Не один

Приходить в себя после удара по голове Чуе приходилось всего несколько раз за жизнь. Но вот после убойной дозы транквилизаторов ― ни разу. Никому и никогда не удавалось настолько застать его врасплох. Что ж... Всё когда-то происходит впервые. Потолок дрожит, то приближаясь, то отдаляясь, в глаза бьёт яркий слепящий свет. В голове ― одна сплошная звенящая боль. Она буром ввинчивается в виски, сотнями игл впивается в кожу, проникая под неё и застревая в мозгу. Телу неудобно, Чуя пытается двинуться, размять руки, почувствовать ногами пол, но не может даже пошевелиться. Это означает только одно. Он в плену. В последний раз он попадался лет восемь назад, ещё до Дазая. С тех пор ― только брал в плен сам. Осторожно приоткрыв глаза, Чуя украдкой осматривается, щурясь, пока глаза привыкают к омерзительно яркому свету, в кольце которого он сидит, как в чёртовом коконе, не видя ровным счётом ничего за его границей. Над головой с мерзким скрипом раскачивается лампа под металлическим абажуром. Ситуация, мягко говоря, оптимизма не внушает. Он прикован толстой цепью к привинченному к полу стулу посреди небольшой комнаты, стены которой обшиты листами металла. Руки связаны за спиной, по ощущениям ― чем-то вроде толстой веревки, ступни ног вывернуты под неестественным углом и примотаны к ножкам стула. Свет внезапно становится ярче. На самом деле, он просто ослепляет, и Чуя зажмуривается ― всё равно он не видит, что творится вокруг. Не видит он даже того, с какой стороны ему в лицо прилетает первый удар. Его бьют молча, точно, скупо ― и невероятно болезненно. Чуя сжимает челюсти и чувствует, как кровь из сломанного одним из первых же ударов носа заливается в гортань. Воспользовавшись секундной передышкой, он сплёвывает кровавую жижу на пол ― и сразу же получает несколько новых подач в грудь и живот. Времени на то, чтобы подумать, не угробит ли себя, воспользовавшись способностью, нет. Придётся действовать наобум и молиться, чтобы над ним было десятков этажей, при обрушении которых его случайно проткнёт арматурой или куском стекла. Но за секунду до того, как активировать способность, он наконец слышит голос своего мучителя ― и первые же его слова заставляют Чую забыть о побеге. ― На кого ты работаешь? ― глухо цедит Тачихара, сопровождая это ещё одним ударом в грудную клетку. Тачихара действительно умеет бить. Чуя сам его научил. Он шарит взглядом по стенам и убеждается окончательно. Он узнает это место даже при смерти. Интуиция подсказывает ему, что до этого знаменательного события, возможно, не так уж и долго осталось ждать. Он в карцере. В карцере Портовой мафии. Он знает это наверняка, как знает, что его фамилия Накахара, и что внутри него нашёл своё пристанище древний злобный бог. Он сам не раз приводил сюда живых, которых впоследствии выносили мёртвыми. Всё немедленно встаёт на свои места. Ни Тачихара, ни Хироцу ― не предатели. Это была подстава, организованная с целью заманить его в ловушку. А это значит, что Дазай тоже попал. Выжить. Сбежать. Спасти Дазая. Вот список целей на ближайшую жизнь. Спастись самому тоже невероятно хочется, но это не так уж и важно, если Дазай будет жить. В минуты крайней опасности его инстинкт самосохранения работает на полную, но почему-то всё равно не способен перебить едва слышный, но настойчивый внутренний голос, утверждающий, что Дазай должен жить, а он сам ― как получится. Чуя никогда и подумать не мог, что способен на подобное самопожертвование. На любовь ― и подавно. Но, как выяснилось, в его случае одного без другого не бывает. Чуя не понаслышке знаком с методами ведения допроса Портовой мафии ― за свою не слишком долгую жизнь, которая, очевидно, вот-вот оборвётся, он провёл их не одну сотню. Но никогда прежде ему не доводилось испытывать эти методы на себе. Он молчит ― и это Тачихаре не нравится. На Чую обрушивается новый град ударов ― и в душе вскипает справедливая злость. Чуя может применить способность ― легко. Разнести здесь всё к чертям собачьим, устроить локальный апокалипсис, сравнять штаб с землёй вместе со всеми находящимися в нём людьми. Но он понимает ― именно этого от него и ждут. Проявлением силы он ответит на все вопросы без слов, сдаст себя как предателя, хотя на деле не является им, вручит всем псам Портовой мафии санкцию на собственное убийство. Но даже не это главное. Главное ― это отчаянное желание справедливости, которой не добьёшься, если применишь силу в ответ. Он молчит и лишь крепче стискивает зубы, когда Тачихара, видимо, задолбавшись ждать ответа, вновь бьёт его в лицо. ― На кого ты работаешь? ― рычит он, и Чуя начинает смеяться ― громко, со всхлипами, задыхаясь и отплёвываясь от наполняющей рот крови. ― На… Портовую… мафию, ― хохочет он каким-то чужим, низким, безобразным, ужасным смехом, и на мгновение кажется, что он сходит с ума. Он смеётся всё то время, пока доведённый до бешенства его реакцией Тачихара превращает его лицо и тело в одно сплошное кровавое месиво. Он смеётся даже тогда, когда почти теряет сознание от боли ― и умолкает лишь услышав телефонный звонок. ― Да, босс. ― Тачихара отступает за границу светового круга, слушая, что ему говорит Мори. Чуя не видит его лица, но чувствует, как тот напряжён. Напряжение с каждой секундой сгущается в воздухе всё сильнее, и Чуя как никогда остро ощущает, что сейчас решается его судьба. Тело милосердно немеет, как будто нервные окончания, сдавшись под натиском болевых ощущений, отключаются одно за другим, и Чуя несказанно этому рад. В последний раз подобное он испытывал, когда затягивались раны от Порчи. Но раны затягиваются быстро, а душа болит всегда. ― Понял, ― наконец бросает Тачихара и, вступив обратно в световой круг, наклоняется к самому лицу Чуи. Хватает его за волосы, оттягивает, едва не вырывая с корнями, заставляя запрокинуть голову назад, и шипит в лицо: ― Тебе повезло, ублюдок. Босс хочет тебя видеть. И молись, чтобы он тебя убил, потому что я буду делать это медленно и мучительно, как с любым блядским предателем. Чуя смотрит на него сквозь узкие щёлки между опухшими от налившихся гематом и рефлекторных слёз веками. ― Мы ведь были друзьями, Тачи, ― хрипит он, еле шевеля языком. ― Друзьями. Были. Мы. Он улыбается, но улыбка эта пугает даже его самого. Это улыбка человека, который всё потерял. Всё, во что верил и ради чего жил. Всё и всех. Почти всех. Есть на этом свете тот единственный, кого Чуя никогда никому не отдаст. Не при жизни точно. А убить его, как выясняется раз за разом, вовсе не такая простая история. От смешанных, сплетённых в один колкий комок чувств сердце сжимается так мучительно, как будто кто-то вскрыл грудную клетку и стиснул его пальцами, истекающее кровью, искалеченное, израненное, но, твою мать, всё ещё чертовски живое. Даже сейчас Чуя не способен не чувствовать. Если бы его жизнь была воплощена в рисунках на коже, которые сгорали бы от разочарований, он представлял бы собой один пылающий факел. Тачихара, всё так же удерживая его за волосы, вытаскивает из-за пояса нож. Секунду Чуе кажется, что сейчас с ним покончат ― не самая хреновая перспектива, прямо скажем, хотя нет, очень хреновая, потому что Дазая он ещё не освободил, ― но Тачихара резкими отточенными движениями разрезает верёвки, сковывающие его запястья. ― Ты не представляешь себе, как я жалею об этом, ― цедит он и, развернувшись, выходит за дверь карцера, оставив её открытой.

