Save me, I'm not fine

      Всё хорошо.       Папа больше не станет катать на плечах и рассказывать истории про братца Лиса и братца Кролика. Он не сможет снова отвезти сына к морю и устроить там настоящий пикник. Мальчик не услышит громкий и раскатистый отцовский смех, не ощутит тот щекочущий восторг, когда сильные руки подбрасывают в воздух и осторожно ловят. Этого всего больше не будет, потому что самого папы больше нет.       Но всё хорошо.       Это ничего, что безостановочно льются слёзы, мешая смотреть, и в земляную, прямоугольную яму, куда летят комья чернозёма, самому хочется прыгнуть к молчаливому и бесстрастному, чёрному ящику. Это совершенно нормально.       Всё ведь хорошо.       Изобретательные издевательства одноклассников, повторяющиеся изо дня в день - это тоже нормально. Дети бывают злые, таков уж бич современного поколения. Уставшая, иногда тихо плачущая по вечерам мама - ничего удивительного, она же работает по восемь часов, ей простительно. Ночные кошмары сквозь холодный пот и охрипшие крики - совершенно типично для ребёнка, перенёсшего потерю близкого человека. Было бы странно, если бы их не было. А так всё в порядке вещей. Всё нормально.       Всё хорошо.

⚜⚜⚜

      Черноволосый и темноглазый малыш Чон Чонгук был замечательным. Крепкий, розовощёкий карапуз с пытливым, внимательным взглядом и особенным талантом научиться чему угодно - золото, а не сын. Мамин помощник, папина гордость. Старательный ученик, прилежный и послушный, немного тихий, скромный, но всё равно очень хороший. И у него всегда всё хорошо. Иначе и быть не может.       В детском саду Чонгук, пусть и был благодушным и любознательным мальчиком, но остальных детей немного сторонился. Не получалось у него с лёту знакомиться и заводить много друзей, легко включаться в любые игры и чувствовать себя непринуждённо в центре всеобщего внимания. Он предпочитал садиться в каком-нибудь из уголков, находить занятие по душе и наблюдать издалека за шумным гомоном и мельтешением ребяческой компании.       Родители и нарадоваться не могли тому, что любое дело, к чему Гук проявлял интерес, у него получалось. Малыш был удивительно быстр и ловок, с охотой и успехом учился читать, на детских утренниках блистал маленькой, но самой яркой звёздочкой с мелодичным голосом и природной пластикой. Ему не требовалось прикладывать много усилий, чтобы овладеть любым навыком или умением. "Далеко пойдёт" - говорили с белой завистью соседи. Но они и представить не могли, какая дорога ожидает золотого мальчика.       За месяц до наступления пятого года, мир Чона у самого важного края дал трещину. И так небольшая семья лишилась главного кормильца - отца. Маленькому Гуку мама Лиен долго старалась объяснить, что существуют на свете болезни, не дающие шанса с ними справиться, подло и молча сжирающие изнутри без всяких симптомов. Долго утешала его, обещая, что папа будет приглядывать за ним с небес, что они справятся и вдвоём. Мальчик очень старался поверить, но видел, как горько и больно было матери, как её глаза блестели отнюдь не счастьем, а губы немного подрагивали. Да и оптимистичные слова не спешили доказывать свою правдивость.       Они не справлялись вдвоём. Мама загибалась на работе, изо всех сил пытаясь обеспечить сына и себя всем необходимым. Платили недостаточно, а нагружали чересчур и слишком. Женщина билась, словно белка в наглухо заколоченном, не имеющем выхода колесе. Жизнь потихоньку превращалась в тихий кошмар, для приличия завёрнутый в подобие определения "нормально".       Спасение пришло в лице представительного джентльмена, Йонсу Пака. Мужчина очень аккуратно, уважительно и красиво начал ухаживать за миссис Чон, совершенно не пугаясь того, что у той был маленький, пятилетний сынишка. У самого в доме хозяйничал семилетний, считающий себя уже почти взрослым ребёнок. Мистер Пак не сомневался, что его отпрыск найдёт общий язык с малышом, ведь Чи всегда светился добродушием и открытостью.       После месяца уговоров Лиен согласилась переехать с сыном в просторный особняк. Такси, с незначительным количеством вещей в багажнике, привезло маленькую семью к кованным, витым воротам. У дверей гостей встречал сам хозяин дома, а рядом с ним нерешительно переминался с ноги на ногу беловолосый мальчуган.       