Белый зов

Колкий, холодный дождь, пришедший на смену снегу и моросивший весь вечер, закончился, но стекло оставалось влажным: будто туман, колыхавшийся над улицей, влажным носом тыкался в окно второго этажа. Уваков сидел за столом, не обращая внимания на сквозняк, тянущийся от рассохшейся рамы. Перед ним на столе лежало письмо, доставленное еще утром, а в голове теснились, мешая друг другу, как мысли о полученном известии, так и воспоминания о вчерашних событиях. Слова Коробейникова он поначалу счел ошибкой. Выстроенная им схема не могла оказаться неверной. В доме Зеленцовой не должно было происходить никаких убийств. Но у крыльца топтались два жандарма, Коробейников кипел от гнева, а в доме возле лестницы лежала бездыханная мадемуазель Сусанна со свернутой шеей. Уваков был так ошеломлен этим событием, пошатнувшим его теорию, что не сразу обратил внимания на вопросы, которыми его атаковал Коробейников. Тот упорно допытывался, с какой целью господин чиновник наводил справки о покойнице и зачем явился к ее дому. Уваков раньше времени посвящать чужаков в свои выводы не стремился, объяснять ничего не спешил — и внезапно сообразил, что ему учиняют допрос. — Вы что, Антон Андреич, меня подозреваете? — тихо проговорил он, уставившись на Коробейникова в упор. Того не смутил ни прямой вопрос, ни пристальный взгляд. — Пока рано делать выводы, — отчеканил он. — Но вы сами наводите на себя подозрения, уклоняясь от ответов на вопросы. Уваков с юных лет отучал себя от внешних проявлений волнения и злости, да и любых чувств, делавших его уязвимым. По молодости, бывало, срывался, но с годами поднаторел в этом искусстве. Вот и сейчас даже зрачки не сузились, хотя мысленно он так сдавливал шею этого лупоглазого щенка, что почти ощущал под пальцами выступы позвонков. Неизвестно, до чего дошло бы дело, если бы из дома не вышел доктор с чемоданчиком в руке. Это был незнакомый человек среднего роста, с кудлатой рыжеватой бородкой. Приблизившись, он тихонько кашлянул, привлекая к себе внимание. Говорить при чужих он не решался, но Коробейников сразу накинулся на него. — Ну что, Осип Карлович? Видимо, он хотел не только получить результаты осмотра, но и загнать в угол давнего недруга. Вторая часть плана не удалась. — Никаких признаков борьбы, — сообщил доктор. — Мне, конечно, надо осмотреть покойную более основательно, но пока больше всего похоже на несчастный случай. Коробейников помрачнел, а Уваков, наоборот, приободрился. Приятно было, что щенок получил по носу. На подмогу новому полицейскому доктору вызвали Милца. Тот уже несколько лет как ушел на покой, но на зов давнего друга Коробейникова явился. И он тоже посчитал наиболее вероятным, что пожилая мадемуазель оступилась в потемках. Слова врачей подтвердила Прасковья Афанасьевна, сидевшая на кухне и промокавшая платком покрасневшие глаза. Покойницу обнаружила именно она. Не переставая всхлипывать, она предъявила Коробейникову флакончик, на две трети полный какого-то зелья. — Вечно мамзель капли глазные забывала принимать, — посетовала она. — Вот, гляньте! Сколько в пятницу было, столько и осталось. Недоглядела я! К недовольству Коробейникова кончину госпожи Зеленцовой признали несчастным случаем. Но происшествие это все-таки выбило Увакова из колеи, а полученное поутру письмо ничуть не способствовало восстановлению душевного равновесия. Писал брат его супруги, человек, имевший связи в весьма влиятельных кругах. За рассказами о повышении в звании общего знакомца и о премьере в опере вилась потайная, для непосвященного взгляда неприметная нить: легкие намеки на то, что по поводу неких старинных дел вновь зашевелилась царская охранка. Опасаться всерьез было нечего. Чутье, как у гончей, помогло Увакову вовремя свернуть с опасной дороги. Но сам факт разбирательств