***

Быть в плену ― сомнительное удовольствие. Лучше никогда в жизни его не испытывать. Проверено Накахарой Чуей. На подкашивающихся ногах волочась за Тачихарой по коридорам штаба Портовой мафии, Чуя ловит своё отражение в оконных стёклах и сразу же отворачивается. Смотреть тошно. Давно его так не разукрашивали. Наверное, вообще никогда. Лицо ― один сплошной синяк, сломанный нос опух, глаза заплыли, из раны на скуле сочится кровь. Отбитые рёбра ноют, но кажется, ничего не сломано. Он умеет терпеть боль и даже готов её терпеть ― если это наказание за реальную провинность. Но несправедливость доводит Чую до белого каления и вызывает дикое желание уничтожить всех причастных к поклёпу на него. Его верность поставили под сомнение. Чуя не знает, что способно разозлить его сильнее. Тачихара вталкивает его в кабинет Мори, с силой ударив в спину. Чуя перелетает через порог, едва не пропахав носом пол, и лишь чудом удерживается на ногах. Ведёт головой, как дикий зверь в кругу из флажков, оглядываясь и подмечая детали, читай ― пути отступления. Он не знает, чего ожидать, и откуда прилетит следующая подача, тоже не знает. В кабинете царит полумрак ― Мори-сан не любит искусственное освещение, ― и потому Чуя не сразу оценивает обстановку. Но оценив, застывает как вкопанный. Он видит двоих ― вернее, троих, но он давно перестал воспринимать Элизу как нечто человекоподобное. И разделять их с Мори тоже давно перестал: Элиза всегда там, где Мори, всегда рядом с ним, всегда готова броситься на защиту. Она сидит за столом по правую руку от Мори, повернув голову к Чуе, но глядя словно сквозь него, и её совершенно недетский, пустой, страшный взгляд вызывает в нём волну отвращения, на мгновение заставляющего забыть о физической боли. Но только на мгновение. Потому что в этом кабинете присутствует ещё один человек, и он целиком и полностью завладевает вниманием Чуи. Дазай медленно поднимается из кресла, в котором сидит, глядя на него так, будто Чуя восстал из мёртвых ― неверяще, болезненно, почти умоляюще. Чуя хочет сказать ему, что он не виноват, что это всё ― умелая, жестокая, просчитанная игра, в которой они оба увязли по уши и, как бы ни старались, оказались пешками. Как бы Дазай ни старался. Все когда-нибудь ошибаются. Никто не безупречен. Даже Осаму Дазай. Чуя хочет сказать это, поддержать его, потому что видеть такую боль в глазах Дазая ― невыносимо. Но конечно, он ничего не говорит. Сейчас не время. Главное, что Дазай здесь, что он жив и, очевидно, цел, и одно это вселяет в Чую какое-то подобие радости, каким бы неуместным это чувство ни было здесь и сейчас. Мори кивком отпускает Тачихару. Тот покидает кабинет, замешкавшись на пороге и метнув в Чую полный ненависти взгляд. Чуя смотрит на захлопнувшуюся дверь, думая о том, каково это ― знать, что никогда не поднимешься выше простого исполнителя? Тяжело, наверное. Тачихара ― идеальный солдат, да и мозгов ему не занимать, просто так получилось, что все вышестоящие должности уже заняты не менее молодыми и талантливыми. А значит, варианта два. Ждать или убивать. И даже сейчас Чуя не верит в то, что Тачихара может убить или подставить его лишь для того, чтобы занять его место. Если же всё действительно так, значит, он совсем не разбирается в людях. Мори кладёт ладони на стол и взглядом указывает Чуе на пустое кресло около стены. Только в этот момент Чуя обнаруживает, что в кабинете присутствует ещё один человек. Он сидит на диване у окна, и Чуя не сразу замечает его лишь потому, что его собственное появление здесь было очень стремительным, и времени на то, чтобы как следует осмотреться, не осталось. Босс Дазая ― Фукудзава Юкичи собственной персоной. Чуе приходилось встречаться с ним всего несколько раз в жизни, и оба раза впечатления были смешанными. Фукудзава остался для него человеком, которого совершенно невозможно понять со всей этой его самурайской философией и вечно нахмуренными бровями. Наверное, для большинства людей и Дазай именно такой. Непонятный. Почти для всех ― кроме него, Чуи. Ему давно кажется, что он знает Дазая гораздо лучше, чем кто бы то ни было. Возможно, даже лучше, чем сам Дазай знает себя. Ссадина на щеке ноет, сломанный нос онемел, запястья, грубо стянутые цепью почти до вывернутых плеч, болят так, словно ему вырывают руки. Чуя ведёт локтями, пытаясь найти более удобное положение, и от взгляда Дазая это не укрывается. ― Может быть, всё-таки освободите его? ― резко спрашивает он, адресуя вопрос, очевидно, Мори, и делает шаг в сторону Чуи. ― Он и сам на это вполне способен, ― усмехается Мори. Чуя активирует способность и разрывает сковывающие его цепи. В глазах Мори ― очевидный, легко угадываемый вопрос, почему он не сделал этого раньше, на который Чуя не собирается отвечать, потому что говорить очевидные вещи в этом кабинете отучился давно. Как бы то ни было, но Мори ― всё ещё его босс. Чуя не может делать что-либо без его позволения. Кажется, эта непреложная истина останется с ним до конца жизни ― а он сам до конца жизни останется верным псом. Которому любимый хозяин прострелил голову и оставил истекать кровью на обочине дороги, не разобравшись, что тот здоровый кусок мяса стащил вовсе не он. ― Ну что ж. ― Мори смотрит на Дазая в упор. ― Сядь, Дазай-кун. С боевыми ранениями Чуи разберётесь потом, он не при смерти. И ты, Чуя-кун, тоже садись. ― Секунду, ― гнусавит Чуя. Аккуратно обхватывает сломанный нос ладонями и, выдохнув, резким движением вправляет на место. В последний раз он делал это в семнадцать. Кровь, хлынув из ноздрей, заливает дорогой ковёр под его ногами. Чуя запрокидывает голову, его мутит, к горлу подкатывает тошнота, и он практически падает в предложенное кресло, чувствуя на предплечье тёплую крепкую хватку. Дазай стоит рядом и, похоже, не собирается отходить. ― Он испачкал твой ковёр, Ринтаро, ― сухо констатирует Элиза. ― Ты что-то будешь с этим делать? ― Вычту стоимость из его жалования, дорогая, ― отвечает Мори и гладит её по голове. ― Позже. Чую тошнит от них обоих. ― Это было так необходимо? ― спрашивает Дазай с вызовом, не двигаясь с места. Он стоит, заслоняя Чую собой, как будто способен защитить его хоть от чего-то. ― Зачем, Мори-сан? Вы и сами знаете, что Чуя не предатель. ― Но он спит с предателем, ― парирует Мори и адресует Чуе острый, обличающий взгляд. ― И возможно, не только спит. Но у меня нет никакого желания обсуждать ни ваши, ни чьи бы то ни было взаимоотношения. Ты просил об аудиенции, Дазай-кун. У меня не так много времени, поэтому лучше тебе быть по максимуму убедительным. Чуя поднимает на Дазая изумлённый взгляд, и тот быстро смотрит на него в ответ. Дазай просил об «аудиенции»? И что это может означать? Совершенно точно то, что Дазай не попался Мори, как Чуя, что он успел уйти, и это… Странно. Каким образом, если всё это было подставой, организованной Мори, Дазай смог скрыться от преследования? Или никакого преследования не было? Или Дазай просто ещё умнее и продуманнее, чем все они считают, и сумел организовать для себя пути отхода заранее? И если так, то почему только для себя? Вопросы без ответов, опять одни сплошные грёбаные вопросы и ни единого вразумительного ответа на них. Пора бы уже привыкнуть, раз столько лет имеешь дело с Дазаем, но Чуя вот никак не привыкнет. Он испытующе смотрит Дазаю в глаза и всё отчётливее понимает, что, почти наверняка, его и на этот раз обвели вокруг пальца. И, возможно, вовсе не тот, на кого Чуя всё это время грешил. Несмотря на гудящую голову и боль во всём чёртовом теле, он пока способен соображать и делать выводы. И эти выводы ему очень и очень не нравятся. Но, конечно же, он молчит. Время для допроса с пристрастием придёт чуть позже. Чуя не сомневается, что выйдет из этого кабинета свободным, вместе с Дазаем ― или никто отсюда не выйдет вообще. Сейчас это