Чонгук, держась за подол маминого платья, очень стеснялся и боялся поднять голову, чтобы посмотреть на чужих дядю и мальчика. Внутренне он немного злился на мать, забывшую папу и так просто согласившуюся жить с каким-то другим мужчиной. В сердце сталкивались и перемешивались обида, ревность, тревога, волнение и страх, не дающие шанса взглянуть на незнакомцев. Мама тоже не спешила подходить к встречающим, оставляя сыну возможность привыкнуть и собраться с мыслями.       Вдруг взор, направленный на собственные ноги, выхватил из обозримого пространства приблизившиеся красно-синие кеды, и совсем рядом раздалось кроткое: "Привет". Чон от неожиданности резко поднял голову и потонул в соседнем, светлом и мягком взгляде. "Меня зовут Пак Чимин, и я буду твоим новым братиком", - добавил Взгляд и протянул вперёд тонкую ручку. Гук отзеркалил увиденное движение, и чужие пальчики пожали его маленькую ладошку. "Чон Чонгук" - проговорила антрацитовая макушка, так как её владелец, застеснявшись, снова спрятал глаза за чёлкой. "Очень приятно, Гукки", - произнёс смеющийся голос, а так и не выпущенную из цепкого плена руку смело потянули, увлекая за собой. Контакт был налажен, образовалась связь, и всё действительно стало хорошо.       Чимин казался другим. Нет, не чужим или чуждым, а просто другим. На его красивом лице удивительно гармонично уживались широкая улыбка и грустные глаза. Чонгук сразу это заметил, видел такие уже не раз у мамы или в отражении зеркала. Печаль, которую физически не скрыть бликами счастья или радости, она особенная. Рождается из-за потери чего-то очень важного, своего, неотделимого. Отпечатывается на дне зрачков и остаётся тлеть там, пеплом смешиваясь с любыми положительными эмоциями. И у ЧимЧима она была.       По внешнему виду и комплекции Пак младший, скорее, напоминал очень красивую, белобрысую девочку с добрыми глазами-щёлочками, пухлыми губами, общей тонкостью и гибкостью фигуры. По поведению - мальчика-одуванчика, мальчика-подсолнушка, мальчика-лето. Но несмотря на свою солнечность, он казался потерянным, заблудившимся и отчаянно не подходящим своими теплотой и мягкостью этому жестокому во всех отношениях миру.       Ещё, у новообретённого старшего брата был, кажется, с рождения в кармане ключик от панциря Чона, вылитого из нерешительности, робости и скромности. С самого первого дня блондин не отлипал от наречённого родственника, всюду таская его за собой. Малышу казалось, что он какая-то плюшевая игрушка, которую старший называл жутко милой, трепал за щёки и старался вообще не выпускать из рук. Но забавно было то, что Гук, всегда немного закрытый и нетактильный, позволял Чимину всё, что тому вздумается, без пререканий и попыток выставить барьеры. Ключик Пака, видимо, был универсальным и идеально подходил даже к самому сложному замку.       Также Чонгук отчётливо помнил, что его старший брат потрясающе танцевал. Для него пятилетнего с навыками а-ля "ловкость кошки, грация - мешок картошки", движения Чи, наполненные плавностью, представлялись настоящим воплощением каких-то запрещённых чар. Каждый раз, когда юный артист показывал дома очередной, сложный, выученный фрагмент выступления, Чон с восхищением ахал и обязательно говорил: "Это так красиво, хён!", отчего в светло-карих глазах вспыхивали довольные искорки, а на губах расцветала широкая, радостная улыбка.       Всё было по-настоящему хорошо: у Гука появилось личное, малогабаритное солнце, которое грело, смешило, не давало скучать и постоянно находилось рядом. Это безумно радовало малыша, умиляло его маму, вот только отец Чимина почему-то не совсем проникся образовавшимися, тёплыми и близкими отношениями. Йонсу вечно одёргивал сына, просил вести себя сдержаннее и не таскаться за черноволосым двадцать четыре часа в сутки. Чадо его просьбам не внемлило, старательно не понимая, почему папа так себя ведёт.       