больно и, судя по взгляду Дазая, скрыть это не получается. ― Эй. ― Дазай кладёт на стол остатки бинта и берёт лицо Чуи в ладони, склонившись к нему так, что их губы почти соприкасаются. ― Не ревнуй. Это совершенно другое. ― Я не ревную, ― отвечает Чуя, понимая, что сейчас опять покраснеет. ― Это совершенно другое, ― повторяет он слова Дазая, даже не пытаясь скрыть иронию. Дазай пару секунд разглядывает его, а потом целует ― словно успокаивая. «Для меня нет никого важнее тебя» словно говорит он этим поцелуем, но вслух, конечно, ничего не произносит. Но Чуя, обнимая его за шею, решает думать, что Дазай на самом деле это сказал.

***

Чуя просыпается среди ночи от неясного чувства тревоги, пульсирующего в висках. Дазая в постели снова нет, и это уже почти тенденция, но в гробу Чуя видел такие тенденции. Он встаёт, поколебавшись, накидывает на плечи рубашку Дазая и выходит в коридор. На улице глубокая ночь, в квартире тихо и темно, но, сделав несколько шагов, Чуя замечает полоску тусклого света, пробивающуюся из-под двери кабинета. Открыв её, он переступает порог и застывает на месте. Дазай, в штанах и футболке, сидит в кресле, уперев локти в колени. В его руках ― фотография, уже без рамки, рядом с креслом на полу ― початая бутылка. Окно распахнуто, от него ощутимо тянет прохладой и свежестью, но в воздухе всё равно чувствуется лёгкий запах сигаретного дыма. ― Что ты делаешь? ― спрашивает Чуя, щурясь на свет настольной лампы. ― Чуя, иди спать, ― говорит Дазай глухо, не поднимая головы. ― Ты же знаешь, что я не уйду. ― Чуя, запахнув рубашку, проходит в комнату и останавливается рядом с ним. Присаживается прямо на пол, берёт в руки бутылку, пару секунд разглядывает этикетку и делает глоток. Ядрёный выдержанный скотч обжигающе прокатывается по горлу, и Чую передергивает ― он не любит слишком крепкий алкоголь, предпочитая смаковать хорошее вино исключительно ради эстетического удовольствия, а не чтобы напиться в хлам. А вот Дазай, похоже, преследует именно эту цель. ― Чуя. ― Дазай поднимает на него захмелевший, потерянный взгляд. ― Обязательно постоянно лезть ко мне в душу? Почему бы не оставить меня одного? В его голосе явное раздражение. Чуя проглатывает закономерно вспыхнувшую обиду, давит её в зародыше. За столько лет он привык к подобным закидонам и даже в какой-то степени рад, что Дазай демонстрирует их именно ему. Это доверие. Это принятие и просьба о помощи, пусть и выраженные в форме, способной оттолкнуть любого нормального человека. Ключевое слово здесь «нормального». Такими они оба не были никогда. Дазай пытался оттолкнуть и его ― но просчитался. Чуя и сам не знает, почему так быстро и сильно привязался к нему. Наверное потому, что они просто нужны друг другу ― такие, как есть, ненормальные, искалеченные и больные. Сломанные, но не сломленные. Всё ещё борющиеся за жизнь и за то, что делает её хоть каплю лучше. Чуя уже давно не обижается на такие слова ― он знает, что именно Дазай имеет в виду. Он уже давно научился переводить его извращённый и недобрый язык на простой человеческий. На самом деле сейчас Дазай спрашивает: «Нахрена я тебе вообще нужен такой?» ― Потому что если я уйду, ― протянув руку, Чуя заправляет ему за ухо прядь волос, стирает со щеки слезу, ― я тебя потеряю. Я идиот, да, знаю, но я этого не хочу. Дазай смотрит на него с пьяной задумчивостью, моргает медленно, заторможенно, но потом всё-таки кивает. ― И я не хочу. ― Он берёт ладонь Чуи в свою и целует его запястье. ― Но, может, так будет лучше для нас обоих. ― О, да ты охренеть нажрался. ― Чуя закрывает бутылку, встаёт, гасит лампу на столе. ― Такой важный вопрос я сейчас точно не готов с тобой обсуждать. Но учти, ― склонившись к самому лицу Дазая, он быстро и горячо целует его в губы, ― если мы вернёмся к этому разговору, тебе придётся привести очень веские доводы, почему ты хочешь от меня избавиться. Дазай пытается протестовать, что-то мямлит по поводу того, что не хочет ни от кого избавляться, что обстоятельства, что Мори, что всё прочее ― Чуя не слушает. Он тянет Дазая за руку в сторону спальни, помогает ему раздеться и ложится рядом в кровать. Прижимается грудью к спине, накрывает их обоих одеялом и слушает быстро выравнивающееся дыхание ― Дазай засыпает почти моментально, и это к лучшему. Чуя думает, что вряд ли сможет в ближайшее время уснуть. И сам не замечает, как проваливается в сон.