главное. О доверии и прочих стремительно утрачивающих важность вещах они поговорят потом. Дазай наконец отходит от него и усаживается в кресло напротив. Фукудзава молчит и, кажется, даже не дышит. Чую невероятно раздражает такая манера поведения, но он подозревает, что его мнение здесь вообще мало кого интересует. Дазай, очевидно собирается с мыслями: разглаживает складки на плаще, посматривает на Чую ― вопросительно и тревожно, на Мори ― с очевидной неприязнью, даже враждебностью. ― Пожалуй, время пришло, ― говорит он, выдержав эффектную паузу, в течение которой, кажется, сам воздух вокруг них густеет и наэлектризовывается, как перед ураганом или грозой. ― Подобьём факты. Времени у нас немного, поэтому… Договорить он не успевает. Его прерывают недвусмысленно и грубо: дверь кабинета распахивается, ударившись о стену и являя их взорам Акутагаву. Довольно потрёпанного Акутагаву, с перекошенным опухшим от синяков и гематом лицом, в рваной, залитой кровью рубашке и без плаща, со связанными за спиной руками. Он спотыкается о порог, очевидно, подталкиваемый в спину своими конвоирами, и падает прямо в пушистый ковёр, который, как оказалось, отлично впитывает кровь. Оттирать бесполезно, остаётся только выбросить. Какая жалость. ― Простите, что он в таком виде, босс, ― бесцветно произносит Хигучи, застывая на пороге и глядя в пол. Из её лица словно откачали всю кровь, искусанные губы посинели, а от нижних век к подбородку змеятся дорожки высохших слёз, ещё более заметные из-за размазанной косметики. Она вытирает лицо ладонью, тёмной от запёкшейся крови, и костяшки тоже наверняка сбиты, впрочем, неудивительно, учитывая, что за её спиной маячит Тачихара. Ну конечно, самый верный бродячий пёс Огая Мори, который теперь наверняка имеет все шансы попасть в Исполнительный комитет. В этот момент Чуя ненавидит Мори сильнее, чем ненавидел когда-либо. Это вполне в его стиле: заставить людей причинять боль тем, кто им дорог. У Хигучи никогда не было шансов, но она всегда любила Акутагаву, а сегодня её любовь унизили и растоптали. И ради чего? Чтобы очередной мафиозный босс потешил себя мыслями о власти, которую имеет над людьми? Чуя хочет убить его. Впервые в жизни так сильно. ― А вот и последний участник спектакля под названием «Предательство в Йокогаме». ― Мори медленно хлопает в ладоши, словно отдавая дань прекрасной театрализации. ― Хигучи, ты свободна. Сегодня можешь идти домой. ― Да, босс, ― еле слышно шепчет та и, закрыв лицо руками, выбегает из кабинета. Тачихара закрывает дверь, до последнего глядя Чуе в глаза. Чуя не отводит взгляд. Не сегодня, ублюдок. Акутагава, кое-как поднявшись на колени, доползает до кресла Чуи и приваливается к его колену. Чуя разрывает верёвки на его запястьях, и Акутагава сперва благодарно смотрит на него, а потом понуро опускает голову, виском упираясь в подлокотник. ― Чуя-кун, Дазай-сан. ― Он едва шевелит разбитыми губами. ― Простите меня. ― Всё нормально, Рюноске, ― говорит Чуя, испытывая острое, давящее чувство вины. Если бы не они с Дазаем, Акутагавы бы сейчас здесь не было. Но никто не выбирает, кого ему любить и как расплачиваться за эту любовь. ― Ну что ж, теперь, когда все предатели в сборе, а дань трогательным сценам воссоединения друзей отдана, ― Мори откидывается на спинку кресла, холодно улыбаясь, ― можно и начать. ― В этой комнате предателей нет, ― резко возражает Дазай, сверля его ненавидящим взглядом. ― А я вижу целых троих, ― парирует тот и поочерёдно смотрит на него, на Чую и на Акутагаву. ― Это вы. И если с тобой всё решено уже давно, Дазай-кун, то двое моих лучших бойцов невероятно меня разочаровали. Чуя не может сдержать горькой усмешки. Все они для Мори ― лишь пушечное мясо. Которое, как выяснилось не так давно, вполне возможно и заменить, если приложить к этому определённые усилия. ― Я не предавал Портовую мафию, ― цедит Чуя через силу. Каждое слово отзывается болью в теле, но гораздо сильнее болит что-то глубже, очень глубоко внутри, куда по своей воле лучше вообще не заглядывать. ― Я знаю, что Санъютэй предлагал тебе работу, ― говорит Мори обвиняюще. ― Я от неё отказался, ― рычит Чуя, ненавидя себя за то, что мнение этого человека всё ещё имеет для него такое значение. ― Откуда мне знать? ― Мори вскидывает бровь. ― Ты профессионал, Чуя-кун, и отлично умеешь заметать следы. С твоей подачи и Акутагава неплохо этому научился. Но всё-таки недостаточно, иначе не попался бы на том, что сливает вам информацию. По большей части, конечно, Дазай-куну, ― небольшой поклон в сторону Дазая, ― но, я уверен, это не всё. Кто-то ведь помог тебе сбежать. Акутагава пытается что-то сказать, но кашель забивает его до такой степени, что ничего невозможно разобрать. ― Санъютэй не предлагал мне шпионить, ― повышая голос, чтобы его было слышно, говорит Чуя. ― Он предлагал работать на него, в его организации, и когда я отказался в третий раз, попытался убить меня. Дважды. Меня и Дазая. Я не предавал вас, Мори-сан! ― Он сам не замечает, как переходит на крик. Откуда-то берутся силы подняться на ноги ― Я никогда не сделал бы этого! Вы столько лет знаете меня и усомнились в моей преданности? Да, у вас были причины, не спорю, но я вас не предавал! Я бы никогда в жизни... Он срывается на кашель, надсадный, рваный, почти такой же страшный, как у Акутагавы и падает обратно в кресло. Не способный сказать из-за кашля ни слова, просто смотрит Мори в глаза, словно ставя точку в своей тираде, а потом отворачивается, прикрывая рот ладонью. ― Акутагава действовал согласно моим указаниям, это так, ― слышит он голос Дазая. ― Но он не делал ничего, что навредило бы организации или вам лично. Мне нужна была информация, которую вы добровольно не сообщили бы, но благодаря которой мне удалось собрать воедино разрозненные факты о том, что происходит, и о том, насколько это происходящее опасно для всех нас. В этой ситуации мы с вами не враги, Мори-сан. И я вам это докажу. ― Выслушай его, Огай. Всё очень серьёзно, ― внезапно раздаётся ещё один голос, негромкий, но внушительный. Чуе не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это говорит. Только один человек в этой комнате может обращаться к Мори на «ты» без последствий для морального и физического здоровья. Чую удивляет то, что, прежде чем идти к Мори, Дазай решил заручиться поддержкой своего босса. Обычно он делает всё по-своему, невзирая на мнение начальства. На памяти Чуи в последний раз Дазай просил у босса помощи и одобрения в тот день, когда погиб его лучший друг. Это наводит на определённые мысли, которые Чуе тоже не особо нравятся, но от этого факт не перестаёт быть фактом. Дазай никогда и ни с кем не советуется. А значит, сейчас всё действительно очень серьёзно. ― Что же, пусть попробует. Интересно будет выслушать аргументы. ― Мори упирается локтями в подлокотники и соединяет пальцы перед собой. ― Расставим точки над «i», Дазай-кун. Мне надоело ждать. ― Абсолютно с вами согласен, поэтому, с вашего позволения, начну с самого начала. ― Дазай бросает на Чую быстрый, как ему кажется, ободряющий взгляд и поднимается на ноги. Акутагава глухо кашляет в кулак, и Чуя машинально отмечает, что кровь, которая остаётся на его ладони, темнее и гуще, чем та, которой он испачкал Мори ковёр. ― А для того, чтобы начать с начала, ― церемонно начинает Дазай, расхаживая по кабинету взад-вперёд и заложив руки за спину, как какой-нибудь киношный детектив, ― нам необходимо вернуться в тот день, когда в лаборатории, где ставили опыты с Арахабаки, произошёл достопамятный взрыв, уничтоживший саму лабораторию и все результаты проведённых экспериментов. Однако несмотря на то, что непосредственные участники тех событий, находящиеся в тот момент в лаборатории, погибли, их наследие в виде секретных разработок, спрятанных до поры до времени в архивах Отдела