Плохая компания

       — Цуруми-сенсей называл это место идеальным. К сожалению, он ошибался во многом. А я вот поверил ему как последний идиот. Долго планировал все это дело, спал по четыре часа в сутки — однажды вообще чуть не грохнулся в обморок перед Мори. Все могло полететь к чертям в любой момент. А я все не сдавался. Я назначил ей свидание. У нее выбора не было, она должна была прийти. Догадываешься, как звали эту даму?        — Смерть, — неохотно ответил Чуя.        — Умница.       Скандально известный Цуруми-сенсей, если верить Дазаю, действительно считал лесную чащу Аокигахары идеальным местом… идеальным местом для того, чтобы свести счеты с жизнью.       Поезд, серебряной стрелой летевший от Йокогамы до Токио, был настоящей машиной времени. Эти города-гиганты, города-чудовища, покоренные человеческими руками, обитали в совершенно другом мире. В мире Аокигахары не знали о шоссейных дорогах и гудящих автомобилях, здесь никто никогда не слышал, как ревет многоголосый зверь телефонными звонками, музыкой из динамиков, руганью, смехом, плачем… Демоны, обитавшие в лесу, заставили время остановиться. Прошлые тысячелетия застыли, окутанные туманом, запутались в переплетении веток…       Перескочив на тысячу лет вперед, можно было с твердой уверенностью заявить, что в Йокогаме сейчас было солнечно. В сумрачном мире Аокигахары солнце было украдено злыми духами — до последнего лучика. Чуя и сам был мрачнее тучи. Добро пожаловать на природу, Накахара-кун, добро пожаловать в лес самоубийц.       Дазай демонстративно поднял руки над головой: смотри, дескать, я безоружен, убивать не собираюсь. А сам всего лишь какую-то несчастную минуту назад увлеченно болтал о том, как под мрачными кронами этих уродцев-деревьев отчаявшиеся бедняки устраивали резню, избавляя свои страдающие семьи от лишних ртов. Убивали детей, которым просто не повезло родиться в неподходящее время, дряхлых полоумных стариков, от которых все равно не было никакой пользы. Надо же было этим бедолагам чем-то жертвовать, верно? Убивать во имя жизни — не такой уж и позор. Ничего не напоминает, Чуя?       Ему было до ужаса неуютно, хотя думать о каком-либо «уюте», все дальше и дальше продвигаясь в глубину бесконечной чащи, было невозможно в принципе. Каждое дерево в этой чаще хранило свою историю убийства. Каждое дерево тянулось к ним изуродованными черными ветками, хотело будто бы погладить… или схватить. Хотело голосами своих демонов прошептать о чьей-нибудь смерти, произошедшей вот на этом самом месте.        — Вот в этом самом месте я ее и дожидался. А она опоздала. И мало того — потом она, видимо, посчитала меня слишком скучным собеседником и просто ушла от меня, даже не попрощавшись.       Дазай ликовал. Он лихо перепрыгивал через валежник, при этом умудряясь каким-то образом не спотыкаться и не путаться в собственных длиннющих ногах. На его бледных щеках даже появился румянец, глаз горел огнем. Казалось, что он испытывал такой же искренний восторг, как хилый ребенок, впервые попробовавший свободу на вкус на каком-нибудь модном морском курорте. Вот только никакой родитель не отправил бы свое чадо на такую вот прогулку на свежем воздухе — прогулку по местам мучений и самоубийств.        — Эй, Чуя, давай быстрее! Неужели тебе страшно?       За пятнадцать лет своей жизни Чуя успел побывать и в куда более жутких местах. Но почему-то все никак не мог отделаться от отвратительной мысли: вот Дазай живой, невыносимо радостный, так и источает энергию, черт бы его побрал… а вот уже перекинута веревка через мощную ветку, и в петле болтается длинное худое тело, тело-скелет. И скелет задыхается, хрипит…       «Почему ты хочешь умереть молодым? Почему?»       Дазай не врал. Ему было лет двенадцать, может, четырнадцать, когда впервые в его взъерошенную голову пришла убийственная (ха!) идея. И он действительно задыхался в петле, находясь в ничтожных секундах от того, чтобы пополнить список гостей «идеального места», оставшихся в нем навсегда. Но каким-то чудесным образом у мафии на поводке очутились невероятные ищейки, которых пустили по следу незамедлительно. И ведь отыскали же, вырвали из холодных объятий смерти этого никчемного юнца. Сделали все возможное и невозможное, чтобы спасти ребенка с сердцем истинного дьявола.       Изогнутые стволы, напоминавшие огромных окаменевших змеев, причудливо сплетались, образуя низкую арку. То ли смертельная схватка двух демонов, то ли страстное объятие. Изуродованные древние стволы были покрыты мхом. Дазай нырнул под арку и едва не скатился в расщелину заросшего травой овражка. Но он вовремя уцепился за мшистый выступ. Безразмерное пальто Мори-сана скользнуло с плеча. Дазай осторожно поставил ногу на поднимающийся из-под земли изгиб мощного корня, проверил опору на прочность и протянул Чуе вторую руку:        — Дай лапу, Чуя!       