мог подпортить завершение службы, а этого бы не хотелось. Уваков отодвинул исписанный листок бумаги, поднялся и встал у окна, заложив руки за спину. За мутным стеклом расплывчато светилось окошко в доме напротив. Черт знает, кто там живет и кому еще не спится в такой поздний час. Выход у него оставался один. Собственно, именно тот, к которому он прибегнул. Обосноваться здесь, в Затонске, причем еще прочнее, чем он собирался изначально. Спешить ему было некуда: климат Петербурга сделался предгрозовым, и отсидеться в глубинке казалось самым благоразумным решением. Забрать сюда жену с детьми: для них и воздух здесь здоровее. И добраться, наконец, до тайны этих двух неприкосновенных домов, вокруг которых погибали люди. До тайны, которую не только не раскрыл, но даже не заметил Штольман. Хотя решение было принято еще вечером, ответ шурину Уваков написал только утром, когда обдумал все как следует. Неспешно прошелся до почты, отправил письмо в Петербург, а выйдя на улицу, остановился в раздумье. Конечно, хотелось зайти в полицейское управление. Но после вчерашней эскапады прыткого мсье Коробейникова его интерес могли истолковать неверно. Подумают, чего доброго, что столичный сыщик беспокоится о своей репутации. — Господин Уваков! Илья Петрович! — послышался незнакомый голос. Уваков обернулся. К нему спешил долговязый молодой человек, которого он никогда прежде не видел. Забыть эту рыжую шевелюру и оттопыренные уши было бы невозможно. — Господин Уваков! — радостно заговорил незнакомец, подбежав. — Как хорошо, что мне удалось вас найти! Мы ведь так поговорить и не успели. — Мы разве знакомы? — Вопрос был риторический. — Нет же! — взволнованно улыбаясь, отозвался рыжий. — Вы собирались, но не успели. Уваков нахмурился. Единственный человек, с которым он собирался здесь поговорить, но не успел, сейчас лежал в прозекторской. — Вы обознались, любезный, — сказал он. — Я не имею чести... — Не обозналась! — воскликнул рыжий. — Так слушайте меня внимательно. Вы были правы! Дело действительно в нас и в наших домах! Это Миронов Петр все сделал, а я помогала. Каких только глупостей мы не творим в юные годы! Уваков остолбенел. Рыжий молитвенно сжал руки. — Раз вы догадались, вы сможете все исправить! Я не смогла: когда догадалась, в чем дело, прежней энергии уже не было. Это все книга! — Что за идиотские шутки? — сдавленно вымолвил Уваков. — Выслушайте же меня! — Да вы!.. Рыжий метнулся к нему и схватил его за руки. Наклонился, пристально вглядываясь в его лицо светлыми, навыкате, глазами. — Книга заклинаний. Петр Иванович прочитал заклинание, изгоняющее из домов всякую нечисть. Наш дом освободил, и свой тоже, а потом заклинание дальше пошло... Физиономия рыжего была совсем близко, но водкой от него не тянуло. Умалишенный? — Сударь, по-доброму вам говорю, уйдите! — С духами исчезла защита, — быстро, точно боясь, что не успеет сказать самое важное, выпалил рыжий. — Отстаньте вы от меня со своим бредом! — вскипел Уваков, стряхивая с себя его руки. Проходившая мимо старушка с кошелкой шарахнулась в сторону. — Егор Ляксандрыч! — завопил кто-то. К ним спешил кучерявый парень в тулупе нараспашку. — Погодьте, барин! — крикнул он. — Не пужайтесь! Я его сейчас охолону! Он метнулся на другую сторону улицы, где на углу скобяной лавки стояла бочка для сбора воды. — Верните защиту! — выкрикнул рыжий. — Духов верните! Это без них столько убийств! Книга во флиге... Кучерявый вклинился между ним и Уваковым и плеснул рыжему в лицо горсть воды. Тот сразу осел, попятился, виновато заморгал светлыми ресницами. — Все! — удовлетворенно сказал кучерявый, обтирая мокрые руки об тулуп. — Вы простите, барин, на моего хозяина уж давно не накатывало. Да он мухи не обидит. Рыжий поднес руки к лицу. — Федя? — пробормотал он. — Как