по делам одарённых, продолжило жить. Ничто не исчезает бесследно, хотя, наверное, было бы лучше, если бы всё это исчезло. В противном случае мы бы сейчас наслаждались более приятным обществом, нежели общество друг друга. ― Дазай усмехается, качая головой. ― И, как и любая вещь, скрывающая за собой потенциально огромные деньги и не менее огромную власть, это наследие быстро обрело последователей. Некоторое время назад, по моим расчётам, не менее десяти лет, группа, как это обычно бывает, гениальных японских учёных при поддержке Отдела по делам одарённых, которым на тот момент руководил ещё покойный Танеда-сан, решила возродить этот амбициозный и опасный проект, дав ему новое имя. «Зеркало». ― Он адресует Чуе взгляд, который можно назвать взглядом «я должен был это предусмотреть», а потом отворачивается и продолжает: ― Не зацикливаясь более на Арахабаки и его силе, они решили сосредоточиться на другом: на том, чтобы искусственным путём воссоздать сильнейших из ныне существующих эсперов. Повторить их ― для начала. А потом взяться за, так скажем, производство оригинальных неповторимых образцов. Дазай говорит это таким тоном, что Чую передёргивает от омерзения. Как будто речь идёт не о живых людях, пусть даже большинство из этих людей при всём желании нельзя назвать хорошими ― но всё-таки они люди. А не вещи. Сейчас Дазай говорит о них, как о вещах. ― Как водится, денег на исследования ни у учёных, ни у Отдела не было, ― продолжает Дазай, остановившись посреди комнаты и глядя в окно. ― Правительство такой проект, учитывая то, что информация о существовании одарённых до сих пор является тайной за семью печатями, не поддержало бы, и потому учёные решили обратиться за помощью к мафии. Это было частью вашей договорённости с Танедой, я правильно понимаю, Мори-сан? Он смотрит на Мори обличающе, почти с угрозой. Словно хочет сказать «я знаю все ваши грязные секреты, так что врать мне бессмысленно». Чуя не понаслышке знает, что это так и есть. Дазай невероятно, дьявольски проницателен и так же дьявольски умён. Всё, чего ему недоговаривают, о чём ему лгут, что пытаются скрыть ― он знает. Абсолютно всё, если знать это в его интересах, конечно. Мори выдерживает гнетущую паузу, после чего едва заметным кивком склоняет голову в знак согласия. ― Верно, ― цедит он сквозь зубы. ― И что вы планировали с этого поиметь? ― Дазай внимательно изучает свои ногти. ― Я ведь не ошибусь, если скажу, что в обмен на деньги и предоставленный генетический материал вы планировали в будущем обзавестись парой-тройкой десятков безупречных эсперов с нужными вам способностями? Эксклюзивное пушечное мясо, как вам такое, господа? Он оглядывает всех присутствующих, но Чуя знает ― Дазай не нуждается ни в какой реакции. Он просто наслаждается произведённым эффектом. Мори усмехается ― в тон ему, зловеще и угрожающе. ― Зачем задавать вопросы, на которые все знают верный ответ? ― интересуется он предельно ровно, но от звенящего в воздухе напряжения некуда деться. ― Хорошо, больше не буду этого делать. ― Дазай резко разворачивается, оглядывает Чую, и его взгляд темнеет, как будто вид Чуи, искалеченного лучшим другом, ему невыносим. ― Первоначально предполагалось, что испытания будут проводиться на полигонах Портовой мафии, но потом что-то пошло не так. Вернее, всё с самого начала было не так, потому что, как оказалось впоследствии, не только в Портовой мафии умный и продуманный босс. ― Он адресует Мори непроницаемый взгляд. ― Санъютэй действовал не настолько в лоб, но наверняка. После того, как выяснилось, что у Танеды уже есть фаворит, он немедленно устранил самого Танеду как главный источник противодействия, причём, сделал это без колебаний. Что, в свою очередь, наводит нас на мысли, что: первое, ― Дазай поднимает руку и загибает один палец, ― за ним стоят крайне влиятельные люди, для которых убийство чиновника высшего ранга, шефа секретной правительственной организации ― плёвое дело. И второе ― этот проект имеет гораздо более важное целевое назначение, чем можно представить. Возможно, первоначально ученые и Отдел всё-таки надеялись на поддержку государства, а эсперов планировалось использовать для военных целей. Однако как только в дело вмешалась мафия, приоритеты поменялись. И если с вами, Мори-сан, Танеда планировал договориться, то Санъютэй в этом деле оказался гораздо менее сговорчив. А его ставленник, знакомый нам всем Судзуки-сан ― полностью подчиняющимся ему. Итак, Мори-сан, ― Дазай торжествующе улыбается, ― где я, по-вашему, ошибся? ― У нас не хватало ресурсов, и Санъютэй очень вовремя подсуетился, ― нехотя признаёт Мори после паузы. ― Ждать не было времени, они хотели как можно скорее поставить производство эсперов на поток. И я до сих пор не уверен, кто в этой схеме главный. ― Я думаю, что Судзуки и Санъютэй просто очень вовремя нашли друг друга, ― говорит Дазай. ― И планировали свой, не побоюсь этого слова, рейдерский захват давно. Задолго до того как начали претворять план в жизнь. В терпении им, бесспорно, не откажешь. Сейчас, по большому счёту, уже не имеет значения, кто заварил эту кашу первым. Значение имеет лишь то, что вы на грани разрыва всех договорённостей с Отделом по делам одарённых. Вы им больше не нужны. У них есть крупнейший токийский синдикат с обширными связями за рубежом и не менее обширным капиталом, который они готовы вкладывать в исследования. Что характерно, незадолго до гибели Танеды-сана Санъютэй начал поглощение мелких кланов якудза, постепенно переходя на средние и более крупные. Я предполагаю, через пару лет, если не раньше, он подомнёт под себя весь Большой Токио и всю Канагаву, включая Портовую мафию, а потом и всю Японию, используя для этого одарённых, которых Судзуки преподнесёт ему на блюдце. А потом двинется дальше. Что ему Япония? Санъютэй Энтё ― очень амбициозный человек, не думаю, что он остановится на достигнутом. ― Дазай остро смотрит на Мори. ― Не думаю, что вас заботят судьбы мира, но о своей организации вы печётесь, как о родном ребёнке. И этого ребёнка у вас не сегодня-завтра отберут. Если этим людям не помешать. Но что-то мне подсказывает, что помешать им в одиночку вы сейчас, да и вообще, не в силах. Особенно с таким, ― он зло дёргает головой в сторону Чуи, ― отношением к лучшим и самым преданным своим сотрудникам. Мори не смотрит на Чую. Его лицо в принципе не выражает ничего, но Чуя отлично научился различать малейшие оттенки эмоций своего босса, как и все его так называемые «коллеги» из числа тех, кто до сих пор жив ― и именно поэтому они до сих пор живы. Потому что знают, когда ему можно и нельзя попадаться на глаза. Мори ничего не говорит, судя по виду, он вообще не собирается признавать точку зрения Дазая, но Чуя уверен, что сейчас в его голове происходит масштабный мыслительный процесс. Не так уж и трудно сложить два и два, когда тебе всё раскидали по полочкам, однако Мори, как и любой хороший босс, должен учитывать не только текущую ситуацию, но и просчитывать её на десять шагов вперёд. Именно этим он сейчас и занимается: просчитывает. Насколько может верить словам Дазая. Насколько плачевно может обернуться всё это для Портовой мафии и для него лично, если он всё-таки поверит. И что нужно предпринять для того, чтобы удержаться на плаву. Дазай ждёт. Застыв посреди кабинета, совсем как раньше, миллионы лет назад, когда ещё называл Мори боссом, а Чую ― напарником. Много воды утекло с тех пор, и роли их по отношению друг к другу кардинальным образом поменялись. Но здесь и сейчас Чуя словно вернулся на десяток лет назад, в то прошлое, когда казалось, что вся эта гонка с препятствиями ― временное и проходящее. Лишь по прошествии времени он понял, что эта гонка и есть сама жизнь. ― Допустим, твои предположения выглядят не совсем неправдоподобно, ― заключает Мори наконец. Он