Первый год в школе для Чонгука пролетел незаметно: новые впечатления, занятия, множество других детей, и неизменно всюду ЧимЧим. Старший перенял привычку не отклеиваться от младшего и за пределами дома. Покидал Чона он только на время урока, а потом стрелой нёсся к кабинету первоклашек и по привычке занимал своё обычное место возле мальчика, вешаясь на него, ероша волосы или щекоча пальцами подбородок. Учителя недоумевали от такой сильной привязанности между неродными братьями, но против ничего не имели.       А вот Пак старший явно имел претензии к Гуку, и последний это прекрасно чувствовал. Всегда внимательный, чуткий и бдительный, Чон не раз становился невольным свидетелем разговоров мамы и отчима на повышенных тонах. Блондин, вечно видевший в мире только позитивное и светлое, таких ситуаций попросту не замечал, или не хотел замечать. Мистер Пак всегда очень несдержанно и раздражённо просил мать Чонгука поговорить с сыном, отвадить его от Чимина, и сделать так, чтобы они выглядели как два приятеля, а не как сросшиеся сиамские близнецы. На просьбы женщины объяснить, почему он этого хочет, мужчина начинал бормотать что-то вроде: "Это ненормально", "Он на моего мальчика плохо влияет".       Как, не делая абсолютно ничего вредного или злого, Гук мог плохо влиять на брата, он не понимал, но на всякий случай, чтобы отец не ругался и на своего ребёнка тоже, начал стараться отстранить его от себя. Тот обижался, уходил и подолгу дулся на Чона, виновато глядящего большими, блестящими агатами, но, спустя недолгое время вновь накидывался с обнимашками, говоря: "На этот раз ты прощён". И не важно было, что "этот" можно было смело заменить на "любой".       Так или иначе, месяцы шли, а ничего значительно не менялось: Чи не переставал полыхать пылкой любовью к младшему, сводному брату, а его отец так же устраивал долгие беседы с мамой Чонгука по поводу того, что нужно с этим что-то сделать.       Во втором классе Гук впервые столкнулся со школьными трудностями. Эти трудности выражались в лице нескольких ребят из его класса, начавших задирать других. Мальчик, всегда уважавший понятие справедливости, не захотел присоединиться к формирующейся банде, поэтому закономерно оказался с противоположной стороны баррикад. У Пака в это время возросла нагрузка и количество школьных дисциплин, поэтому ему не часто удавалось навещать младшего.       Однажды, в процессе игры, состоящей из дикого галопирования по дому, с целью избегания ловкого захвата от щекочущих рёбра пальцев, Чон по неосторожности порвал свою рубашку. Чимин надёжно уцепился за её рукав, и шов незамедлительно разошёлся. Печально повисшая ткань явила взору озорных, гречишно-медовых глаз не только округлое чонгуково плечо, но и здоровенный, фиолетовый синяк на нём.       Внимательный взгляд сразу посерьёзнел, и блондин принялся за допрос. Гук же сразу закрылся, будто рак-отшельник, забравшийся в родную раковину, и не проронил ни слова, составляя значительную конкуренцию профессиональным шпионам и агентам ЦРУ. После долгих уговоров Пак младший отчаялся вытянуть из брата хоть крупицу информации, и, закономерно обидевшись, что мальчик не доверяет ему, отстал. Чонгуку тогда очень хотелось сказать, откуда взялась эта ноющая гематома, но он не мог - причина молчания была весомой и цена ей не уступала.       Чимин, как и обычно, вскоре оттаял, но липнуть к Чону перестал. Сказались недомолвка и секреты. Он по-прежнему любил щёлкать младшего по носу, пропускать через пальцы мягкие, вороные пряди, виснуть на чужой руке или плече, бросаться сзади с неожиданным загребанием в объятия. Но в школе беловолосый перестал посещать второклассников во время перемены, а дома иногда находил уединение с книгой или приставкой весьма более привлекательными. Чонгука это не особо устраивало, но зато дышать стало немного легче и спокойнее.       Роковой, переломный момент подкрался совершенно непредвиденно. День был абсолютно обычным: среднестатистическая пятница, когда родители уезжают вечером в какой-нибудь театр или ресторан, а дети очень стараются не перевернуть вверх дном все предметы интерьера и мебели. В этот раз, набегавшись по комнатам и напрыгавшись по диванам в попытках избежать кончины от напольной лавы, вымотанные и жутко уставшие Чи и Гук свалились на кровать первого и, не дождавшись возвращения взрослых, уснули.       