же так? Я же столько лет их удерживал... — Домой ступайте, Егор Ляксандрыч, — махнул рукой Федя. — Я в мастерской сам управлюсь. А вы отдохните, это у вас, небось, с усталости. Рыжий, растерянно поглядывая по сторонам, побрел прочь. Словоохотливый Федя обернулся к Увакову. — Механики мы, — пояснил он. — Хозяину моему дело от отца осталось. Мастерская Фоминых, слыхали? Сам-то он не особо руками способный, вот и кручусь за двоих. А что чуши наговорил, так вы в голову не берите, мирный он. Вы, если что починить, к нам в мастерскую захаживайте, скидку сделаем. На этом, посчитав, что инцидент дипломатически заглажен, Федя изобразил кособокий поклон и заспешил за своим непутевым хозяином. Уваков некоторое время стоял неподвижно и молча смотрел им вслед. До него постепенно доходил смысл всего, что он услышал. Хотя какой тут, к дьяволу, смысл? Этот “Егор Ляксандрыч” говорил с ним... от имени мадемуазель Сусанны? На шутника он не был похож, скорее уж смахивал на припадочного. Но откуда... Уваков машинально сделал несколько шагов по тротуару, если так можно было назвать обочину затонской дороги, и поднес руки к вискам. Мысли путались, как будто безумие “Егора Ляксандрыча” оказалось заразным. Что-то не сходилось в цепочке логических заключений, которые всегда давались ему так легко. Припадочный говорил с ним от имени мадемуазель Сусанны — допустим, это был дурацкий, циничный розыгрыш. Но ни одна живая душа в Затонске не знала, что Уваков собирался наведаться к ней! Да, он расспрашивал старую ключницу о хозяйке, но выдавал свой интерес за обычное праздное любопытство, и даже не заикался о предстоящем визите. И откуда этот безумный, Фомин, или как там его, мог знать о теории, зародившейся у Увакова после изучения карты? Фомин... Фомин... Егор Фомин. Где он мог слышать это имя? Нигде. Он его читал. Это было дело, которое он читал особенно внимательно — как и все остальные досье, связанные со Штольманом. История отмечалась на его карте сразу несколькими крестами. Сухие официальные строки отчётов сбивались на маловразумительные упоминания о каком-то юнце Егоре Фомине, в которого якобы вселился дух убиенного купца. Слово "якобы" повторялось, как припев "ай, люли" в колыбельной: будто полицейские чины, составляющие документ, намекали: не подумайте, люди добрые, будто мы сами в эту чушь на постном масле верим. Но материальных объяснений поведению юного Фомина не давали. Что же, выходит, в тело этого рыжего могут вселяться души умерших, и сейчас это проделала душа покойной мадемуазель Сусанны? Черт побери, он что, сейчас это подумал всерьёз? Он, Илья Уваков, в гимназии лучше большинства сверстников успевавший по естественным наукам? — Да идите вы к дьяволу, — пробормотал он, шагая по дороге куда глаза глядят. — Я разберусь-таки, что у вас здесь творится. И, спохватившись, досадливо стиснул зубы. Отлично! Теперь он начал разговаривать с собой. Со стороны подъездной дороги флигель усадьбы Зеленцовых загораживали деревья. В летнюю пору его, должно быть, почти полностью скрывала зелень. Но сейчас опавшие листья ковром укутывали землю, а изрядно поредевшая крона кленов обрамляла домик ажурной вязью. С первого взгляда флигель казался пасторальной картинкой, воплотившейся в явь. Но стоило чуть приглядеться, и становились заметны проплешины в черепице, облупившаяся штукатурка, покосившийся флюгер. Где-то там, в глубинах этого дряхлеющего буколического рая, возможно, пряталась разгадка мрачных затонских тайн. Уваков постоял у ограды, разглядывая флигель, и, наконец, развернулся и неспешно зашагал обратно к лабиринту тесных улиц. У вдовы Авдюхиной была гостья: Прасковья Афанасьевна, охая и причитая, сидела за столом, а Настасья Ивановна хлопотливо придвигала к ней то блюдечко варенья, то плошку с баранками. — Ты