смотрит куда-то мимо Дазая, и, проследив за его взглядом, Чуя обнаруживает, что тот направлен только и исключительно на Фукудзаву. Мори словно проверяет их обоих ― Дазая и его босса ― на вшивость, используя для этого собственный взгляд, как рентген. Чуя не удивится, если он на самом деле это умеет. Фукудзава смотрит на Мори в ответ, спокойно и устало, словно говоря этим ― ты знаешь, что всё на самом деле именно так и будет. Так что кончай выёбываться и решай уже, что, нахрен, делать, мог бы добавить Чуя, но, конечно же, он молчит. ― Это более чем правдоподобно, ― парирует Дазай тем временем, совершенно не смущённый демонстративным скепсисом в голосе Мори. ― Особенно в части всего, что касается потенциальных угроз вашей власти. И только не надо сейчас делать вид, что для вас всё сказанное мной ― чёртова новость. ― Он резко, так, что полы плаща взмывают в воздух, разворачивается к Мори лицом. ― Для чего вы встречались с Санъютэем, Мори-сан? Учтите: я знаю правильный ответ. В этот момент он кажется Чуе тем самым Дазаем, Дазаем из прошлого ― легендарным исполнителем Портовой мафии, самым молодым и жестоким наёмным убийцей в истории криминальной Йокогамы, на совести которого не одна сотня оборванных и искалеченных жизней и десятки идеально спланированных боевых операций, человеком, для которого были мусором все люди, кроме одного. И это не Чуя. Когда-то, по собственному глубокому убеждению, Чуя был для него таким же мусором, даже хуже ― надоедливым мусором, постоянно путающимся под ногами, потому что их буквально вынудили работать вместе. От искреннего, тщательно выверенного презрения в глазах Дазая всякий раз при встрече Чуе хотелось разбить ему лицо. В пятнадцать, в шестнадцать, в восемнадцать ― всегда, каждый чёртов раз, и лишь когда Дазай исчез, облегчение из-за этой новости почти сразу сменилось смутной, неясной, беспричинной тоской, которая, и это Чуя понял уже гораздо позже, была тоской по несбывшемуся. Он действительно не понимает, как с такими сомнительными исходными они с Дазаем пришли к тому, что у них есть сейчас. Люди не меняются, если действительно этого не захотят ― это первая и единственная причина. Никакие обещания мёртвым друзьям не способны изменить суть человека. Суть Дазая ― тьма, непроглядная, безнадёжная и густая, в которой невозможно не заплутать, если нырнуть в неё с головой. Чуя ― хреновый пловец. Из этого чёртового омута он уже вряд ли выберется. Но чем дольше и пристальнее он вглядывается во тьму, которая, как он всегда думал, и есть Дазай, тем более сомнительной представляются ему собственные убеждения. Что если все они ошибаются на его счёт? Все ― включая Чую. Что если тьма Дазая ― это не константа личности, а крик о помощи? Что если Дазай… Что если Дазай изменился благодаря ему? Что, если Чуя всегда недооценивал свою роль в его жизни? Что, если… Что, если людей, которых самый молодой и жестокий наёмный убийца в истории криминальной Йокогамы не считал мусором, всё-таки всегда было двое? А потом остался только один? Он, Накахара Чуя. Хреновый пловец, самоотверженный дурак, единственный, перед кем Дазай Осаму, легендарный исполнитель Портовой мафии, открыл свою истинную суть. Более неуместную мысль придумать сложно, но Чуя не может выбросить эту спасительную чушь из головы. Но он должен. Иначе он просто не сможет высказать Дазаю всё, что тот должен услышать о произошедшем сегодня по его вине. Он не знает, на что отвлечься, и поэтому отвлекается на единственное, что всё ещё радует взгляд ― на Дазая. Тот смотрит на Мори пристально, словно видит впервые и пытается определить на глаз, насколько опасен этот человек. Их борьба с Мори должна закончиться очень скоро. Возможно, здесь и сейчас. Всё зависит от того, сколько человек и в каком состоянии выйдут вскоре из этого кабинета. ― Я хотел с ним договориться, ― ровно отвечает Мори, и по взгляду Дазая Чуя понимает, что тот слышит именно то, что ожидал. ― Как бы там ни было, мне нужно защищать организацию и своих людей. И я буду это делать до последнего. Но, ― Мори разводит руками, словно сетуя, что сделал всё, что мог, однако так и не добился успеха, ― Санъютэй отказался. Ему уже не нужно сотрудничество с кем бы то ни было. Он намерен идти до конца. ― Да, со своим предложением вы несколько опоздали, ― замечает Дазай, и издёвку в его тоне не заметил бы только глухой идиот. ― В принципе, что и требовалось доказать. Глаза Мори сужаются. ― Следи за тоном, Дазай-кун, ― ледяным тоном цедит он. ― Ты всё ещё на моей территории. Все вы. ― Не хотелось бы вас расстраивать, но, к сожалению, ваши угрозы уже не имеют никакого значения. Сейчас мы должны решить, что делать дальше, ― парирует Дазай, словно не замечая опасного холодного блеска во взгляде Мори. ― Нам нужен план, Мы должны сработать на опережение. Выяснить всё, что нужно, и напасть первыми. Если хотим победить, а не сдаться, конечно. Я займусь этим. ― Ты всерьёз полагаешь, что я доверю тебе руководство операцией, от которой зависит судьба моей организации? ― Мори, на первый взгляд, абсолютно спокоен, но Чуе не понаслышке известно, как выглядит его босс, когда по-настоящему взбешён. ― Прекратите, босс, ― в тон ему отвечает Дазай. ― Вам как никому известно, что в планировании миссий мне нет равных. Никто из ваших людей мне и в подмётки не годится. Можете приставить ко мне кого угодно, мне это не помешает. Но поручать планирование столь важной операции кому-либо другому значит обрекать нас всех на верную смерть. И это вам тоже известно. Я рассказал далеко не всё, что мне известно, но информацией ни с кем делиться не собираюсь. Сказав так, он усаживается обратно в кресло. Это не «аудиенция». Это грёбаный ультиматум. Который по счёту уже за последнее время? Воцаряется тишина. Дазай оборачивается к Чуе, смотрит на него долгим, пронзительным взглядом, в котором мешаются горечь и торжество, и Чуя знает, что торжество адресовано всем здесь, а горечь ― только ему. В конце концов, Дазай не был бы собой, если бы не понял, что Чуя уже обо всём догадался. Фукудзава первым нарушает затянувшееся молчание. ― Я думаю, мы должны согласиться с Дазай-саном и дать ему необходимые полномочия, ― произносит он, поднимаясь с места и пряча кисти рук в рукавах кимоно. ― Ждать не имеет смысла. Но сперва нужно провести тщательную разведку планов и сил противника. Нельзя сбрасывать со счетов то, что мы можем ошибаться в прогнозах. Мори молчит. Перекладывает с места на место карандаши Элизы ― та сидит, не шелохнувшись, как и всё время до этого, и можно было бы решить, что она умерла, если бы Чуя не знал, что это невозможно, ― задумчиво хмурит брови и так напряжённо раздумывает, что это легко читается в выражении его лица. То, что Дазай прав, понимают все. Но Чуя как никто знает, как же не хочется порой признавать его правоту. ― Сколько тебе нужно людей? ― наконец спрашивает Мори, когда Чуе начинает казаться, что время остановилось, и эта сцена будет длиться вечно. ― Присутствующих здесь ваших подчинённых будет вполне достаточно, ― сухо отвечает Дазай, поднимаясь из кресла. Мори медленно переводит на него тёмный, нечитаемый взгляд, и Дазай, кивнув, подтверждает: ― Вы всё правильно поняли. Я, Чуя и Акутагава ― мы уйдём все вместе. Иначе никаких договорённостей и решайте свои проблемы сами. Для нас работа найдётся при любой власти. В его голосе Чуя слышит не просто уверенность ― угрозу. Он понятия не имеет, чем, кроме собственной непричастности к грядущей войне, Дазай может угрожать Мори, но тот, помедлив, всё-таки медленно кивает. Подойдя к Чуе, Дазай помогает ему подняться и на мгновение касается его лица. То, что скрыто в глубине его глаз, красноречивее любых слов. «Прости меня», ― безмолвно говорит он. И лишь надежда на то, что всё когда-нибудь будет хорошо, не позволяет Чуе простить его здесь и сейчас.