После часа совместного сна, Чон выплыл из дрёмы, так как в нос с каждым вдохом забивались чужие, блондинистые волосы, а от горячей руки, крепко обхватившей талию, стало жарко. Ещё не до конца разлепив глаза, мальчик услышал шаги на лестнице и, не придумав ничего лучше, снова притворился спящим. Дверь в комнату осторожно скрипнула, приоткрылась, побыла в таком состоянии несколько секунд и снова тихо захлопнулась. Лестница проводила спускающегося потрескиванием ступеней.       На первом этаже раздались приглушённые женский и мужской голоса, поэтому, не почувствовав никакой тревоги, всё ещё сонный Чонгук спустился на кухню, встретив там снова спорящих родителей. Мама, быстро умолкнув и смахнув рукой с щеки мешающие пряди, отвела сына в его комнату и, немногословно пожелав спокойной ночи, уложила спать. Вроде бы всё по-прежнему было нормально, но слишком уж родное лицо выглядело расстроенным и печальным.       На следующий день Гук проснулся от резкого, громкого звука, донёсшегося из гостиной. Он знал, что это точно был не Чимин, ведь он по субботам ходил на занятия по подготовке к школьным экзаменам. Вдогонку к непонятному звону и глухому удару послышались крики и ругань. Остатки сонливости мгновенно выветрились из головы, и мальчик испуганно, на цыпочках выбрался из комнаты, подойдя к лестнице. Оттуда не было ничего видно, зато прекрасно слышалось, как басом припечатывал все фразы отец брата, а его мама только задушено, со всхлипами что-то отвечала.       Страх липкими ниточками оплёл сердце, а мозг не пробовал даже попытаться понять, о чём друг на друга орут взрослые. Чон сиротливо прижался к перилам и уселся на верхнюю ступеньку, совершенно не представляя, что ему делать. Он впервые застал такой полномасштабный и ужасный скандал, поэтому не мог ничего предпринять и просто ждал, когда катастрофа закончится, и крики внизу стихнут.       Прошедшие с горем пополам тридцать минут показались затяжным кошмаром. Некоторые слова Гук всё таки понимал, и они больно били по сознанию, отдаваясь несогласием и замешательством. То, о чём выговаривал мистер Пак казалось абсурдным и даже сумасшедшим. Как такое вообще могло прийти ему в голову, мальчик не знал.       Наконец, в секундной, воцарившейся в гостиной тишине раздалась звонкая пощёчина, и в коридор перед лестницей вылетела растрёпанная, разозлённая мать. Заметив сына, сгорбившегося на верхней ступеньке будто замёрзший воробушек, с красными глазами и мокрыми от слёз щеками, женщина сначала замерла, растеряв весь свой гневный вид, а потом тихонько поднялась к ребёнку, встав на колени перед ним. "Тише, малыш, всё хорошо", - прошептала она с грустной улыбкой, большими пальцами стирая солёные капли, продолжавшие срываться с ресниц. Заключив в ладони до сих пор испуганное детское лицо, мама поцеловала гуков лоб и затем, легко подняв мальчика на руки, понесла в его комнату.       Посадив Чона на диван, женщина вытащила из шкафа объёмный чемодан с нарисованным на нём железным человеком, и начала торопливо складывать туда вещи сына. Мальчик не требовал объяснений, всё и так было кристально ясно: в этом доме они больше оставаться не могут. Кончилось его замечательное "всё хорошо".       Спустя час Чонгук уже ютился на заднем сидении такси, вжавшись в тёплый, мамин бок. Машина везла их в непонятную, ужасную неизвестность, которая не сулила ничего светлого и счастливого. Но ведь всё было не так уж и плохо. Всё могло быть хорошо?       Новая, маленькая, не слишком уютная квартира. Новая школа с незнакомыми, чужими детьми. Новые проблемы и неприятности.       Несмотря на достаточно спокойный и адекватный характер, отношения с ребятами в классе, куда его распределили, у Чона сразу не задались. Лиен, обрывая все контакты с прежней жизнью, увезла сына в другой город. Район, где ей удалось найти недорогую жилплощадь, был не из благополучных, поэтому и учебное заведение уровнем не отличалось. Добрый, честный и порядочный мальчик абсолютно не вписывался в школьную, разбойную обстановку.       