поешь, Прасковьюшка, — твердила она. — А то, вишь, с лица спала! — Прасковья Афанасьевна, — заговорил Уваков, подсаживаясь к столу. — А скажите, вы при мадемуазель Сусанне, царствие ей небесное, не упоминали, что я о ней спрашивал? Ответ он знал заранее, и все-таки спросил. У него еще оставалась надежда, что объяснение сегодняшнему происшествию лежит где-то на поверхности. — Да я и сама толком не помнила, о чем мы тут судачили, — ворчливо отозвалась старая ключница, разрушив эту призрачную надежду. — А как бы я при ей упомянула, когда я ее, голубушку, на другой день уже мертвой увидела! Ее глаза наполнились слезами. Настасья Ивановна тотчас метнулась к столу. — Прасковьюшка, ну, будет тебе! Чаек сейчас поспеет... — Господа теперь приедут, наверное? — участливо справился Уваков. — На похороны, может, поспеют, — сказала Прасковья Афанасьевна. — Телеграмму вон прислали сегодня... Она извлекла смятый листок из глубин пухового платка. — Дом, видать, продавать будут. Да кому его продашь-то? Люду здесь все меньше и меньше. Уваков несколько мгновений молчал, глядя в окно. Потом снова повернулся к старушке. — Прасковья Афанасьевна, — начал он. — А не пошлете ли вы господам Зеленцовым весточку, что покупатель нашелся? Не в обычаях Увакова было покупать кота в мешке. Всего несколько дней назад он бы расхохотался, скажи ему кто-нибудь, что он надумает приобрести дом, даже не побывав внутри. Но он твердо верил, что сделал верные выводы из того, что почерпнул в архиве: дом Зеленцовых — одно из двух самых безопасных мест во всем Затонске, даже если там в крыше дыры величиной с кулак, а половицы изгрызены крысами. Черепицу и полы залатать недолго. Зато его семья будет защищена от проблем посерьезней. Кроме того, покупка дома могла привести Увакова к тому, о чем он мечтал, сам себе в том не признаваясь: к победе над Штольманом. И это обстоятельство придавало всей затее дурманящий привкус азарта. Прасковья Афанасьевна, услышав предложение, разволновалась так, что не могла больше сделать ни единого глотка чаю, заботливо налитого Настасьей Ивановной. — Голубчик, да как же вы так, не глядючи! — твердила она, всплескивая руками. Края шали раскачивались, как крылья птицы, готовой взлететь, но отчего-то замешкавшейся. — Пойдемте, посмотрите, что да как. А то вдруг передумаете! Как же я тогда перед господами оправдаюсь! Скажут, только порадовала — и на тебе. Против визита Уваков возражать не стал, зато воспротивилась Настасья Ивановна. Чай пришлось допить и гостье, и постояльцу, и только после маленькая процессия направилась к особняку Зеленцовых. Ангел-хранитель не допустил, чтобы вверенный его попечению господин Уваков совершил оплошность: сохранил дом господ Зеленцовых в состоянии, вполне подходящем для того, чтобы туда после незначительных работ можно было безбоязненно приглашать добропорядочную петербурженку с отпрысками. Лишь кое-где в углах у карнизов прятались редкие клочки паутины, укрывшиеся от бдительного ока Прасковьи Афанасьевны. Перила не шатались, половицы не проваливались, крыша почти не подтекала. С подновленной штукатуркой и новой черепицей загляденье получится. Прасковья Афанасьевна явно гордилась тем, что дом, порученный ее заботам, с честью выдержал проверку, и заволновалась только тогда, когда господин Уваков выразил желание осмотреть флигель. — Что ж прямо сейчас-то, — твердила она, нервно комкая концы пухового платка. — Флигель уж сколько месяцев запертый стоит... Именно это господина Увакова и устраивало. Он надеялся, что таинственная книга мадемуазель Сусанны не подвернулась под хозяйственную руку ключницы и не пошла на растопку. — Что же, ключ потерялся? — усмехнулся он. Прасковья Афанасьевна тотчас негодующе встрепенулась и даже как будто раздулась в своих платках. — Да господь