***

Правда ― опасная материя. Порой лучше не знать её всю, чтобы не разочароваться и не разлюбить. Но Чуя слишком устал от лжи. Да и разлюбить теперь вряд ли получится. Он уже видел всю правду, и сейчас лишь собирает её останки по полю заранее проигранной битвы, которую они с Дазаем ведут, кажется, с начала времён, изредка сходясь, чтобы подержаться за руки, зализывая друг другу ими же нанесённые раны и безмолвно прося прощения за то, что не могут иначе. Чуя принял от рук Дазая столько ран, что и не сосчитать. Дазай от него ― неизмеримо меньше, но лишь потому, что Чуя никогда не стремился задеть его намеренно. Подобный сценарий для него просто недопустим. Правда ― опасная материя. Опаснее ― только любовь. ― Больно? Дазай касается его лица аккуратно, бережно, стирает кровь мокрыми бинтами, осторожно промокая края ссадин. Чуя морщится, но терпит ― до этого было больнее. И не только физически. Душа болит до сих пор, теперь уже не так сильно, просто ноет, как ребёнок, родителей которого перемололо в мясорубке войны, мается, не понимая, куда ей деться и как теперь быть. Можно ли верить хоть кому-то, если даже самые близкие предают, несмотря на то, что обещали не предавать? ― Терпимо, ― отзывается он и, с трудом приоткрыв заплывший глаз, косится на Дазая. Тот собран и сосредоточен, словно перед боем, словно боится нанести ещё больший вред. Чуя представляет, как сейчас выглядит: избитый, истерзанный, обвинённый в измене своим же товарищем, даже больше ― почти братом. Подавленный и опустошённый от того, что человек, которому был предан всю жизнь, поверил в предательство, которого он не совершал. Это удел всех боссов? Вот так вот запросто перечёркивать годы жизни, выбрасывая из неё людей, которые всегда были рядом, и идти дальше? В полном одиночестве? Так всегда и у всех? Если да, то Чуя ненавидит мафию. ― Солнце. ― Дазай мягко ловит его за подбородок, и от его взгляда невозможно укрыться. Чуя никогда не умел. В такие моменты особенно. ― Выброси это из головы, пожалуйста. Оно того не стоит. ― Стоит, ― хрипит Чуя, облизывая солёные от крови распухшие губы, чувствуя, как они подрагивают в запоздало накатывающей истерике. ― Я ведь не предавал, Дазай. Никогда. Ни тебя, ни его. Дыхание перехватывает, и вот он уже задушенно хватает ртом воздух, шире распахивая горящие глаза и смаргивая непрошенные злые слезы. Перехватив руку Дазая, отводит её в сторону и за подбородок разворачивает его к себе. ― Почему? Единственный вопрос, на который он хочет получить ответ, несмотря на то, что знает правду. Догадался о ней, как с давних пор догадывается обо всех шагах Дазая, которые касаются его лично ― правда, часто уже после того как прошёл точку невозврата. Чуя научился просчитывать ход мыслей Дазая задолго до того как это стало очевидным даже для него самого. Все верные шаги, которые он совершал, называя их прежде случайностью, на самом деле были лишь следствием того, как хорошо он понимает Дазая. Но всё же иногда система даёт сбой. И тогда они оказываются здесь. ― Почему, Дазай? Чуя знает: всё это ― лишь очередное короткое перемирие. Шанс сделать полноценный вдох, возможность вытереть кровь с разбитых противником и им же зацелованных губ, взглянуть в глаза тому, кто, несмотря на кошмар, который годами творит с его душой, всё равно остаётся самым дорогим. Тем, ради кого Чуя снова и снова готов, не раздумывая, броситься в пекло, чтобы защитить и убедить остаться в живых. Возможно, он ошибается. Возможно, честнее и уж точно проще для них обоих было бы просто дать Дазаю однажды довести до конца начатое много лет назад. Позволить ему умереть ― и жить дальше самому. Как бы ни было тяжело и больно. В конце концов, каждый выбирает свой путь, и конец этого пути тоже выбирает сам. Чуя думал над этим столько, что его мыслей хватило бы на бестселлер, но все они, так или иначе, сводятся к одной. Имеет ли смысл жизнь без сердца? Вряд ли. Значит, жизнь без Дазая тоже не имеет смысла. Они впаялись, вплелись один в другого, влезли друг другу под кожу, как мгновенно убивающий яд, и невозможно представить, как это может пройти без следа. Забыться, истлеть с годами, оставив о себе лишь неясную тоску и смутные воспоминания о том времени, когда был по-настоящему счастлив, но даже не подозревал об этом, дурак. Чуя не уверен во многих вещах: в том, что всё делает правильно, в том, что каждый его выбор идёт на пользу ему и другим, в том, что, снова и снова убивая себя, неважно, алкоголем, ненавистью или Порчей, совершает это во благо. Но он безусловно уверен в том, что существование, в котором нет Дазая ― неважно, рядом ли они или на расстоянии миллионов световых лет, которое в их случае равняется расстоянию вытянутой руки ― не может считаться жизнью. ― Чуя... Дазай, вздохнув, опускает голову. Это как чёртов гнойник ― чем раньше вскроешь, тем раньше заживёт. В его случае, конечно, есть шанс, что не заживёт совсем, но это лучше, чем и дальше мучиться от боли и сдохнуть наверняка. Чуя разглядывает Дазая сквозь застилающую взгляд пелену злых бессильных слёз. Но это слёзы не обиды, несправедливости или слабости. И даже не слёзы из-за Дазая ― он всё равно не оценит. Он такой какой есть. И Чуя такой какой есть. И его слёзы ― они просто… слёзы. Они как показатель того, что он всё ещё чувствует, что не окончательно зачерствел душой, цинично для самого себя спуская Дазаю с рук всё, что тот делает с ним. Изо дня в день. Но всё же… Кое-что изменилось. Дазай изменился. Прежний Дазай никогда не стал бы испытывать чувство вины за содеянное. Этот Дазай... Этот Дазай, двигаясь преувеличенно медленно, словно они внезапно попали в какую-нибудь пространственно-временную аномалию, кладёт окровавленные бинты на стол, а после смотрит на Чую долгим, изучающим взглядом. Будто стремится разглядеть то, чего до сих пор не разглядел, или пытается получить подтверждение какой-то своей догадке, самой важной и абсурдной из бесчисленного множества тех, что ежедневно тревожат его растрёпанную гениальную голову. А потом всё так же молча, без единого слова, сползает со стула на пол. Обнимает ноги Чуи, утыкается лбом в колени, трётся о них, как цепной пёс, выпрашивающий редкую ласку. Сейчас ― прощение. ― Чуя, пожалуйста... Чуя трёт мокрые глаза пальцами, устало вздыхает и кладёт руку на взъерошенный темноволосый затылок. ― Ты меня подставил, ― говорит он. Не обвиняя, а просто констатируя свершившийся факт. Он и сам не рад, что всё-таки затеял этот разговор, но обратного пути нет. Гнойник вскрыт, рану уже обжигает воздух. Дазай кивает, и это выглядит даже немного комично, учитывая, что он по-прежнему утыкается лицом в его колени. ― И я даже понимаю, для чего, ― продолжает Чуя, поглаживая его по спутанным волосам. ― Правда? Дазай, рвано, со всхлипом, вдохнув, поднимает голову, и Чуя кладёт ладонь на холодную мокрую щёку. Стирает слёзы ― они просто катятся по лицу Дазая, капая с подбородка в ворот полурасстёгнутой рубашки, измазанной в его, Чуи, крови, ― скользит большим пальцем по губам и медленно, словно заторможенно кивает. ― Правда. ― Мне так жаль, солнце, ― голос Дазая падает до шёпота. ― У нас были связаны руки, ты же понимаешь? ― Понимаю, ― вновь кивает Чуя устало. Всё на самом деле довольно очевидно. До тех пор, пока на них охотился Мори, желая заполучить в свои руки «предавшего» его лучшего исполнителя, они с Дазаем не смогли бы продолжать своё расследование. Рано или