Обещание быть вежливым (ну, хоть иногда…) и сдержанным с Дазаем было тотчас же забыто. Удар пришелся ровнехонько в живот. Охнув, Дазай потерял равновесие и полетел в овраг.        — Извини, кажется, ты попросил руку, а не ногу, — усмехнулся Чуя. В ответ из оврага послышался злобный шепот:        — Если ты еще раз меня пнешь, то…        — То что? Мори нажалуешься? Вот только его сейчас здесь нет.        — Открыл счет, молодец.        — Протянуть тебе руку помощи?        — Если хочешь.        — Жаль, что я не хочу.       Он самодовольно прошелся по стволу — вверх-вниз. Потом еще раз. И еще раз. Дерево обнадеживающе пружинило под ногами. Выбрав наиболее удобную для обзора точку, Чуя уселся, свесил вниз ноги. «Вот ведь лягушка», — злорадно подумал он, наблюдая за поверженным Дазаем, который пытался привести себя в порядок.        — Долго будешь еще копаться, Дазай? Я уже начинаю скучать.        — Наслаждайся видом сверху, пока можешь.       Очевидно, при падении он здорово ушиб себе ногу — оставшуюся часть пути он заметно хромал. С каждым шагом в нем все сильнее закипала злость. «А ведь неплохая перспектива — оставлять ему на память о каждой нашей встрече по перелому…» Чуя улыбнулся своим мыслям. Дазай, от которого утаить что-либо представлялось невыполнимой задачей, тотчас же метнул ядовитый взгляд.        — Почти пришли.        — Куда мы все-таки идем?        — Навстречу приключениям, — ответил Дазай таким мрачным голосом, что эти его «приключения» могли оказаться только очередной попыткой сдохнуть.       Наконец они достигли цели. Чуя понял это, потому что Дазай вдруг остановился как вкопанный. Деревья вокруг них, на первый взгляд, ничем не отличались от тех, мимо которых они проходили пять или десять минут назад. Застывший Дазай смотрел куда-то вдаль. Проследив за его взглядом, Чуя понял, что так пялился он на очередной громадный ствол впереди, пожалуй, еще более древний и еще более мерзкий. Словно забыв о существовании Чуи, Дазай медленно, как завороженный, подошел к дереву. Забинтованной ладонью он чуть ли не с нежностью провел по древесной коре.        — Ну, здравствуй, — услышал Чуя. — Давно не виделись.       Этот. Чертов. Придурок. Разговаривает. С деревьями.        — Иди сюда, Чуя. Посмотри на этого уродца!        — Что это такое вообще?       Дазай удивленно захлопал ресницами.        — Сосна… — тихо произнес он.        — Да я знаю, что это сосна!        — Моя сосна.       Да, вот через этот самый сук перекинули тогда веревку. А на конце веревки была петля…        — Я бы хотел попробовать снова. Пусть это и было не очень приятно. Но у судьбы на меня, видимо, другие планы. Может, удастся наконец заслужить отдых. Стоит попробовать. Это того стоит. Даже если и придется возиться с невыносимой рыжей псиной.        — Дазай…        — А?       Предложение оставлять каждый раз по перелому в качестве сувенира уже хотело сорваться с языка, но в последний момент Чуя вдруг передумал.        — Да ничего, — буркнул он. Было во всем этом что-то до ужаса грустное и больное. Будто сама смерть смотрела на них, прячась среди деревьев, смотрела и выжидала, с холодной расчетливостью выбирала время. «Вот этого заберу скоро… Нет, пусть лучше еще помучается. Лучше прийти тогда, когда не ждет, когда не ищет встречи». Тихий-тихий голос ледяным звоном отзывался в голове, пока до Чуи не дошло, что это, черт возьми, его собственный голос. Они с Дазаем стояли перед этой сосной-небоскребом, такие жалкие, слабые, разбитые вдребезги — каждый по-своему. Ничтожества перед величием смерти.       Он по-прежнему ненавидел Дазая всем сердцем, но все же не мог сдержать невольного восхищения. В число бесконечных пороков Дазая явно не входила трусость. Он бесстрашно поведал своему заклятому врагу о своей главной слабости, о главной неудаче, которая, несомненно, уже далеко не одну ночь преследовала его в кошмарах. Приказы дьявола он выполнял беспощадно, не жалея даже самого себя.       Чуя не доверил бы Дазаю собственные страхи — боялся рискнуть. Боялся рискнуть, хотя прекрасно понимал, что было уж совсем опрометчиво и глупо предполагать, будто бы Дазаю до сих пор неизвестны все его слабости.       Неестественно повернув голову, от чего уже становилось не по себе, Дазай, не мигая, смотрел на Чую.        — Чувствуешь? — вкрадчиво прошептал он.        — Что?        — Холод…       «Да. И ты это знаешь».