После пары выговоров за участие в драках, в которых Гук скорее отбивался, нежели нападал, маму вызвал директор и популярно объяснил, что такое поведение чревато сначала штрафом, а затем и исключением. Увидев опущенные худые плечи и вымученную родную улыбку совершенно не обвинявшей его ни в чём матери, Чонгук решил, что больше даже повода для малейших волнений не даст.       Драки продолжились, но теперь более правильным их названием стало слово "побои". Мальчик стойко и храбро терпел издевательства одноклассников, упрямо не произнося ни единой жалобы, а малолетние ублюдки, приняв удобные правила для своей тёмной игры, научились бить так, чтобы синяков и ссадин из-под одежды видно не было.       С незаживающими ушибами и редкими, слепящими слезами перед сном, Чон преодолел все школьные круги ада, при этом получив аттестат, где семьдесят пять процентов оценок были пятёрками. Ещё с класса восьмого он начал подрабатывать на первых попавшихся вакансиях - хотелось хоть немного разгрузить маму и отблагодарить за то, что сражалась за сына с жестокой действительностью. Поэтому, поступив в неплохой университет, Гук сразу же устроился продавцом в круглосуточный магазин, помогая тамошнему хозяину по вечерам. Совмещать учёбу с работой было изнурительно и тяжело, но иного пути Чон не видел: мама начала слишком часто болеть, и на покупку лекарств требовались достаточно большие суммы.       Добродушный старичок Квон Сунан, на протяжении тридцати лет владеющий своим простеньким минимаркетом, сразу проникся доверием и уважением к новому работнику, ведь Чонгук никогда не опаздывал, с поручениями справлялся быстро и качественно. Покупатели часто хвалили молодого человека за вежливость и учтивость, отчего грудь управляющего наполнялась настоящей гордостью за своего подопечного, ставшего бездетному, пожилому мужчине почти сыном. Чон, в моменты, когда очередная бабулька или представительная дама рассыпались в комплиментах его трудолюбию, сильно смущался и старался побыстрее от лишнего внимания скрыться, но начальник лишь скрипуче смеялся чужим словам и одобрительно хлопал своего лучшего за все времена работника по плечу.       В университете преподаватели тоже были довольны исполнительным и старательным студентом. Пары Гук пытался не пропускать, задания сдавал в срок, получая за них высшие или выше среднего баллы. Здесь, среди лекций, семинаров и лабораторных у молодёжи не оставалось времени на ненужные конфликты и стычки. Спокойного и немного замкнутого Чона никто не трогал, а он не особо стремился наладить контакт с одногруппниками. Из всех двадцати трёх человек с ним сблизился лишь Ким Тэхён, но в этом не было ничего необычного.       Ходячая машина по налаживанию контактов ТэТэ с первого дня учёбы заметил скромного, несколько отрешённого, а оттого таинственного и интересного, черноглазого парня. Он был обычно одет, вёл себя абсолютно нормально, но Ким видел в нём нечто притягательное, заставляющее обратить на себя внимание и попробовать узнать лучше, пробиться сквозь невидимую, прочную скорлупу. Проблем со знакомствами и общением у Тэхёна никогда не было, поэтому он, с неукоснительностью ракеты, пущенной по намеченному маршруту на орбиту, постоянно садился рядом с Чонгуком, таскался за ним по корпусу, иногда вис на нём, словно коала, или использовал чужие колени как подушку для красноволосой головы.       Поначалу Гук ворчал на незваного гостя, посылал его подальше и надолго, хмурился, когда видел земляничную макушку в толпе, неуклонно двигающуюся к нему. Киму такие отнекивания препятствием не казались, поэтому он и не думал унывать или прекращать стратегический измор дружбой. Постепенно панцирь Чона трескался, откалывался небольшими кусочками, и неугомонный Тэ, помимо усталых взглядов, удостаивался сдержанных улыбок, специально оставленного рядом с собой места на ряду аудитории и настоящей, полноценной беседы.       