***

― Я узнал кое-что интересное, ― говорит Дазай, вернувшись с разведки вечером следующего дня. Чуя не задаёт ему лишних вопросов, хоть и изнывает от нетерпения: уже давно убедился, что Дазай рассказывает лишь то, что считает нужным, а всё остальное из него клещами не вытянешь. ― И мне нужна твоя помощь, ― добавляет Дазай после паузы, когда Чуя ставит перед ним чашку кофе. ― Я весь внимание, ― саркастически отвечает Чуя, усаживаясь напротив. ― Я здесь скоро на стены полезу от безделья. ― Я на сто процентов уверен, что в Портовой мафии есть шпионы Санъютэй-гуми и, скорее всего, Судзуки-сана тоже. ― Наверняка, ― согласно фыркает Чуя. ― Ты придумал, как вывести их на чистую воду? ― Пока только ― как проверить двоих из потенциальных подозреваемых. ― Дазай внимательно смотрит на Чую и совершенно точно ждёт от него единственного закономерного вопроса. ― Кого? ― спрашивает Чуя и сам удивляется тому, как неприятно сжимается сердце. Он привык доверять своим людям. В особенности ― тем, с кем работает бок о бок. ― Хироцу и Тачихару, ― отвечает Дазай, и Чуя медленно кивает, но скорее своим мыслям ― чего-то подобного он ожидал. Правда, настроен весьма скептически, потому что не сомневается в преданности обоих: в случае с Хироцу она проверена десятилетиями, а Тачихара за столько лет работы бок о бок стал ему почти как брат. Чуе неприятно думать о том, что любой из его людей может быть предателем, но игра идёт по-крупному: либо он вычислит предателя, либо предателем сочтут его самого. ― Кто твой человек в Портовой мафии? ― спрашивает он Дазая ― больше для проформы, чтобы убедиться наверняка. ― Глупый вопрос, солнце. Ты и сам знаешь, ― усмехается тот в ответ. ― Акутагава. Дазай склоняет голову в знак согласия. ― Почему ты доверяешь ему? ― Чуя действительно не понимает. Он никогда не понимал их странных, завязанных на искажённых ценностях и сдвинутых приоритетах отношений. А болезненной зависимости Акутагавы тем более не понимал. ― Я даже себе не всегда доверяю, Чуя, ― говорит Дазай, печально улыбнувшись. ― Это не доверие, а всего лишь расчёт. Очень точный. ― Но он основан на чувствах, ― замечает Чуя, зная, что попал в точку. Дазай несколько секунд молчит, глядя в сторону, а потом говорит ― осторожно, будто бы тщательно подбирая слова: ― Что ты бы с ним ни делал, как бы ни пытался собрать, склеить, восстановить, но сломал его я. ― Он смотрит Чуе в глаза, будто этим пытается придать своим словам дополнительный вес. ― Это останется с ним навсегда. Он всегда будет стремиться ко мне и искать моего одобрения. Этого уже не исправишь, остаётся только использовать. Хотя, знаешь, ― его взгляд становится сумрачным и усталым, ― я, пожалуй, хотел бы, чтобы было иначе. ― Меня ты тоже используешь? ― криво усмехается Чуя, игнорируя болезненный укол в груди. ― Господи. ― Дазай поднимается и, подойдя к окну, достаёт из пачки сигарету. ― Я всех использую, Чуя, это моя природа, и против неё я просто не способен идти. Но, ― он поворачивается и выдыхает дым в потолок, ― я никогда не сделаю ничего, что может тебе навредить. ― Ты уже делал это прежде, ― напоминает Чуя. Встаёт рядом с ним и вытаскивает для себя сигарету. ― Мы, вроде бы, закрыли эту тему? ― В голосе Дазая сквозит раздражение. Он щёлкает зажигалкой и рассматривает Чую долго, пристально, будто сомневается, что он настоящий. ― Закрыли, ― кивает Чуя, затягиваясь. ― Но не забыли. Ты ведь понимаешь, что… ― Чуя. ― Дазай разворачивает его к себе за плечо и, положив недокуренную сигарету в пепельницу, берёт за плечи обеими руками. ― Я все понимаю. Я не идиот. Понимаю, что такое не забывается, возможно, никогда. Понимаю, что ты, наверное, до сих пор не простил меня, хоть и говоришь, что простил. Понимаю, что никогда не смогу ответить тебе той взаимностью, которую ты ждёшь и хочешь. Но знаешь, что ещё я понимаю? Чуя просто смотрит на него, забыв, как дышать. ― Я понимаю, что ты и то, что с тобой связано ― самое светлое, что было со мной за всю мою жизнь, ― говорит Дазай, хмурясь и ещё крепче сжимая его плечи. ― Я не хочу это терять. Да, я не был готов к тебе тогда, но сейчас я сделаю всё, чтобы не потерять то, что у нас есть. Благодаря тебе есть, Чуя. Моей заслуги в этом мало, и это я тоже понимаю. ― Надо же, ― говорит Чуя хрипло. Слова толкаются в глотке, но для них ещё не время. Возможно, оно вообще никогда не придёт, потому что для некоторых чувств недосказанность ― лучшее подтверждение. ― Ты мне сейчас почти в любви признался, ты в курсе? ― Придурок, ― улыбается Дазай, привлекая его к себе. Обнимает, утыкается носом в макушку. Чуя обхватывает его за пояс, закрывает глаза, уперевшись лбом в ключицу, и просто дышит, потому что сказать тут, в сущности, нечего. Сигарета в его руке успевает истлеть до фильтра, прежде чем Дазай говорит: ― У меня есть информация, что на завтра у Тачихары и Хироцу назначены встречи. Почти в одно и то же время, с сомнительными людьми. Нам с тобой нужно разделиться и проверить обоих. ― Я понял, ― приглушённо отвечает Чуя, не поднимая головы. Эйфория от слов Дазая и связанных с этим эмоций отступает, сменяясь тяжёлой, неприятной опустошённостью. Внутри будто проворачиваются невидимые жернова, оставляя на месте привязанностей изломанные окровавленные обрубки. Он ненавидит терять людей на войне, но терять их в мире ― в разы тяжелее. Чуя как никогда остро чувствует, что завтра точно кого-то потеряет. Дазай целует его в висок, мягко поглаживая по голове. Чуе почти не больно.