с вами! Как можно! Пухлая ручка выпросталась из шерстяной бахромы и сдернула с гвоздя на стене тусклый ключик. — Вот он, родимый! — триумфально потрясла Прасковья Афанасьевна доказательством своего усердия. — Отлично! Уваков посмотрел в окно. Флигель хохлился за темными стволами деревьев, будто проситель, забытый в приемной у чиновника и не решающийся о себе напомнить. — Холодно там, поди? — спросил Уваков. — Конечно, холодно, там уж, небось, несколько лет как не топили. — Прасковья Афанасьевна, а вы чаю не подогреете? — с обезоруживающей улыбкой спросил Уваков. — Я туда только загляну, а потом, пожалуй, чайком будет весьма кстати согреться. Уловка удалась на славу. Уваков и на крыльцо выйти не успел, как в кухне уже гремела посуда. Зычный голос Прасковьи Афанасьевны перечислял все имевшиеся в хозяйстве угощения: баранки с маком, варенье вишневое, варенье клубничное... Навряд ли заброшенный сад мог снабдить ее такими роскошествами, скорее, подружки одаривали гостинцами. Но Увакову было не до того, чтобы об этом задумываться. Ключ провернулся в скважине со скрежетом, но легко, будто радуясь тому, что сорвался, наконец, с постылого гвоздя. Дверь отворилась. Флигель состоял из одной-единственной комнаты, даже без намека на прихожую. Должно быть, в былые годы он служил чем-то вроде беседки, а потом сделался подобием чулана. Стоя на пороге, Уваков обводил взглядом эти руины чьего-то беспечного, богемного существования. Прислоненное к стене рассохшееся весло, должно быть, когда-то рассекало воду пруда, по которому влюбленный кавалер катал смеющуюся барышню в соломенной шляпке. Вот она, шляпка, валяется тут же, только солома торчит из нее, как из птичьего гнезда. Из-под затянутой паутиной статуи Афины топорщит усы таракан. Рядом — прогрызенная мышами корзина для пикника. Уваков вздрогнул. А вдруг и книга попалась этим мелким бестиям? Тогда все пропало. Он огляделся. В глаза бросился круглый мраморный столик, некогда, видимо, украшенный позолотой. Посреди него лежал сверток. Будто неведомая сила подтолкнула к столику Увакова. Он схватил сверток, принялся сдирать сырую бумагу. То ли от волнения, то ли от холода пальцы почти не слушались. Скомканные обрывки один за другим падали на пол. Под несколькими слоями бумаги оказался кожаный лоскут. Уваков содрал и его. Томик оказался совсем маленький, вдвое меньше свертка. Лоскут кожи уберег его от сырости, пропитавшей все вокруг. Бумага не разбухла, переплет не покоробился. И самое главное — уцелел текст. «Защита родного крова»: гласили витиеватые буквы на обложке. Чуть ниже шрифтом чуть более строгим значилось: «Заклятия, обряды, обереги». Уваков улыбался, глядя на книгу. Томик маленький, как дамский револьвер. И, как револьвер, на многое способный. Каким дивным оружием обзавелся он для того, чтобы хоть задним числом, да все-таки одолеть Штольмана! Илья Петрович, человек взглядов трезвых и рассудительных, доверял сыскному чутью, считая его высшим проявлением опыта и наблюдательности. И сейчас чутье подсказывало, что в его ладонях лежал даже не козырь, а джокер. Он приоткрыл книгу там, где была вложена поблекшая вышитая закладка. В глаза бросилось заглавие: «Белый гон. Изгнание духов из дома». — Илья Петрович! — послышался басовитый голос со стороны дома. — А горяченького чего вам к чаю плеснуть? Коньячку там? «Не повредило бы горяченькое», — сказал себе Уваков, усмехнувшись. Он захлопнул книгу, и, поколебавшись не более секунды, опустил ее в карман пальто. Он же собирался купить этот дом, не так ли? Нынешние господа, возможно, пожелают забрать какие-то вещи из дома, но вряд ли даже вспомнят о рухляди, сваленной здесь за ненадобностью. Стало быть, ничего предосудительного он не совершает. Успокоенный этой мыслью, Уваков повернулся и направился к двери.