поздно их всё равно обнаружили бы. Слишком многие люди в этом чёртовом городе по гроб жизни обязаны Мори и его людям. Слишком многих он может подцепить на крючок. Его глаза и уши повсюду. Глупо было бы даже надеяться, что им удастся продержаться долго. Но сейчас дело вовсе не в этом. ― Я понимаю, Дазай, правда, ― повторяет Чуя, как будто убеждая себя. ― Но знаешь, чего я не понимаю? Дазай хмурится, часто моргая покрасневшими глазами, и отрицательно качает головой. Хотя тут сложно не догадаться, особенно такому как он. ― Почему ты ничего не сказал мне? Дазай вновь роняет голову, укладывается щекой на его бедро ― штаны моментально промокают, ― ещё сильнее стискивает его ноги и закрывает глаза. Чуя вздыхает, поглаживая его по голове и чувствуя то, что считает недостойным ― но позволяет себе эту маленькую слабость. Сейчас Дазай так невыносимо искренен и разбит, так по-настоящему испытывает вину, что Чуя впервые за долгое время ощущает себя отмщённым. Малодушно? Да. Необходимо ему? Безусловно. Чуя устал бороться с чувствами. Пусть хоть сейчас они возьмут верх. ― Дазай. ― Он сжимает пальцы в тёмных волосах. ― Говори. ― Я не предусмотрел, ― шелестит Дазай. ― Чего? ― спрашивает Чуя, начиная раздражаться. ― Что ты, блядь, не предусмотрел? ― Этого. ― Протянув руку, Дазай встряхивает мокрые бинты. ― Я должен был предусмотреть, что Мори может сразу перейти к действиям. ― Ты не предусмотрел, что он сразу начнёт меня допрашивать? ― Чуя лающе смеётся, пугая сам себя. ― Дазай, ты идиот. Либо ты просто очень плохо знаешь босса. ― Поверь. я знаю его хорошо, ― шепчет Дазай. ― Он никогда не допрашивает пленников сразу, сперва даёт им повариться в собственном страхе и неизвестности пару дней. Неизвестность сводит с ума, и он это знает. Но с тобой… ― Дазай вздыхает и так крепко стискивает его ноги, словно Чуя может встать и уйти. Насовсем. Не то чтобы Чуя никогда об этом не думал. ― Мори обо всём догадался раньше. Чуя делает вдох, и воздух застревает в горле, колкий и обжигающий. ― И решил проучить нас обоих, ― медленно договаривает он. ― И заодно показать мне, что я зря тебе доверяю. ― Прости меня, ― шепчет Дазай. ― Пожалуйста, прости меня, Чуя, я не хотел, я не думал, правда... ― Я знаю, я не злюсь на тебя, Осаму, ― устало говорит Чуя, намеренно называя его по имени, и Дазай вздрагивает ― он всегда вздрагивает, когда Чуя называет его так. ― Я тебя прощаю. ― Правда? ― Дазай вскидывается, блестит мутными покрасневшими глазами, смотрит на него неверяще, словно хочет спросить, неужели Чуя простил его так быстро? Чуя кивает. Да, простил. Да, так быстро. Потому что дело не во времени. Время ничего не решает. Время не лечит раны и не усмиряет боль, оно просто проходит, быстро и безвозратно, а ты продолжаешь чувствовать, постепенно привыкая к этому, и вот тебе уже кажется, что отболело и заросло. Сейчас ли, позже ― злиться бесполезно. Обижаться ― тем более. Ему поможет только смирение. Раз уж быть с Дазаем ― его чёртов крест, он будет нести его с прямой спиной и высоко поднятой головой. Не как крест ― как флаг, столько, сколько потребуется, и сделает всё, чтобы облегчить эту ношу для них обоих. Решение приносит неожиданное облегчение, даже более явное, чем прощение ― потому что на самом деле Чуя простил Дазая уже давно. На самом деле Чуя простил Дазая ещё задолго до того, как всё это началось ― он словно заранее, одним своим согласием на их отношения выдал Дазаю индульгенцию на всё, что тот сделает, подумает или скажет. И сейчас просто пожинает плоды. Если он всего этого не хотел ― не нужно было связываться. Но он связался ― потому что чувства к Дазаю оказались сильнее любых других чувств и сильнее его самого. Чуя вовсе не мазохист и, тем более, не грёбаный мученик, безропотно приносящий себя в жертву, но он со спокойствием и достоинством истинного самурая безмолвно возносит на алтарь, собственноручно воздвигнутый им в честь Дазая Осаму, свою к нему любовь. Любовь. Это всегда была она. Только чёртова любовь могла сотворить с ним всё это дерьмо. Сегодня просто вечер долбаных откровений. Но Чуя вовсе не против. Он устал от всей этой борьбы, в том числе, с самим собой. Никогда в жизни он так не хотел покоя. Дазай перехватывает его руку, целует запястье, прижимается к нему щекой, размазывая слёзы по коже. Чуя прежде ни разу не видел его таким ― нет, не слабым, но… Искренним. Сейчас Дазай не притворяется, не пытается играть на его чувствах к себе, вообще ничего не делает ― просто вымаливает прощение, не понимая, что имеет его по определению. ― Ладно, Осаму, хватит, правда. ― Чуя наклоняется к нему, морщась от боли в туго перетянутых бинтами рёбрах. Берёт его лицо в ладони и прижимается лбом ко лбу. ― Хватит. Всё закончилось. На самом деле, ничего ещё даже не начиналось, но сейчас это неважно. ― Нет смысла и дальше вот так… ― Чуя замолкает, не сомневаясь, что Дазай и так поймёт. Целует его в висок и отстраняется. ― А в чём вообще есть смысл, Чуя? ― Дазай вымученно улыбается, не выпуская его руки. Чуя обессиленно жмёт плечами. ― Я не знаю. Ни в чём нет смысла, наверное. Если только сам себе его не придумаешь. ― Я хотел его найти, ― медленно произносит Дазай,не глядя на него. ― В тебе. В нас. Но… Ну конечно же. Всегда есть грёбаное «но». Остаётся надеяться, что того, что Дазай всё-таки нашёл, ему достаточно. Чуя горько, обессиленно улыбается. А потом встаёт и, напоследок сжав его руку сильнее, отходит к окну, чтобы покурить. Они вернулись в его квартиру пару часов назад и сперва занялись его рёбрами и ранениями Акутагавы, а после, когда Акутагава уснул, перебрались на кухню, чтобы Дазай мог обработать Чуе лицо. Такие они и есть ― возвратившиеся оттуда, где когда-то были почти королями, зализывающие побои и раны, нанесённые теми, кого считали друзьями, по приказу того, кому были преданы, как бродячие псы, получившие нежданный приют, и поклявшиеся стоять за него до конца. Чуя понятия не имеет, что будет с ними всеми дальше. Лишь одно он знает наверняка: так, как раньше, уже не будет. Никогда. Вряд ли он вообще сможет вернуться в Портовую мафию. От это мысли сердце сжимается в маленький, исходящий ноющей болью комок. Портовая мафия ― его чёртов дом, и покинуть её означает этого дома лишиться. Но возможно просто пришло его время покинуть родительское гнездо. Он так и не обрёл там настоящее счастье, но… Это были хорошие времена. Он выдыхает дым в чёрную звёздную пустоту и закрывает глаза. Несколько глубоких затяжек ― явно недостаточно для того, чтобы привести мысли в порядок, но он просто не способен больше молчать. Всё-таки хорошо, что им с Дазаем всегда есть, о чём поговорить. ― Дазай? ― М? ― Откуда ты всё это узнал? ― Чуя оборачивается к нему. ― Всё, что рассказал Мори? ― Встретился с Анго и вытряс из него то, что он знает. ― Дазай пожимает плечами. ― Кое до чего додумался сам. Кое-что так и осталось догадкой, не подтверждённой фактами, но Мори об этом знать необязательно. Главное, что он поверил мне и отпустил тебя. ― Я бы всё равно сбежал. Дазай смотрит на него долго, пронзительно, и от его взгляда Чуе становится не по себе. ― Почему я знаю о том, что творится в стенах Портовой мафии больше, чем ты, Чуя? ― вдруг спрашивает Дазай мягко. ― О чём ты? ― Чуя хмурится, чувствуя подвох. ― Как ты думаешь, что было бы, если бы Мори дожал Отдел и выбил право на то, чтобы эксперименты с одарёнными проводились на его территории? ― Не