***

Сглотнув, Чуя медленно отнимает от глаз бинокль и касается кнопки на передатчике. ― Вижу цель, ― сообщает он. ― Подозрения подтвердились. ― Сделай несколько фоток и уходи оттуда, ― тихо отвечает Дазай. ― У меня всё чисто. Возвращаюсь. ― Хорошо. ― Чуя вновь подносит бинокль к глазам и приближает изображение. Регулирует фокус, фотографирует, слегка меняя ракурс, чтобы точно было видно лицо, некоторое время просто наблюдает за человеком, пошатнувшим в нём веру в своих, и убирает бинокль в рюкзак. Закидывает его на плечо, надвигает на глаза кепку, сбегает по лестнице на первый этаж и, осторожно приоткрыв дверь подъезда, оглядывает пустой двор. Выходит, закрывает дверь по максимуму тихо и, не торопясь и не оглядываясь, направляется к стоянке такси. С моря тянет прохладой и свежестью, но Чуя этого не замечает. Он, кажется, впервые в жизни понимает Дазая с его вечным недоверием к людям и привычкой считать их хуже, чем они есть. Он пытается понять, как лучше распорядиться полученной информацией ― но решает оставить это Дазаю. Сейчас его способность не привязываться к людям играет им только на руку. Занятый всеми этими мыслями, он на пару минут теряет бдительность. И осознаёт, что зря, только почувствовав острую боль в основании шеи ― за секунду до того как потерять сознание.