Он не ошибся: Чонгук оказался вдумчивым, интересным и удивительным молодым человеком, обладающим значительным багажом знаний и умеющим эти знания применять. А ещё, на избирательный, тэхёновский вкус - очень красивым. Широкая, прямая спина с отличной осанкой, сильные руки, подтянутые ноги. Отливающие обсидианом, густые волосы, глубокие, внимательные, агатовые глаза с мириадами звёздных огней на дне, чётко очерченные изгибы губ, прекрасная, заразительная улыбка. Если бы Ким учился на художественном факультете, то обязательно бы такое потрясающее сочетание искусных черт запечатлел на холсте. Он думал, что рано или поздно этому монохромному принцу отбоя не будет от воздыхательниц, но Чона всегда окружал какой-то незримый, но ощутимый барьер, за который смог пробраться только он.       Получив неограниченный доступ к гуковой персоне, ТэТэ начал гулять с ним по торговым центрам, уговаривать на совместные ночёвки с марафонными просмотрами фильмов и нескончаемыми матчами в Овервотч, не отпускать по нескольку часов из библиотеки, где они бились над очередным рефератом. Чонгук даже немного радовался тому, что в повседневной реальности появилось это алое, весёлое, приставучее существо, разбавляющее рутину и прогоняющее опостылевшее одиночество. Щемящая тоска по чужому, тёплому присутствию, которое надёжно затерялось в детстве, пусть и не полностью, но относительно успокоилась, перестала досаждать и тревожить.       Жизнь постепенно приходила в норму, небольшими, вымученными шажками. А потом вдруг решила остановиться, сделать перерыв, присесть и немного отдохнуть. Пока переводила дыхание, напрочь позабыла, в какую сторону двигалась, и где находится то самое "всё хорошо". Пытаясь найти прежнюю тропу, кинулась не туда, не заметила притаившийся у каменистого края обрыв и сверзнулась с него, не успев ухватиться даже за самую хлипкую опору.

⚜⚜⚜

      Чимин не был тяжёлым, совсем наоборот - походил на невесомую пушинку из подушки или куклу, сделанную из самого тонкого фарфора. Он не был неугомонным или по-пьяному активным, что мешало бы его транспортировать. Не махал конечностями, аки ветряная мельница, не испытывал острого желания забраться на перила моста и исполнить на них пару сложнейших, акробатических трюков. Для человека, находящегося под воздействием веществ, преимущественно увеселительного характера, Пак был удивительно тих и адекватен: выжимая из себя всевозможные силы, молча шагал немного заплетающимися ногами и шумно дышал в изгиб чужой, напряжённой шеи. Чонгуку даже казалось, что парень двигается на отработанном автомате, не до конца осознавая, кто и куда его ведёт.       Но блондин прекрасно всё осознавал. И до сих пор не мог поверить, что такое действительно происходит. Что рука, крепко ухватившаяся за талию, хмурое, красивое лицо в непосредственной близости - разглядывай не хочу хочу, конечно же, незнакомый, но приятный парфюм с нотками мяты, кедра и мирта - всё это настоящее. Что невозможный, немыслимый, нереальный человек вполне осязаем и находится рядом с ним прямо здесь и сейчас. Ну, как находится, скорее тащит на себе в неизвестном направлении. И, если уж говорить на чистоту, Чимину было абсолютно не важно, в какую сторону света они держат путь: Чонгуку заочно разрешалось вести его куда угодно, даже к призывно распахнутым воротам Преисподней.       Эти метафорические врата в ад находились не так уж и далеко - Чон снимал однокомнатную квартиру в паре кварталов от известного на весь район клуба "Октагон". Предвидев, что фортепьянный Чим дорогу к своим пенатам ему вряд ли популярно и, главное, правильно объяснит, молодой человек решил, что собственное жильё - идеальный вариант необходимого пристанища. Тем более, что его белобрысая ноша такому решению ни капли не воспротивилась, лишь глупо улыбаясь и хлопая хмельными, чайными глазищами.       Спустя двадцать минут энергозатратного марш-броска в четыре ноги, две из которых ужасно справлялись со своей непосредственной функцией, перед монохромной парочкой выросла неприметная, семиэтажная высотка. Скрежещущий механизмами лифт поднялся на площадку с цифрой пять, выпустив странных пассажиров.       