знаю. ― Чуя жмёт плечами и отвечает наобум, до конца не понимая, куда клонит Дазай: ― Это очень опасно. Ему понадобился бы какой-нибудь сдерживающий фактор, однозначно. ― Именно, ― кивает Дазай. ― И он у него есть. Карцер, в котором тебя допрашивали. Ты не смог бы воспользоваться там своей способностью даже если бы захотел. Я не знаю, как Мори это провернул, но там не работают никакие способности. Я проверял. ― Но откуда ты это знаешь? Дазай печально усмехается. ― Потому что его сделали ещё до того, как ты попал в Портовую мафию. И даже до того, как я туда попал. Я выяснил это случайно и, насколько понимаю, эта информация доступна немногим. Вряд ли даже всему Исполнительному комитету. Коё, возможно, в курсе, а больше даже не знаю, кто. ― Ясно. ― Чуя отворачивается к окну, переваривая информацию. Интересно, сколько ещё таких тайн Мори скрывает ото всех? Наверняка не одну сотню. И как ему живётся один на один с этими тайнами? Наверняка не просто. ― Это с помощью Акутагавы ты провернул всю эту схему с моей поимкой? ― помолчав, спрашивает Чуя. Дазай прикрывает глаза. ― Чуя, прости… ― Я тебя простил. ― Чуя раздражённо разгоняет дым рукой. ― Простил, Осаму. Я серьёзно. Но я хочу знать, как ты это организовал. Дазай косится на него неверяще, но потом всё-таки кивает и, проведя рукой по волосам, отвечает: ― Да. Я передал информацию о твоём местонахождении через Акутагаву. ― И ты хотел, чтобы Мори от нас отстал. ― Да, ― тяжело кивает Дазай, не глядя на него. ― Непросто планировать войну, когда за тобой охотится половина Японии. У нас должны были быть развязаны руки, но до тех пор, пока ты был для Мори беглым преступником, этого нам было не видать. Прости, что я… ― Завязывай извиняться. ― Теперь Чуя злится. Он, чёрт возьми, десять раз сказал, что простил этого идиота, сколько можно. ― Просто на будущее: лучше всё-таки о таких вещах говорить мне. ― Я боялся, что тогда всё это будет выглядеть… ― Неправдоподобно? ― усмехается Чуя. Дазай кивает и трёт пальцами уставшие глаза. ― Именно. ― Он кивает каким-то своим мыслям и рассеянно добавляет, словно разговаривая сам с собой: Завтра нужно встретиться с ребятами из Агентства, обговорить детали. И с Анго. ― Он смотрит на Чую, мнётся, а потом спрашивает ― совсем тихо. ― Поедешь со мной? ― Поеду, ― кивает Чуя. Тушит сигарету в пепельнице и идёт к дверям. ― Пошли спать, я с ног валюсь. Он максимально тихо пробирается через зал, осторожно огибая диван со спящим Акутагавой. Заходит в свою спальню, стаскивает с кровати покрывало и бросает его на пол. Дазай входит следом и закрывает дверь. Топчется на пороге, а потом неуверенно предлагает: ― Я могу лечь в другой комнате, если хочешь. ― Дазай. ― Чуя откидывает одеяло и забирается на кровать. ― Не гони. Ложись. Ты тоже устал. Дазай, помедлив, осторожно забирается к нему, усаживается рядом, бедром к бедру. Касается виска Чуи сухими прохладными пальцами, ведёт ими по лицу, очерчивая скулы, глубоко залёгшие морщины на лбу, линию губ, которым сегодня тоже досталось ― а потом, наклонившись, целует его, мягко, почти целомудренно, и это враз выбрасывает Чую в какую-то грёбаную прострацию, заставляя буквально задыхаться от внезапно нахлынувших эмоций, перебивающих собой физическую боль. ― Больше никаких тайн и недомолвок, ― тихо говорит Дазай ему в губы. ― Обещаю. ― Никогда не обещай того, чего не сможешь выполнить, ― отвечает Чуя, хрипло, сквозь комок в горле, а потом осторожно укладывается на подушки. Тело болит, как будто по нему проехал каток. Чуя поворачивается к Дазаю спиной, ощущая кожей, как тот ложится рядом. Пару минут они просто лежат, не шевелясь и не касаясь друг друга, а потом Дазай начинает водить пальцами по его спине ― едва касаясь, пересчитывает позвонки, очерчивает лопатки и ямочки на пояснице, и Чуя не может думать ни о чём, кроме тёплых согревающих мурашек, беспрестанно бегающих по коже. Это продолжается довольно долго. Чуя знает, что надо собраться с силами и велеть Дазаю прекратить, но вместо этого откровенно наслаждается нежными прикосновениями и редкими целомудренными поцелуями в шею и плечи. ― Можно тебя раздеть? ― шёпотом спрашивает Дазай, и Чуя, неверяще хмыкнув, оборачивается. ― Ты серьёзно? ― Я не о том. ― Дазай осторожно гладит его по предплечью. ― Я соскучился по твоему телу. Очень. Я как будто год тебя не трогал. Можно? Пожалуйста. Что ж. Дазай знает, чем можно по-настоящему зацепить Чую. Просьбой. И откровенностью. «Я как будто год тебя не трогал» Честно говоря, Чуя чувствует себя примерно так же. Ещё пару секунд он обдумывает просьбу, а потом укладывается на спину и кивает. Дазай стягивает с него широкие домашние штаны, которые Чуя надел после душа прямо на голое тело, целует в бедро и собирается вновь улечься рядом, но Чуя неожиданно даже для себя останавливает его, ткнув пальцем в грудь. ― Ты тоже. Его тон возражений не предполагает. Дазай перехватывает его взгляд, медлит пару секунд, а потом молча начинает раздеваться. Сбрасывает на пол рубашку, брюки и собирается улечься обратно, но Чуя тянет за резинку трусов, оттягивая её. ― Снимай всё. Чуя тоже безумно соскучился. Дазай, коротко усмехнувшись краем губ, стаскивает трусы и ногой отпихивает в сторону. Ложится рядом на бок, и Чуя подаётся к нему, обнимая за шею. Дазай ведёт ладонью по его бедру, аккуратно, словно ожидая, что Чуя будет сопротивляться, укладывает его ногу на себя. Чуя не сопротивляется. Они прижимаются друг к другу, обнажённые, горячие, истосковавшиеся по близости так, словно не виделись целую вечность. Дазай трётся губами о его губы и целует ― сперва неуверенно, а потом, поняв, что Чуя позволяет, чуть более настойчиво, но по-прежнему мягко, коротко, неторопливо, гладит его по бёдрам, заднице, спине, груди, не переставая целовать ни на секунду. Чуя отвечает, совершенно не опасаясь характерными звуками разбудить спящего в соседней комнате Акутагаву. Он и так всё понимает, не маленький. ― Ты очень удивишься, если я скажу, что хочу тебя? ― тихо спрашивает Дазай Чую разбирает нервный смех. ― Господи, Дазай. ― Он прячет лицо в его плече. ― Неужели в таком виде я тебя возбуждаю? ― Причём здесь твой вид? ― удивляется Дазай вполне искренне. Гладит его по голове, заправляет за ухо прядь волос и прижимает к себе крепче. ― Это ведь ты. Ты, Чуя. Остальное не имеет значения. Я всегда хочу тебя. От его слов у Чуи перехватывает дыхание. За ними скрывается нечто гораздо больше и важнее сказанного, но Чуя не успевает как следует обдумать эту поистине революционную мысль ― Дазай вновь целует его, с таким чувством, словно это последнее, что способен сделать в жизни. Они целуются так долго, что у Чуи немеют губы, и в голову невольно закрадывается мысль, не надумал ли Дазай продолжить. Чуя, конечно, тоже хочет его всегда, но не уверен, что сейчас хватит сил ― сказывается действие обезболивающих и антибиотиков, и даже несмотря на возбуждение, спать хочется просто адски. ― Дазай... ― Да, извини, я… ― Дазай с очевидной неохотой отодвигается от него, не переставая поглаживать по бедру, ― увлёкся. Нужно отдыхать. Чуя сам тянется к нему, целует напоследок, словно ставя точку в сегодняшнем дне. Осторожно поворачивается на другой бок, и Дазай прижимается к нему, обнимая со спины. Чуя закрывает глаза и расслабляется. Он вообще не уверен в том, что с ними будет дальше. Но до тех пор, пока он без опасений поворачивается к Дазаю спиной, надежда всё-таки есть.