Весь уличный и подъёмный путь продолжался в полной, немой тишине: Пак был на одну половину шокирован и смущён, а на другую - ушёл в экзистенциальную рефлексию, поэтому не проронил ни слова. Гук мог и хотел сказать много чего интересного и гневного по поводу всей сложившейся ситуации, а также её "счастливого" и безответственного участника, но логично полагал, что с выговором стоит подождать до отрезвления последнего.       Оказавшись перед нужной дверью, Чон сгрузил свой живой "заплечный мешок" на расположенную рядом стену и начал искать по карманам ключи. Со стороны ожидающей его, сохранявшей молчаливый обет Алисы раздался характерный "хых". Повернув голову, парень недовольно посмотрел в бесстыдно ухмыляющееся лицо.       - Чего ржёшь? - устало и раздражённо проворчал Гук, безрезультатно бренча ключами, потерявшимися в глубоком нутре пальто.       - Не виделись двенадцать лет, и ты прямо так сразу меня к себе домой приволок, - беззлобная ирония оплела каждое слово, - да вы, мсье Чон, человек дела, как погляжу.       - Не пойму: твоё вот это вот подъёбство сейчас к чему?       - Просто очень рад тебя видеть, - и ведь правда. Чистая, неподкупная. С иронией, конечно, но из-за банального волнения, а не стремления разозлить или задеть.       Чонгук с сомнением вгляделся в честные, пусть и немного затуманенные, янтарные глаза и с сожалением произнёс:       - Я тоже. Но был бы рад ещё больше, если бы нашёл тебя где-нибудь в другом месте, да где угодно, но не в подворотне клуба, обдолбанного до галлюцинаций из детских книжек.       Упрёк прозвучал настолько явно и горько, что Чимин подавился им, замолчал, сжав губы в линию, и принялся увлечённо исследовать взором носки своих чёрных туфлей, пока найденные ключи проворачивались в замке.       Вот и поговорили.       Небольшая, почти не обжитая квартира встретила пришедших запахом кофе и лёгким сквозняком, прогуливающимся по коридору. Уже привычными движениями, очень по-хозяйски Гук втащил несопротивлявшегося Чи внутрь, позволив кое-как оставить обувь возле коврика для ног, и разместил его на диване в единственной комнате.       Остаточный алкоголь и почти выветрившийся наркотический эффект расползлись по венам жуткой усталостью и сонливостью. Почувствовав под собой мягкую поверхность, тело вознамерилось немедленно всю её занять, угнездиться в позе беззащитного эмбриона и отойти в режим сбережения и восполнения энергии. Даже заметная дрожь от прохладного, ночного воздуха, набравшегося с лихвой через открытое нараспашку окно не вызвала закономерного дискомфорта.       Негромкие шаги, путешествующие по ограниченному квартирному пространству, блондин слышал сквозь толщу накатывающей дрёмы, поэтому не собирался отслеживать и акцентировать на не мешающих звуках излишнее внимание. Однако, они, раздавшись откуда-то издалека, стихли совсем близко, и на озябшие плечи опустился пушистый, до кошачьего мурчания тёплый и чертовски нужный плед.       - А можно... - начал было просить уже сонный, охрипший голос, но его тут же прервали.       - Сейчас принесу.       Чонгук снова скрылся в коридоре, через несколько мгновений вернувшись оттуда с подушкой.       - ЧимЧим, голову подними, - терпеливая просьба раздалась над белошоколадной макушкой.       Под всё же оторванный от велюрового покрытия, гудящий котелок, в котором мозг уже практически окончательно отключился, положили тканевое, наполненное пухом облако. Пак хотел было озвучить ещё одно обнаглевшее желание, но в следующий момент поверх пледа накинули ещё и одеяло. "Помнит" - с тянущей и щемящей нежностью осветилось в голове понимание, перед тем как сознанием окончательно завладел сон.       Без раздумий отдав единственное лежачее место и все имеющиеся для ночёвки предметы, в числе одного спального комплекта и дополнительного укрывного материала, Гук, уставший и тоже почти засыпающий, осторожно захлопнул окно и свалился в кресло, размещённое в углу, напротив дивана. Согнувшись в несуществующий иероглиф, дабы принять хоть немного приемлемое для отдыха положение, он ещё раз оглядел зарывшегося в махровые недра своего гнезда "птенца" и со вздохом прикрыл глаза.       Ну что поделать, если Чимин по ночам вечно мёрзнет не может уснуть без нескольких одеял? Правильно - ничего не поделать.